Помоги проекту - поделись книгой:
– Это был морок, Нариндол, – договорил за него Тингрил. – Зло отступает, чтобы снова напасть. Ты жаждал отдыха, торопился снять доспехи. Она воспользовалась твоей усталостью, чтобы навести чары. Счастье, что ты побрезговал тайным бегством. Теперь у тебя есть надежда. Чары будут развеяны. Слушай.
Поющего Тингрила никто бы не уподобил Человеку, самый голос его словно принадлежал кому-то из героев древности, словно пели звезды и черные скалы. Никогда прежде Нарендил не слышал этой песни, но тут же в нем проснулось давнее воспоминание. Яркое солнце в лесной траве, крошечные белые цветы под ногами, и знакомый голос: «…Они нападают в чаще и высасывают кровь…», и нельзя поднять глаза, чтобы не показать страха. То были черные дни, когда каждый спрашивал сам себя, удастся ли ныне отразить натиск, и ответа никто не знал… Теперь, как тогда, он заново прощался с чем-то, что, казалось, не могло его покинуть. Ужас и удивление превозмогали скорбь – так воин видит на земле руку, отсеченную клинком, и уж потом ощущает страшную боль в обрубке.
Нарендил понял, что слышит плач по себе самому. Ни слова в песне не было о нем, но это он скакал на горячем коне во весь опор, а тот, кто тихо стоял и глядел ему вслед, безоружный, одинокий, обреченный, тоже был он сам, Нарендил, Нариндол Рыжий, эльф Сумеречья. Ты потеряешь свою сущность, говорил он себе. Ты утратишь имя, ибо некому будет окликнуть тебя. Ты не увидишь более ни матери, ни родного дома. Ты перестанешь быть Эльфом, забудешь и речь, и музыку, из памяти твоей уйдет жизнь и она обратится в пыльную книгу. Ты ничего не получишь взамен, и ты вечно будешь скитаться, лишенный облика, подобный тени, что ищет дорогу в Мандос… Он и сам уже готов был плакать по себе, как по ушедшему другу. Рушился мир, который носит в своей груди каждый из обитателей Арды. Сгинул навеки тот, кто пел о Дагор-нуин-Гилиат и об оружии нолдор. Нет больше того, кто за час до рассвета, в молочном тумане срезал кинжалом синие ирисы у запруды Эйфель Даэн. Нет того, к кому прилетал зимородок. Нет того, кто после первой битвы в Бурых Землях сложил боевую песню на Всеобщем языке, а наутро услышал, как ее распевает бородатый копейщик из войска Эсгарота… Больно было вспоминать все это, но вдруг он узнал, что расставание не произошло наяву. Плакать не о чем – это только песня. Стоит ей закончиться, и призрачный Нарендил, подобный тени Мандоса, исчезнет без следа… И тут он снова увидел, как поблескивают мокрые стены в темной пещерке. Хаштах по-прежнему сидела прислонившись к камню и запрокинув голову. Он заглянул ей в лицо и понял, что она мертва.
– Нет! – громко сказал он и вскочил на ноги. Песня была прервана. Молчание Тингрила требовало ответа.
– Кто снимет чары с нее? – как в бреду произнес Нарендил. – Она говорит, что это я зачаровал ее. Я должен вернуться к ней.
– Я не могу тебе запретить, – сказал Тингрил, не трогаясь с места. – Мы не на войне.
– Поэтому я уезжаю тотчас же, – отозвался Нарендил. – Я беру свой мешок, свою долю еды и Рамиона. Когда вы вернетесь в Сумеречье… не говорите моей матери правды. Скажи, что я взял в жены женщину из горных Людей и не смог вернуться. Скажи, как сочтешь нужным. Отдай ей этот перстень. (Предводитель даже не повернул головы, и Нарендил бережно положил перстень на землю.) Прости, о Тингрил. Я ухожу.
– Как я предстану перед Марвен? – глухо выговорил Тингрил.
Следующего движения Нарендил не заметил. Он не успел понять, что произошло. – Перед его глазами вспыхнуло огненное колесо – меч, в котором отражалось пламя костра, очертил страшный круг и замер. Тингрил стоял у него на пути, с мечом, готовым разить.
– Я не могу приказать тебе остаться, Нариндол, – голос предводителя был молодым – ни усталости, ни скорби не звучало в нем, а только неистовый гнев. – Зато я могу не дать тебе уйти. Нет, кинжал не послужит против моего клинка. Если ты уйдешь с дочерью Проклятых, она тебя погубит. Здесь и сейчас – клянись, что оставишь свой замысел, или я убью тебя.
Смерть подошла вплотную. Нарендил знал это по особой ясности, которую обрели прошлое и настоящее, – словно он прочел последние строчки книги.
– Я выбираю скорую гибель, – внятно сказал он. – Прощай.
Он заставил себя выпустить рукоять кинжала и шагнул вперед. Прощай, Дева Орков, мысленно говорил он. Прощай, век бы нам не встретиться в этой долине, невидимой Эру. Он не зажмурился, когда свистнул разрубаемый воздух.
Коротко вскрикнул Тингрил. Ужасный меч лежал на земле. Нарендил был жив – боль ударила в плечо, и быстрая кровь уже текла за пазуху.
– Нет. Это было безумие, – едва расслышал он, прижимая ладонь к ране. – Я не сделаю этого. – Тингрил поднял голову и громко крикнул четырем эльфам, с луками и мечами бегущим к костру: – Слушайте приказ! Я отпускаю его! – И затем сказал Нарендилу:
– Уходи.
Нарендилу перевязали рану. К седлу Рамиона приторочили мешок. Никто не задавал вопросов, не произносил слов прощания. Молчал и сам Нарендил, стараясь превозмочь тоску, что терзала его. Только под конец он обернулся к товарищам и сказал:
– Прощайте.
Эльфы стояли молча, ни единым словом не желая проводить его. Но кто-то крикнул, когда Нарендил, ведя Рамиона в поводу, уже одолел половину спуска, – чей голос, не понять было:
– Прощай, Нариндол!
В пещерке было очень тихо – никаких звуков, кроме назойливых капель. Маленькая фигурка скорчилась у дальней стены. Нарендил остановился, пораженный внезапным ужасом. Потом рванулся к ней, схватил за плечо, позвал. Она была жива, но без памяти – и так долго пролежала на холодном камне, что сердце билось едва-едва. На руках у эльфа она мало-помалу отогрелась и пришла в себя. Открылись и блеснули глаза.
– Ты пришел, – сказала она. – Ты живой, Нарендил. Я подумала, что тебя убили.
– Ну что ты, звездочка, – ласково, будто успокаивая ребенка, сказал Нарендил. – Никто не мог меня убить. С чего ты вздумала такое?
– Всех можно убить, – убежденно сказала Хаштах. – Вот и кровь у тебя. Я чую.
– А, кровь… Но она уже остановилась. Это неглубокая рана. Пойдем, конь ожидает нас внизу. Нам больше нечего здесь делать.
Одежда рослого эльфа была, конечно, велика для Хаштах. Нарендил проколол кинжалом новую дырку в поясном ремне, а орка сама ловко подвернула рукава куртки и штанины. Носить чужое ей было не впервой, а красота и благородство осанки, похоже, мало ее заботили. Сложнее было другое: многие лиги им предстояло проделать верхом, Рамион же был боевой конь, и он хорошо знал, кто такие орки. Как ни успокаивал его Нарендил, он дрожал и всхрапывал, едва Хаштах подходила ближе, чем на пять шагов. По всему было видно, что нелегко будет убедить его нести такую всадницу.
Нарендил не торопился, уговаривал коня без нетерпения и злобы. «Что поделаешь, уж если квэнди не желают нас видеть, вся надежда на кэлвар, верно, друг?» В орочьей деревне опять смердели навозным дымом очаги. С дымом доносились дикие визги и многоголосый сиплый рев – видно, поганый Магорх решил вознаградить себя за неудачу.
– Не жалко оставлять деревню? – спросил эльф, но сам же и понял бессмысленность вопроса.
Наконец Рамион примирился с прихотью хозяина, встал смирно и только косил глазом. Нарендил подозвал Хаштах.
– Подойди, не бойся – Рамион согласен тебя везти. Залезешь сюда? – он похлопал ладонью перед седлом.
Хаштах тут же ухватилась за луку и подпрыгнула, оттолкнувшись здоровой ногой. Нарендил и помочь ей не успел, как она уже лежала поперек холки.
– О, да ты молодец. Теперь садись, – он подставил ей под ступню ладонь стремечком, но она удивленно глянула на него, изогнув шею.
– Куда садиться?
– Ты когда-нибудь ездила на лошади?
Удивление перешло в оскорбленную гордость:
– Много раз ездила! Ты привязывай крепче!
Значит, так подобает леди орков ездить верхом – притороченной к седлу, словно мешок.
– Ну нет, это не годится, – сказал он вслух. – Ты садись, как я сяду, только впереди, поняла?
– Я сяду как воин? – с восторгом спросила орка.
– Как воин, – улыбнувшись, подтвердил эльф. – Вот так.
– Высоко получилось… – Хаштах вцепилась в гриву. Рамион встревоженно затоптался и задергал кожей. – Ты меня все равно привяжи.
– Обязательно привяжу. А ты не ерзай, сиди спокойно.
Он вскочил в седло и тронул поводья. Рамион пошел шагом, цокот копыт подхватило эхо. Достигнув места, где ручей сворачивал в ущелье, Нарендил пустил коня рысью. До рассвета было еще далеко, но звездная ночь не темна для эльфийских (и орочьих) глаз. Рамион, хоть его и тревожила непривычная ноша, повиновался каждому движению хозяина. Звериный гомон деревни остался позади, разбившись о скалы. Зато ясно раздавалось в ущелье пение эльфийского лагеря. Эльфы, которых Нарендилу не суждено было вновь увидеть, пели «Сказание о Феаноре» – то, что он любил более всех. Это было истинным прощанием. Он поискал глазами Звезду Эарендила – должно быть, стена ущелья скрывала ее.
Но вот оно перешло в широкую тропу, на которой могли бы разминуться два всадника. Тропа постепенно поворачивала на запад. Рамион ускорил бег, и его гриву поднял ветер. Орка посмотрела на Нарендила, запрокинув голову. Глаза ее светились.
– Можно, я визгну?
– Не надо, коня испугаешь. Лучше спой.
– Тоже испугаю, – подумав, ответила Хаштах.
– Тогда смотри вперед, – Нарендил показал рукой. – Это плывет корабль в небесных водах, и у того, кто правит им, – Сверкающий Камень…
Так началось путешествие эльфа и орки. Более месяца скакали они вдоль западных склонов Мглистых гор, из Эрегиона в земли Дунгара. Нарендил не пожелал ни возвращаться в Сумеречье, ни просить убежища в Дольне. Он выбрал путь на юго-запад. Быть может, его вела смутная тяга к Морю – горные хребты рано или поздно вывели бы их на побережье. Быть может, они попросту искали тепла, следовали не за Звездой Эарендила, а за солнцем. Ночами бывало так холодно, что путники поневоле останавливались и разводили огонь.
На первом же привале, когда эльф и орка сидели у чахлого костерка, вдвоем завернувшись в подбитый мехом плащ, Нарендил принялся осторожно расспрашивать Хаштах о ее талисмане. Он не забывал о словах Тингрила. Орка охотно и даже весело призналась, что Белую Руку она украла в лагере уруков, в ночь, когда сбежала от сотника. Не у самого сотника, а у его дружка, «тоже падали», который спал рядом с ним:
– Он упился вина и тамошнего пива, – рассказ о давнишней удаче доставлял Хаштах удовольствие, глаза ее сверкали, – и не мог встать с места даже по нужде. Я подошла сзади и сняла цепочку у него с шеи, и смеялась. Ух и ревел он, и злился, что не может меня поймать. А когда проспался, пошел вместе с сотником в тот лагерь, за мной. Ну, и с ним было то же, что с тем, – копье воткнули в брюхо.
– И с тех пор ты носишь ее?
– Да, – сказала Хаштах и нежно провела пальцем по золотой сетке. – Я сперва думала ее обменять на хлеб или мясо, а потом пожалела. Даже нарочно цепочку завязала, чтобы не снималась.
– А почему ты так решила? – спросил Нарендил. – Или тебе не хотелось есть?
В ушах у него звучал голос Тингрила: «Вспомни, кого Проклятое Племя называет Белой Рукой!.. Она может и не ведать, в чем сила талисмана… Она может и не ведать…»
– Еще как хотелось! – с сердцем воскликнула орка. – Только… еда, ее съешь – и все, ищи новую. А если я Белую Руку отдам, у меня такой штуки уж больше не будет. Она такая… Ну, как ты говоришь – она меня любит.
Вот поэтому Нарендил не посмел просить ее снять украшение. Будь это в самом деле приворотный талисман Курунира, или просто единственная красивая вещь, какой обладала орка, не знавшая самого слова «красота», – ясно, что Хаштах его возненавидит. Он положил себе не думать об этом до поры, избегал даже задерживать взгляд на Белой Руке. Если здесь и вправду были чары (во что он, вопреки предостережениям, не верил всерьез: не сауронову слуге принадлежала такая рука), они оказались слишком искусны и сильны, чтобы бороться с ними.
Припасы в мешке кончились на шестой день. К тому времени путники уже достигли Эрегиона. Мглистые горы отдалились, подернулись дымкой, и только их длинные тени, как продолжение ночи, перед восходом тянулись над землей – в самый холодный час, пока солнце не сверкнет из-за вершин. Впрочем, в землях Эрегиона было много теплее, чем в горах. Падубы простирали ветви над лощинами, серые камни скрыла тонкая высокая трава. Стали слышны птичьи голоса, а в кустарнике, что карабкался на склоны, начали попадаться звериные тропы. Но ни эльф, ни гном не прокладывали здесь дорог с незапамятных времен. Только звери и птицы, едва смерклось Багровое Око, вернулись в доселе пустынный край. Теперь здесь вновь была неплохая охота, а в рощах хватало грибов и ягод.
Нарендил не решился надолго остаться в Эрегионе. Зима в предгорьях суровая, а жилища без топора не выстроить. Дальнейший путь пролегал через дунгарские степи – а там издавна плохо с пищей и водой. Поэтому они задержались ровно настолько, чтобы накоптить мяса и налущить орехов в мешки.
Им пришлось остановиться на открытом месте – Хаштах боялась падубовых рощ. Каждый раз, когда они ехали среди деревьев, орка тесно прижималась к Нарендилу, вцеплялась обеими руками в край его плаща и мелко дрожала. Ее дикий взгляд так и метался из стороны в сторону, вверх и вниз, стараясь схватить каждое движение леса, – а лес раскачивал ветвями, листья шелестели, пятна света кружились и дрожали повсюду, и что-то шевелилось в кустах, и кто-то кричал тонким голосом… Еще хуже было ночью. Послушавшись Нарендила, Хаштах сворачивалась клубком, натягивала на голову плащ и засыпала. – Но стоило ветерку прошуршать в кронах, она подскакивала со страшным криком и опрометью бежала, хромая, куда ноги несут. Ночной лес казался ей пещерой, шум ветвей над головой – близким обвалом или наводнением, а может быть, какой-нибудь иной, ужаснейшей напастью, о которой не ведают в Верхнем Мире. После того как ноги занесли перепуганную орку в заросли ежевики, Нарендил не неволил ее приближаться к деревьям.
Здесь начались тяжелые дни для обоих. Беглецы остановились и посмотрели друг на друга. Эльф увидел орку, орка – эльфа, и пророчества Тингрила стали сбываться. Трудно выбрать имя для тех дней – тоска, отчаяние, одиночество и страх одиночества, предчувствие гибели… Отпустив тетиву и услышав, как хрустит валежник под падающей ланью, Нарендил искал рог у пояса – и вспоминал, что охотится один, и не будет веселого пути домой, с добычей за плечами, и никто не ждет его, кроме маленькой неразумной орки. Нет для изгоя ничего страшней, чем первые дни изгнанничества. Нарендил видел сны: Сумеречье, дом, друзья, охота принцев, песенные турниры, путешествие на ладьях к Эсгароту… Порой он во сне забывал о яви; но чаще вздыхал, метался, бредил на родном наречии, и взгляд Хаштах прерывал его сон – пристальный, ничего не выражающий взгляд дикого зверя.
Как пойманный зверь, мучилась и она. Путы, наложенные эльфийскими чарами, оказались тяжелы для орки. Нарендил надолго запомнил день, когда она в первый раз меняла ему повязку на плече. Увидев открытую рану, она безудержно расплакалась и едва смогла связать концами полотно. Нарендил попытался утешить ее, уверял, что ему не больно и что скоро не останется и следа, но вдруг Хаштах оттолкнула его и бросилась ничком на землю, колотя кулаками и жутко рыча. Насилу-то он понял из ее бессвязных выкриков, что она считает себя околдованной. Удар, нанесенный не ей, причиняет ей боль – это ли не эльфийские козни?! Ну ничего, проклятые эльфы еще поплатятся… И Нарендил поплатился сполна. Кто сочтет, сколько мерзких и злых орочьих выходок пришлось ему снести, прежде чем Хаштах смирилась со страшным унижением? Но странное дело, пока он нянчился с разъяренной дочерью Мордора, отступала и его тоска, глаза снова видели солнечный свет. Словно создавалось что-то взамен утраченного. Казалось бы, нелепо и предположить подобное – но ведь и само солнце было когда-то всего лишь заменой утраченному свету.
Был, наверное, и такой час, когда слезы текли по его щекам, и орка вытирала их ладошкой, но никто, кроме оленей, лис да соек, этого не видал.
Когда они снова двинулись в путь, – а было это в начале сентября, – Нарендил, сперва посмеиваясь, а потом все привычнее и серьезнее, стал называть свою спутницу «Мелайне» – так дочь Мордора выговаривала квэнийское «люблю». Хаштах с радостью откликалась на прозвище, да так оно за ней и осталось. И то сказать – горделивый вызов, что слышался в квэнийских корнях нового имени, как нельзя лучше подходил к ее нраву. Нарендил не знал и не узнал никогда, что в одном из Людских наречий «Мелайне» означает «Черная»[7].
На равнинах Дунгара их поджидали новые испытания. Мелайне внезапно заболела: то ли степные ветры принесли заразу, то ли проснулась старая хворь, которой прежде не давал вырваться наружу страх маленькой орки, окруженной врагами. Беда пришла ночью. Обыкновенно просыпались они под звездами и тут же продолжали свой путь. Ночь любили все трое, считая коня, темноты не страшились, но привыкли бодрствовать днем – когда орки прячутся по норам. Поэтому ехали с рассвета до заката, а там уж искали место для ночевки. Спали они по-прежнему под одним меховым плащом – ничего теплее не было в их имуществе. Нарендил проснулся от близкого жара, Мелайне была горячая, как камень в очаге. Скоро началась лихорадка. Орка в беспамятстве просила воды, и что толку, что Нарендил понимал ее – пить-то в степи было нечего, воду в бурдюке надлежало беречь. Пришлось повернуть на восток. У маленькой речушки, стекающей с гор, они остановились. Жар спадал и начинался вновь. Мелайне так ослабела за какую-то неделю, что едва приоткрывала огромные глаза, потемневшие от болезни. Нарендил излазил все скалы вокруг, ища подходящие травы, но то, что он находил, мало помогало. Он пытался передать Мелайне часть своих сил, но жар пожирал все, истощая обоих.
Наконец в степи появилось кочующее племя. У лекаря-колдуна отыскалось нужное снадобье. За флягу с зельем и котелок тушеной козлятины Нарендил отдал ему свой кинжал. Эльфийская сталь и берилл на рукояти, вероятно, превышали по настоящей своей цене все достояние пастухов-кочевников, но колдун, узнав болотную лихорадку, назначил мену – и выбирать путникам не пришлось.
Хворь отступила через несколько дней. Приступы время от времени возобновлялись, но между приступами Мелайне могла держаться на лошади. Нарендил давно понял, что до Моря им не добраться – зима близилась, да и что им было делать у Моря?.. И они не свернули на запад от южной оконечности Мглистых гор, а отправились в земли Рохана. Там они и остались – в еловом лесу к северо-востоку от широкой долины, разделяющей Мглистые и Белые горы. Долиной проходил Южный тракт. На западе бурьяном цвели пожарища Изенгарда, а с востока подступал Фангорн – Энтов Лес, о котором пели в Сумеречье.
С тех пор как окончилась Война, Лес двинулся на запад, год за годом расширяясь, вбирая в себя угрюмый ельник, спускавшийся с горных склонов, молодой порослью заполняя Пустоземье. Лес, под сень которого вошел Нарендил, еще не сомкнул свои кроны с кронами Фангорна, но этому предстояло случиться вскоре – прежде, чем уйдут Люди, помнящие дым над Изенгардом. Фангорн был совсем близок, едва ли в пяти роханских милях. Песни оказались правдой – все здесь дышало баснословными временами Предначальной Эпохи, светлейшим сном эльфийского народа. У Леса были Хозяева более могущественные, чем роханские лесничие. Эльф присягнул бы им, если бы они нуждались в его службе. Но в этом поистине дивном лесу, где буки и вязы сменяли ель, как полдень сменяет утро, Нарендил мог только смиренно просить дозволения остаться возле его границ.
Сперва это казалось несбыточным – из-за Мелайне. Теперь было иначе, чем в Эрегионе: тамошний лес не понравился ей, а здесь – она не понравилась Лесу. Она испугаться-то не успела – тяжелая усталость наползла, как болотный туман, было трудно дышать и клонило в сон. Нарендил много слышал о ненависти Пастырей Дерев ко всему племени орков, но слышал он и то, что Энты мудры и справедливы. Он надеялся, что орочья кровь простится беспомощному созданию, не убившему ни одного дерева. Должно быть, так и случилось – на третий день сонная одурь слетела, как и не было ее. Мелайне проснулась на крошечной полянке, возле ручья, и в небе над ее головой, словно зеленое облако, распласталась ветка бука.
– Нарендил.
– Да? – он, конечно, был подле нее.
– Я болела?
– Ты крепко спала. Жара не было.
– Есть хочу. У нас есть мясо?
Мясо еще оставалось. Мелайне уселась, скрестив ноги, на ложе из сухого мха, нож в ее руке ловко отрезал куски вяленой оленины. Жуя, она озиралась по сторонам с видом вовсе не сонным.
– Что это за место?
– Это Лес Энтов. Мы можем здесь остаться, если захотим…
Он не договорил. Мелайне ахнула и, выронив нож, схватилась за шею.
– Вот она, не волнуйся, – Нарендил отдал ей Белую Руку. – Цепочка перетерлась – я ее укоротил и сделал застежку. Держи.
Он говорил почти что правду. Когда Мелайне уснула и он впервые взял в руку ее талисман, то действительно нашел в цепочке звено, готовое сломаться, – возле того места, где она была завязана в узелок. Стоит легонько дернуть, и цепочка порвется. Нарендил понял, что должен это сделать, едва сон начал одолевать Мелайне. Лес показал свою силу. Значит, Белую Руку нужно снять, ибо сильнее, чем орков, Энты Фангорна ненавидят лишь Курунира, их хозяина. И по сей день корни Леса грызут камни его разрушенной твердыни, всего в нескольких десятках миль от этой лужайки. Изенгард лежит в руинах, и трава оплела отбитые пальцы Белой Руки – но тем страшнее будет гнев Энтов для того, кто вновь принесет сюда этот знак. Если это действительно знак…
Все же он не сразу осмелился разорвать цепочку. Что случится затем – проснется ли Мелайне, обратят ли Энты свой гнев на него, Нарендила… и кто сейчас спит перед ним: его больная любовь или гнусная орка? Может быть, Тингрил был кругом прав, и только неверно ударил мечом. Тогда останется одно – исправить его оплошность…
Но ничего не случилось. Ни тени, ни вспышки, ни холода, ни жара, ни шороха в чаще, ни ватной глухоты. Мелайне мирно спала, пятна света дрожали на ее лице, но само лицо ничуть не изменилось. Нарендил по-прежнему видел эльфа, изнуренного, но не сломленного жестокими испытаниями. Безделушка, оправленная в золото, лежала на его ладони. И не будучи Магом или Высоким Эльфом, Нарендил мог поручиться: никаких магических сил в ней не было, или они сгинули давным-давно. Ничего темного, ничего связанного с обладанием, властью… Разве смутная мысль или тень чужого воспоминания. Воистину, эта вещица как нельзя лучше подходила для того, чтобы испытать его собственные чары. Нарендил осторожно провел пальцем по ячейкам золотой сети. Мелькающие видения мало-помалу замедлялись и становились отчетливей. Сумерки над равниной, замерзающий дождь, теплая тень слева… Темнота, наполненная еле слышными звуками… Град ударов, приближение отвратительной смерти… Все это принадлежало Хаштах, дышало ее дыханием и двигалось ее движениями. Другие картины эльфу совсем не удавалось удержать, слишком гадко было присутствие орка – не иначе, того самого урука, прежнего владельца Белой Руки, или нескольких таких же. Внезапно видение стало ясным: багровая пыль в небе, горы у горизонта, и внезапный тусклый блеск вороненой стали у самых глаз… Нарендил чуть не выронил талисман: это было почти наяву, не чета всем предыдущим образам, что таяли не успев возникнуть. Но он уже опять ничего не видел, все исчезло, рассыпалось. Сколько он не всматривался, видение не вернулось. Почему-то ему представилось лицо матери. Марвен Рыжая глядела мимо него, на голове ее был венок из белых лилий, но в глазах – смертная тоска, которой он пуще всего боялся ребенком. Голос Марвен пропел:
Нарендил утер пот со лба. Могло ли это быть? Багровое небо над Бурыми Землями – явь, которую помнит он сам. Но никогда ему, благодарение Валар, не случалось биться пешим и без шлема. Те шесть стихов – мать и вправду пела эту странную песню, теперь ему казалось непостижимым, что он мог так надолго забыть ее. «Моей руке не уберечь…» Он дивился своей слепоте. Белая Рука не была рукой Марвен, как узор на его одежде – не листва живого плюща. И все же сходство таково, что ошибиться нельзя. Рука, что пришивала оторванную застежку к его куртке, замешивала тесто для лепешек, вертела веретено и бережно поворачивала колки арфы – она и послужила моделью для мастера. И значит, тот, с кого сорвали цепочку грязные лапы орков, был его отец?
Видение может и лгать. Но что тогда означает это сходство? Нарендил знал, что угадал верно. Чья была воля в том, чтобы талисман не спас своего хозяина и в конце концов оказался на шее у маленькой орки, и может ли кара превратиться в милость – спрашивать бесполезно. Нарендил и не спрашивал. В те два дня он навсегда излечился от мучительных сомнений.
То, что было потом, могло показаться чудом. Мелайне полюбила Лес. От ее страхов тоже не осталось и следа, словно она всю свою жизнь провела здесь, а Мглистые горы, война и орочьи орды просто-напросто приснились ей вот на этой полянке. Словно Лес и вправду был ее родным домом, а прошедшие годы – годами плена.
Как-то раз, когда они лесными тропами пробирались на восток, Нарендил заметил молодое деревце, надломленное кабанами. Он срубил дубок ударами ножа, очистил от коры и выгнул для Мелайне лук, поставив на него запасную тетиву. Лук получился небольшой, но хозяйке по росту – упираясь одним концом в землю, другим доставал ей до плеча. Мелайне стала отличной охотницей, как только привыкла к новому оружию и усвоила, что стрелу, в отличие от камня, сносит ветер. Подобной спутницы не постыдился бы сам Оромэ – она била стрелой так верно, как другому не ударить кинжалом.
Однако под сенью Леса от зимы не спасешься. Надо было подумать о жилье. К западу, у заброшенной горной дороги, что вела когда-то в Изенгард, было немало елового сухостоя. Из него-то Нарендил и выстроил дом. Рассказывали, что ему помогал роханский лесничий, имя которого называли по-разному: то Теодмунд, то Йовайн (оттого, наверное, что несколько лесничих сменилось, пока Нарендил и Мелайне жили в Рохане). Ничего не известно о том, почему он не изгнал из пограничного леса подозрительных чужаков, а, напротив, оказал им покровительство. Можно лишь догадываться, что ему пришлось по сердцу: эльфийская ли кровь Нарендила, охотничьи ли замашки Мелайне, подходящие скорее ловчему королевской охоты, чем юной девушке, или все это вместе… Но с первых дней у границ Рохана лесничие и охотники были им друзьями.
Дом стоял в лесу, милях в пятидесяти от Южного тракта. Был он невелик, и ничем бы не отличался от сторожки лесничего, когда бы из боковушки не тянуло дымком и не доносилось звонкое постукивание металла о металл. Спокон веков Дивный Народ не гнушался кузнечных ремесел: отковывать, чеканить и шлифовать не менее пристало эльфу, чем петь и слагать стихи. Нарендил не знал секретов эльфийской стали, лишь слегка был знаком с резьбой по камню, но считался в Сумеречье искусным чеканщиком. Конечно, и самого искусного из его сородичей многократно превосходили в мастерстве гномы Одинокой Горы, и смешно было бы тягаться с ними всерьез. Зато эльф умел изобразить в металле зверя и птицу, которых мастера, живущие Под Горой, видали разве что жареными, на пиршественном столе, если видали вообще. Разглядывая его изделия, гномы ворчали себе в бороды, что молотком стучать – это, само собой, не то что песни в лесу распевать, но глаз у певуна верный, тут не поспоришь…
Еще до наступления зимы Нарендил вместе с Мелайне отправился в Эдорас. Он продал перстни, сбрую Рамиона, даже меч, заменив его обычным, местной ковки, и купил инструменты и меру серебра. Через месяц он снова навестил столицу и вышел из первой же лавки с полным кошелем золота. Половину они тут же потратили на конской ярмарке. Живя в Рохане, смешно ездить вдвоем на одной лошади. Для Мелайне купили маленького гнедого конька.
Нарендилу было в радость ремесло, к которому он вернулся впервые после падения Врага. Долгие годы, пока Завеса Тьмы тянулась к сердцу Сумеречья, он не прикасался к чекану и молоточку. Да и потом, среди праздников и песен, как-то не находилось часу, или не хватало охоты. Зато теперь кубки и кружки, запястья и серьги, пряжки и подвески веселили его сердце, как никогда раньше. Лунным светом наполнялось серебро, и тенями проступали в нем птицы, звери и травы. Олени склоняли ветвистые рога, лисы пробирались сквозь высокий папоротник, хмель обвивал высокую чашу, цепляясь кручеными усиками за ее края… Работал Нарендил небыстро – без подмастерий, и все же слава эльфа-чеканщика из западных лесов разнеслась по Рохану в первый же год.
С тех пор не было надобности искать купцов-перекупщиков – они являлись сами, званые и незваные. Несколько раз в год Нарендил и Мелайне наезжали в Эдорас, купить еды, одежды и всего, что душа пожелает. Народ на улицах и в лавках с боязливым удивлением разглядывал странную пару: высокий рыжеволосый эльф – и маленькая женщина нездешнего и недоброго обличья, оба в одинаковых зеленых одеждах. Уступив просьбам Нарендила, Мелайне отрастила волосы и стала заплетать их в косы. Но одевалась она по-прежнему в мужское платье, а длинный подол находила нелепым и неудобным.
Орка не изменила зеленым штанам и тогда, когда всерьез взялась за немудреное хозяйство в лесном домике. Стряпня ее оказалось не столь отвратительной, как можно было ожидать, вот только травы и коренья она сыпала в еду безо всякого понятия. Нарендил сперва отпускал шутки, когда его удалая охотница сбрасывала плащ, закатывала рукава и шла замешивать опару – уж очень забавна была хозяюшка в штанах и куртке. Но хлеб получался не хуже, чем у домовитых роханских крестьянок, и он перестал насмехаться. Если же хозяюшка слишком поздно возвращалась из лесу – ужинали чем придется, запивая водой.
Это случилось, когда Нарендил и Мелайне встретили в лесах Фангорна свою третью весну. Наступил май, дороги высохли, и вновь стало возможно побывать в Эдорасе. Они выехали на рассвете, и скакали весь день и всю ночь, останавливаясь в пути лишь для краткого отдыха. Ветер приносил с лугов запахи весеннего разнотравья. Утро встретило их в нескольких лигах от городского вала. Снегом сверкали вершины гор, золотом – Чертоги Королей на вершине холма, белые симбелины раскрывали свои венчики на курганах по обе стороны дороги. Стражники, спросив имена у проезжающих, отвели в стороны копья, и восемь подков весело зацокали по белому камню. Мощеная улица поднималась на холм и вела к рыночной площади, но Нарендил и Мелайне не спешили туда. День только начался, а после долгого пути не грех и отдохнуть. Они ехали шагом, говорили обо всем, что видели, и подшучивали друг над другом, как это было у них заведено, покуда умные животины не остановились сами у коновязи напротив трактира «Чаша Йорла». Чаша, изображенная на вывеске, и впрямь пришлась бы впору одному из легендарных королей.
– Здравствуй, почтенный хозяин! – Нарендил высыпал из кошеля на ладонь три золотых и подбросил их, чтоб звенели. – Не найдется ли в твоем погребе светлого вина из Остфолда?
– Как не найтись! Милости просим вас, мастер эльф и досточтимая госпожа! Лучше моего светлого вина и в самом Остфолде не найти! Да вот ваши товарищи не дадут соврать – спросите у них, хорошо ли винцо в «Чаше Йорла»!..
– Мои товарищи? – Нарендил почувствовал смятение, то ли радость, то ли испуг. Он понял, что трактирщик имеет в виду эльфов. Но эльфы здесь, на Юге, в землях Людей – что за удивительный случай?
– Истинно так – из самого Итилиена, двое, вот что привозили дары нашему Королю… Да я думаю, они знакомцы ваши?..
Нарендил уже не слышал его. Золотые выпали из его руки, звучно ударились о ступени. Из приоткрытой двери донесся смех – он не мог ошибиться, Люди так не смеялись. Трактирщик едва успел посторониться, давая дорогу новому гостю.
Зал был полон, но Нарендил увидел их сразу – лица столь светлые в полумраке, будто озаренные невидимыми звездами. Но прежде, чем он сам успел узнать, прозвучал возглас:
Поделиться книгой: