Помоги проекту - поделись книгой:
– О, благодарю тебя.- Она молитвенно стиснула руки.- Когда мне можно уехать?
– Когда пожелаешь,- пробормотал он рассеянно.- Уверен, твой отец все поймет, когда его потянут в тюрьму.- Он искоса посмотрел на жену, упиваясь ее растерянностью.
– Но…- Она подыскивала слова, не замечая слез, струящихся по лицу.
– Я уже объяснял тебе это,- Юст снисходительно усмехнулся.- Пока ты со мной и подчиняешься мне, я не трону твоего отца, да и всех твоих родичей тоже. В конце концов, у меня с ними всего лишь финансовые разногласия. Моя добрая воля позволяет твоим братьям делать долги, а отцу твоему – содержать дом и поместье и к тому же предаваться некоторым безобидным страстишкам. Но в тот самый день, когда ты покинешь меня, моя обожаемая супруга, все обязательства твоего отца будут ему предъявлены, а твоим братьям придется искать приют в домах мужеи твоих милых сестричек.- Смехего прозвучал издевательски – впрочем, он этого и хотел.
– Нет! – выкрикнула она и задохнулась от страха, ибо гладиатор в углу заворочался.
Арнакс не проснулся.
– Тебе надлежит быть осторожной,- сказал Юст, предостерегающе поднимая палец.- Я не допущу никаких сплетен. Мужчины, тебя покрывающие, должны думать, что ты распутна. Иначе им расхочется тебя посещать.- Он протянул руку и взял ее за подбородок.- А я ведь люблю смотреть на все это. Но молись всем богам, чтобы о том никто не прознал. Весь Рим меня осмеет, и месть моя будет ужасной!
– Божественный Клавдий тоже любил такое,- возразила она.- Над ним никто не смеялся.
– Божественный Клавдий был цезарем! – Юст отвесил супруге затрещину.- Он сделал из своей женушки шлюху. И она оставалась такой, пока мой кузен не попробовал ее изменить. Гай повел себя глупо.- Юст тяжело задышал, глаза его затуманились. Оливия напряглась, ибо знала, что это означает.- Тот галльский солдат,- прошептал Юст.- Ты ведь хотела его? Ты сама его на себя завалила.
Все это уже обсуждалось тысячу раз, и Оливия устало напомнила мужу:
– Ты сам попросил меня помочь ему, Юст. Он был пьян, ему не хотелось. Ты велел мне расшевелить его, и я сделала это.- Она говорила спокойно. Она делала и не такое в течение этих кошмарных полутора лет.
– Ты помнишь его? – Юст придвинулся ближе.
– Я помню все, Юст,- выдохнула она. В ее окаймленных тенями глазах вспыхнула ненависть.
Он толкнул ее на подушки.
– Замышляешь месть, Оливия? – Юст распахнул халат.- Не забывай о своем отце. О братьях, о сестрах. Пока я доволен тобой, они в безопасности.- Он грубо развел ей колени.
В душе Оливии вспыхнула ярость. Она долго сопротивлялась напору, а когда он все же вошел в нее, принялась колотить кулачками по толстой спине, задыхаясь и извиваясь всем телом.
Получив свое, он распластался на ней и проворчал почти благодушно:
– Перестань меня злить, или я кликну мавританина из конюшен.
Оливия похолодела. Из всего, что ей пришлось вынести, это было самым ужасным. От уродливого огромного и безжалостного дикаря несло прогорклым маслом, навозом, мочой и еще чем-то приторно сладким, настолько мерзким, что она и сейчас ощутила приступ удушья.
– Что, не нравится? – спросил Юст, сползая с нее.- Раб из конюшен тебе не по вкусу? В борделе встречаются и не такие! Хочешь, чтобы я отправил тебя туда? – Он вновь начинал злиться.- учти, к этому все и придет, если ты не найдешь кого-нибудь позанятнее.- Лицо его вдруг расплылось в улыбке.- Интересно, пойдет ли тебе желтый парик?
– Их носят лишь шлюхи,- возмутилась она.- Я – честная женщина, а не девка- Гнев ее рос, заглушая страх.- Ты становишься просто невыносимым. Если бы не семья, я давно бы подала на развод, и, будь уверен, нас развели бы. Ты мой супруг, ты вправе творить со мной всякие мерзости, но только под этой крышей. Предупреждаю, если ты начнешь принуждать меня сходиться с мужчинами где-то еще, я тут же убью себя, предварительно объяснив всему свету, что меня на это толкнуло.- Она говорила тихо, чтобы не разбудить гладиатора, но именно эта сдержанность делала ее шепот зловещим, похожим на клятву.
Уверен, твой батюшка будет аплодировать тебе из тюрьмы. Если успеет узнать о твоем героизме.- Юст встал, зевнул и сказал будничным тоном: – Сейчас я пришлю Сибинуса, он выставит эту скотину. Гладиаторы мне надоели!
– Надоели? – переспросила Оливия, не веря своим ушам.
– Разумеется. Я устал от мужланов. Тебе надо найти любовника поизящнее.- Он сложил на груди массивные руки.- Я хочу видеть тебя изнывающей от сладострастия, а не покорной подстилкой.
Он пошел к выходу, Оливия не знала, плакать ей или смеяться. Одно хорошо – то, что гладиатор уйдет.
– Я учту твои пожелания, мой добрый супруг.- В тоне ее было нечто, заставившее его обернуться.
– Да уж, смотри не оплошай, дорогая. Признаюсь, твоя строптивость даже меня забавляет. Только не думай, что это дает тебе какую-то власть.- Он потеребил в пальцах тонкий льняной полог, окружавший постель.- Помни: судьба твоей семьи в твоих же руках. Делать меня врагом было бы неразумно.
– Ты и так мой враг,- вырвалось у нее.
– Ты полагаешь? Как ты наивна.- Юст хохотнул.- Не приведи тебе небо увидеть, как я расправляюсь с врагами.- Он наклонился и поцеловал ее в лоб.- Ну же, милая, не так уж все страшно. В твоем распоряжении все мое состояние, как и мое благородное имя. Не сделай я тебе предложение, твой отец бы с радостью отдал тебя за какого-нибудь заезжего офицера. Вряд ли тебе бы понравилось мерзнуть от стужи или умирать от жары на дальнем кордоне в окружении полудюжины голодных детишек и делить свое ложе с грубым солдатом, имея единственную надежду, что он все-таки выслужит крошечный хуторок прежде, чем погибнет в очередной пограничной стычке.
– Мне бы это понравилось, Юст.- Он недоверчиво поднял брови, и она поспешила добавить: – Если бы этот солдат вел себя благородно, я бы себя почитала счастливейшей женщиной на земле.
– У тебя извращенное представление о благородстве- заметил Юст, поворачиваясь, чтобы уйти.- Завтра я уезжаю на несколько дней. Надеюсь, к моему возвращению ты сыщешь достойного кандидата на место отставленного гладиатора.- Он пошел к выходу, длинный парфянский халат тащился за ним, как хвост. Приоткрыв дверь, Юст негромко хлопнул в ладоши.- Сибинус,- приказал он,- с этим малым покончено. Проследи, чтобы он поскорее отсюда убрался и был должным образом вознагражден.
В комнату проскользнул востроносый, как хорь, доверенный раб Юста. Оливия всегда чувствовала себя в его присутствии неуютно. Длинные тощие руки обирали тунику, узкие глазки быстро ощупывали то хозяина, то хозяйку.
– Наградить должным образом,- кланяясь, повторил он.
– Только не говори, что деньги мои. Представь все так, будто они от твоей госпожи.- Юст давал подобные инструкции много раз, и Сибинус, разумеется, знал, что ему делать, но Оливию всегда коробили эти слова, так почему бы не повторить их.
– Я заверну монеты во что-нибудь этакое.- Губы хорька растянулись в улыбке.
– Прекрасно. Поручаю тебе все уладить.- Засунув монету в рукав раба, Юст удалился.
Сибинус передвигался бочком, будто опасаясь подвоха. На мгновение он приостановился, чтобы взглянуть на Оливию, затем заспешил к обнаженному гладиатору. Склонившись над спящим, раб осторожно потряс его за плечо и что-то шепнул.
Арнакс заворочался и с бранью открыл глаза. Потом дико вскинулся, пытаясь нашарить оружие.
– Нет-нет, доблестный воин,- пробормотал Сибинус.- Не шуми так, или кто-нибудь доложит хозяину о том, что ты делал сегодня ночью с его женой.
Это слова возымели волшебное действие. Арнакс тут же притих и боязливо взглянул на постель, одарив Оливию робкой улыбкой.
– Не беспокойся, за свою удаль ты будешь вознагражден, только молчи обо всем и собирайся быстрее. Моя госпожа очень тобой довольна, однако время не терпит.
Востроносенький раб уже помог великану подняться и теперь держал наготове тунику и плащ, пока Арнакс второпях зашнуровывал обувь.
Наконец он был одет, и Сибинус, раболепно кланяясь, повел его к выходу, не преминув стянуть с комода шелковую салфетку.
Охваченная стыдом и отчаянием Оливия молча глядела на закрытую дверь. Она потакала гнусным желаниям Юста, чтобы защитить своих родичей от грозившей им нищеты, но с каждой такой ночью на душе ее делалось все горше и горше. Однажды она рассказала матери о том, как с ней поступает супруг. Та выслушала дочь с напряженным вниманием и посоветовала ей не принимать это близко к сердцу. «Почаще заглядывай в храм Венеры,- сказала участливо мать,- та может переменить его вкусы». С тех пор Оливия замкнулась в себе и старалась пореже видеться со своими. Зачем с ними видеться, если они пекутся лишь о собственном благополучии, если им дела нет до того, каково ей теперь?
На глаза молодой женщины навернулись слезы, она нетерпеливо смахнула их. Слезы тут не помогут.
Оливия поднялась и привернула лампы, затем, обернувшись простыней, подошла к окну.
Там стихала последняя зимняя буря. Ледяной ветер расчистил небо, и над спящим Римом висела луна, наполняя великий город мягким обманчивым светом, придавая величие даже оставшимся от пожара руинам и набрасывая на воды Тибра серебряный флер.
Рим был огромен. Сколько же в нем людей, спросила она себя и не нашла ответа. Множество, великое множество. И неужели же в этом множестве нет никого, кто мог бы посочувствовать ей? Она отошла от окна, гоня прочь глупые мысли. Муж приказал ей найти себе не утешителя, а любовника, причем… с сомнительными пристрастиями. Кожа ее вдруг покрылась пупырышками – это от холода, сказала она себе. Оливия вернулась в постель, внезапно охваченная приступом слабости. Точно так же ее трясло после выкидыша Юст уже в первые дни супружества стал делать ей странные предложения, однако ее беременность удерживала сластолюбца от конкретных шагов. Оливия не вполне его понимала, а когда поняла, утешилась мыслью, что материнство оградит ее от унижений. После боли и крови надежды рухнули. Греческий врач высказал мнение, что она никогда не сможет иметь детей. Юст страшно расстроился, но теперь ей казалось, что втайне он был доволен.
Она натянула одеяло до подбородка и брезгливо поморщилась. В ноздри ей ударил острый запах пота Арнакса. Раздраженная Оливия выбралась из постели и зашлепала к двери. Ее служанка рабыня Нестулия Должна была спать в коридорной нише, хотя сегодня Юст мог ее и отослать.
Ниша была пуста. Оливия вернулась в комнату, содрав с кровати все простыни и одеяла, она швырнула их в дальний угол спальни и только после этого улеглась, завернувшись в плотное персидское покрывало. Остатки ненавистного запаха вскоре перебил аромат жасмина, идущий от ламп.
Афиша Театра Марцелла.
(817-й год со дня основания Рима).
«Театр Марцелла спешит уведомить римлян о том, что 6 начале марта император Нерон изъявляет желание лично продекламировать эпическую поэму "НИОБА", аккомпанируя себе на греческой лире Шестеро греческих мимов будут сопровождать декламацию танцем.
ГЛАВА 4
Теплый ветерок осенял площадку для выездки ароматом цветов. Весна была мягкой и многое обещала новенькой вилле, а заодно ее саду и виноградникам, убегающим вверх по холмам.
Тиштри тренировала большого сирийского мерина. Он шел легким галопом по кругу, а она летала над ним, как птица, гортанно выкрикивая команды и перескакивая с одного бока коня на другой.
Удовлетворившись, армянка перевела красавца на рысь, коленями направляя его к воротам.
Там ожидал ее Сен-Жермен, небрежно облокотившись на верхнюю перекладину невысокой ограды.
– Я вижу, тебе уже лучше?
– Похоже, что так,- с улыбкой ответила Тиштри- Ширдас потерял форму.
– Смотрелся он просто прекрасно,- возразил Сен-Жермен на чистом армянском, чересчур, правда, правильном, по мнению наездницы, росшей в деревне; впрочем, ни эта правильность, ни легкий акцент не мешали им хорошо понимать друг друга.
– Лишь потому, что я понуждала его.- Тиштри ловко спрыгнула с мерина и подступила к хозяину.- Я чувствую себя хорошо. Позволь мне вернуться к моим выступлениям. Скоро начнутся Нероновы игры, там можно взять куш.
– В обмен на немалый риск,- уронил он, откровенно любуясь черноволосой красавицей с резкими, чуть крупноватыми чертами лица.
– Риск есть во всем,- беспечно сказала Тиштри.- Верховая езда – моя жизнь. Я рождена для нее, как и мой отец, и отец моего отца.- Она собралась открыть ворота.- Мне надо почистить Ширдаса.
– Это может сделать любой из рабов,- заметил Сен-Жермен, помогая ей отвести в сторону тяжелую створку ворот.
– Я сама ухаживаю за своими лошадьми,- резко возразила наездница и покосилась на привязанного в отдалении хозяйского скакуна.- А ты гляди за своими, ладно?
Сен-Жермен усмехнулся и пошел через двор.
– Как тебе это чудо? – спросил он, указывая на вороного жеребца, стоящего у коновязи.
Это был великолепный скакун, массивный, мускулистый, с прямой шеей, широкой прямоугольной мордой и умными живыми глазами. Его очень красили роскошная грива, пышный хвост и густая опушка вокруг копыт. Почуяв хозяина, жеребец вскинулся и навострил чуткие уши.
– Нравится? – Сен-Жермен положил руку на гладкий бок скакуна.- Я приказал доставить его из бельгийской Галлии.
– Он просто великолепен. Но… что у него с копытами? Песок арены их не сотрет?
– Они потверже, чем у иберийских лошадок, но, конечно, помягче, чем у ливийских. Я думаю, его можно поставить в один ряд с сицилийскими скакунами, правда те порезвей.- Сен-Жермен отступил в сторону, чтобы армянка могла рассмотреть получше его новое приобретение.- Зато он вынослив и у него ровный нрав.
– Это заметно.- Тиштри опытными руками ощупала спокойно стоящего жеребца- Можешь гордиться. За такого коня я бы много дала. Но у меня, во-первых, нет таких денег, а во-вторых, ты ведь его не продашь.
В устах рабыни эти слова звучали вроде бы странно, но на деле в них не было ничего необычного. У часто выступавших на аренах римских цирков рабов деньги водились, и достаточно крупные. Сама Тиштри, например, владела десятью лошадьми, чего не могли себе позволить очень и очень многие вольные граждане Рима.
– Нет, не продам. Но подарю. Он – твой.- Сен-Жермен отвязал поводья и бросил их ошеломленной армянке.- Теперь твои кобылки смогут дать хороший приплод.
Тиштри изумленно моргала глазами.
– Ты не шутишь? Сен-Жермен улыбнулся.
– Нет, не шучу. Ты оправилась, и мне вдруг захотелось сделать тебе подарок.
Она все еще не могла опомниться.
– Он мой? Это правда? – Наездница обняла жеребца.- Это царский дар, господин.
Сен-Жермен не ответил. Он радовался ее восторгу, но несколько отстраненно. Мысли его были явно заняты чем-то другим.
– Что ж ты стоишь? Проверь ему зубы, копыта.
– Они отличные, я знаю, они просто отличные,- радостно прокричала она.
– Надеюсь,- с нарочитым сомнением в голосе пробормотал Сен-Жермен, хотя он уже осмотрел жеребца и знал, что с ним все в порядке.
Тиштри расхохоталась, она оценила шутку.
– Мне бы хотелось провести его по манежу, мой господин. Мне не терпится посмотреть, на что он способен.
– Он твой. Поступай как знаешь. Манеж сейчас мне не нужен. Я собираюсь прокатиться с возницами. Хочу взглянуть, как ведет себя этот британец – Глинт.
– Глинт не очень-то ловок,- скривилась Тиштри.- Я наблюдала за ним утром. У него странная стойка. В колесницах так не стоят.
– Он еще не привык,- сказал Сен-Жермен.- Ты когда-нибудь видела британские колесницы? Они тяжелые, как телеги.
– Но он все же неплохо управляется с лошадьми,- кивнула армянка.- Для варвара – очень неплохо.
– Для варвара? – переспросил Сен-Жермен, глядя сверху вниз на потную, припорошенную пылью манежа красотку в свободной рубахе и потертых штанах, увешанную медными кольцами и оберегами.
– Британия – край дикарей,- серьезно кивнула она.- Говорят, они разрисовывают себя красками.
– Понятно.- Он вскользь коснулся ее руки.- Нам надо бы поговорить. Тиштри вскинула голову.
– Что такое
– Сейчас тебе лучше.- Он взглянул ей в глаза.- Ты хочешь вернуться?
Поделиться книгой: