Кровавые игры

– Что за охота ожидается, друг? Пораженный ливиец вскинул глаза, удивленный,

что наречие его родины так чисто звучит в устах этого странного чужестранца, и посмотрел на товарищей.

– Против них выставят кабанов из Галлии и Германии.- Ливиец покачал головой.- Нашим маленьким сестрам не поздоровится. Мы очень боимся, что их покалечат. Они ведь натасканы только на птиц и небольших антилоп.

Другой дрессировщик нервно потер щеку.

Мы пытались возражать, но…- Он обреченно пожал плечами, потом протянул руку и потрепал свою кошку. Рысь выгнулась и, прикрыв глаза, замурлыкала.

– Великолепные звери,- пробормотал Сен-Жермен и присел, не обращая внимания на испуганный окрик ливийца.- Ты хорошая девочка, ты просто потрясающая красотка,- тихо произнес он и почесал рыжее, увенчанное кисточкой ухо. Рысь наклонила голову, отдаваясь ласке, потом фыркнула и встряхнулась.

– Господин, это опасно. Наши звери не подпускают чужих.

– Возможно, я им не чужой,- предположил Сен-Жермен. Поглаживая густой мех, он почувствовал, что гнев понемногу отпускает его.

Дрессировщики обменялись быстрыми взглядами и стали подступать к чужаку. Один из них потянулся к кинжалу.

– В этом нет необходимости,- сказал Сен-Жермен, вставая.

Ближайший к нему ливиец нервно улыбнулся.

– Господин, нам не до шуток. Тебе лучше уйти. Сен-Жермен молча стоял и ждал. Его охватила апатия. Ливийцы переглянулись и сочли за лучшее удалиться. Изящные кошки, подергивая ушами, жались к их медным ногам.

– Бедняги,- произнес сочувственный голос. Сен-Жермен все стоял, провожая компанию взглядом.- Ты понравился кошкам, мой господин. Дрессировщики просто ревнуют.

– Да, мой Кошрод, ты, наверное, прав.

В следующий момент ему пришлось сдвинуться в сторону. По коридору шагал взвод греческих воинов с поднятыми копьями и прижатыми к торсам щитами. Их вел хмурый седой ветеран.

– Им предстоит сражаться с армянскими лучниками,- безразлично сказал Кошрод.

– Кто, по-твоему, победит?

– Грекам придется туго.- Молодой человек поразмыслил: – Если армяне начнут их обстреливать с дальних позиций. Главное, соблюдать осторожность и не подпускать копейщиков близко.

Сен-Жермен покачал головой.

– Что-то мне плохо верится в осторожность армян.

Шум на трибунах усилился и сделался возбужденным. Мужчины одновременно потянулись к одному из узких окошек, но оно было пыльным, к тому же над ним болталась какая-то тряпка и заслоняла обзор.

– Что там происходит?

Кошрод неохотно и с явным отвращением в голосе отозвался:

– Ослы покрывают приговоренных к смерти преступниц.

Вой толпы все нарастал, потом как по команде затих. В наступившей тишине прозвучали три душераздирающих вопля. Толпа вновь загомонила, но эти вопли, казалось, все еще продолжали висеть в зловонном воздухе коридора.

– Что ж,- сказал Сен-Жермен, отворачиваясь от окна,- все кончено.- Положив руку на плечо Кошрода, он повел его прочь.- Ты сегодня опять участвуешь в скачках?

– Да, И еще завтра. Красным на этих играх не очень везет, они делают на меня ставку.- Потухший взгляд молодого перса несколько оживился. Он провел в Риме семь лет, но так и не смог привыкнуть к царящим здесь нравам.

– Может, тебе вообще нет смысла за них выступать? Я не римлянин, в скаковые фракции меня не берут У тебя имеется выбор. Можешь примкнуть к синим, к зеленым, к белым…

– К пурпурным, к золотым,- добавил Кошрод.- Цвет не имеет значения. Скачки есть скачки, во что ни рядись.

– Тогда шел бы к зеленым. Император их любит, он щедро награждает возниц. Через лабиринты залов, лестниц и переходов они двигались к той части цирка, где располагались конюшни и колесницы.

– Когда они побеждают. Когда проигрывают, он столь же рьяно карает своих любимцев. Сегелиона из Гадеса 11 привязали к его же упряжке и хлестнули коней. Он умер.- Кошрод помолчал и взглянул на хозяина.- Возницы здесь долго не живут.

– Очередная жестокость,- задумчиво произнес Сен-Жермен.- А ведь всего несколько лет назад он сам наложил запрет на кровопролитие в цирках. Теперь же…- Лицо его помрачнело, он надолго умолк.

Когда вдалеке послышались голоса и ржание лошадей, Кошрод схватил хозяина за руку. Сен-Жермен остановился, вопросительно глядя на перса.

– Мой господин, я… мне надо… могу я задать вопрос?

Раб говорил шепотом и казался смущенным. Сен-Жермен помолчал, потом произнес:

– Говори.

– Ты… ты ляжешь спать с Тиштри? Сен-Жермен сам был когда-то рабом и не удивился вопросу. Он высвободился из хватки.

– Нет. Она ранена.

– Ты будешь один? – Кошрод зажмурился, ожидая удара.

– Один? – переспросил Сен-Жермен с едва уловимым оттенком иронии.

– Есть ли у тебя кто-то еще? – Раб знал, что зашел далеко, но готов был идти дальше.

В глазах Сен-Жермена мелькнула тень, и на какой-то миг его взгляд сделался отстраненным.

– Нет. Кроме Тиштри, у меня нет никого. Кошрод потупился, собирая всю свою храбрость в

кулак, потом, глядя в сторону, прошептал:

– Тогда… не захочешь ли ты взять меня?

Он понимал, что за дерзость его могут продать. Или сослать – в Тревири, в Диводур, в Петовион, но главное было сказано. Раб ждал приговора.

– Я очень стар, мальчик,- мягко произнес Сен-Жермен.

– Ты одинок,- пробормотал Кошрод.- Так же, как я. Мы оба…

Губы того, к кому он стремился, насмешливо искривились.

– Мы оба с тобой одиноки как отпрыски государей, потерявших корону? Не это ли ты хочешь сказать, принц Кошрод Кайван? – Молодой человек вздрогнул.- Да-да, я знаю, кто ты такой. Тебе повезло, что тебя продали в рабство. Другой узурпатор мог бы быть менее сердобольным.

– Он поджарил на вертеле моего отца! – вскричал Кошрод.

– Но пощадил его детей. И даже не оскопил мальчика. То есть тебя. Помни об этом. Нравы Персии улучшаются, это отрадно.

Один из пробегавших мимо конюших обернулся и прокричал:

– Эй, парень, поторопись! Я приготовил твою колесницу!

– Сейчас, Брик.- Глаза молодого перса стали печальны.- Ты продашь меня? Или сошлешь?

Сен-Жермен усмехнулся.

– Надо бы, но не стану. Я… тронут твоим… вниманием.- Он резко переменил тон: – Ступай. Желаю удачи.

Кошрод сделал последнюю попытку спасти положение.

– Тиштри однажды призналась, что… что ты ведешь себя не так, как другие.

– Очень возможно,- сухо сказал Сен-Жермен.

– Это бы не имело значения,- настаивал перс.

– Ты уверен?

Очередной долгий вопль, вырвавшийся из шестидесяти тысяч глоток, заглушил все посторонние звуки. Когда он затих, Сен-Жермен произнес:

– То, с чем ты можешь столкнуться, граничит со смертью.

От слов этих веяло холодом, но молодой человек рассмеялся:

– Смерть? А разве сейчас она далеко?

Он повернулся и, не взглянув больше на хозяина, направился к ожидавшей его колеснице.

Письмо к Нерону.

«Нерон, цезарь и повелитель мира, взываю к тебе!

Как гражданин Рима, пусть низкого звания, прошу тебя обратить свой августейший взор на моих братьев по вере, неправедно осужденных на жестокую смерть.

Ты говорил, что Рим будет терпим ко всякой религии, и в этом городе, без сомнения, довольно храмов, якобы подтверждающих эту терпимость, однако на деле она является иллюзорной, и тому подтверждением твои собственные поступки. Зачем ты обрушиваешься на тех, кто избрал смиренное поклонение истинному Спасителю единственной стезей для себя, зачем направляешь против них всю мощь римского государства?

Возможно, ты по-прежнему смешиваешь нас с непокорными иудеями, поднявшими мятеж против твоего правления на их земле? Верно, мы следуем учению человека, который был иудеем, но мы не подвергаем сомнению политику Рима. Мы всего лишь стараемся жить в соответствии с заветами Иисуса Христа, сына Иосифа, наши взгляды отличны от иудейских. У них существует, правда, великое множество сект, но в большинстве своем они сходятся на одном, веруя, что однажды в мир явится Божий посланник и укажет им путь к спасению. Мы же, называющие себя христианами, верим, что таковое уже свершилось с рождением Иисуса шестьдесят пять лет назад. Мы почитаем Иисуса сыном Господним и единственным Спасителем всего человечества, что иудеями отрицается, и отрицание это нас рознит.

Ты вознамерился преследовать нас - но за что? Ведь разница между нами и иудеями очевидна. Многие наши братья томятся в тюрьмах и на триремах 12 лишь потому, что ты и твои ставленники даже и не пытаются это себе уяснить.

умоляю, прислушайся к своему сердцу, о государь, обрати внимание на собственные законы и не причисляй к мятежникам неповинных. Ты без предубеждения позволяешь всем покоренным Римом народам почитать своих ложных богов. Почему же нам, способным указать тебе единственную дорогу к спасению, запрещено исповедовать нашу религию с той же открытостью и свободой, с какой сбившиеся с пути •римлянки посещают храмы Исиды? 13 Наверняка египетская Исида не менее чужда Риму, чем мы. Почему для тебя невозможно распространить ту же протекцию и на нас? Успокой свое сердце и прекрати неправедные гонения, иначе весь мир содрогнется, узнав, что хваленая римская справедливость есть ложь, а тебя возненавидят при жизни и низвергнут во тьму после смерти за пренебрежение к тем, кто нес тебе свет истины, почитая заповеди истинного Спасителя, благосклонного к каждому уверовавшему в него человеку.

Ты убиваешь мое тело, но я все же молюсь за тебя перед троном Господним.

Именем Христовым

Филип, гражданин Рима».

ГЛАВА 3

В дальнем углу роскошно убранной спальни, затолкав под голову собственную одежду, похрапывал голый Арнакс. Воздух спальни был душноватым, висячие лампы отбрасывали мягкий свет на скомканную постель, где взмокший от напряжения Корнелий Юст Силий пытался покрыть собственную супругу. Этта Оливия Клеменс закусила губу.

– Юст,- дернувшись, пробормотала она.

– Лежи смирно! – хрипло скомандовал он. Ей пришлось подчиниться.

Она уставилась в потолок, желая лишь одного: умереть и тем самым освободиться от ненавистного брака.

Немного погодя Юст слез с нее, недовольно ворча.

– Ты делала все неправильно,- пробурчал он, разглядывая свою вялую плоть.

Оливия, отвернув в сторону опухшее от побоев лицо, натянула на себя простыню.

– Я подчинялась ему,- устало сказала она.- Даже когда он стал меня бить. Ты хочешь, чтобы я умерла? Это тебя устроит?

Дурная слава Юсту была не нужна. О его третьей женитьбе и так слишком много болтали.

– Нет, твоей смерти я, конечно же, не хочу. Но, думаю, ты все же в состоянии найти то, что мне требуется.

– Но разве он не хорош? – Она брезгливо поморщилась и ткнула пальцем в Арнакса.- Ты говорил, что мужчина должен быть сильным. Ты видел его! Какая еще сила нужна тебе, Юст? – Женщина передернулась и умолкла.

– Грубая сила – это одно,- медленно произнес Юст, разглядывая спящего гладиатора,- но существуют и другие виды соитий. Думаю, тебе надо лучше искать. Среди мужчин, чьи вкусы… сомнительны.- Он позволил себе слегка улыбнуться.- Среди тех, кто получает удовольствие… скажем так… странными способами.

Оливия села.

– Насколько странными? – спросила она тонким, сорвавшимся голосом.

– Оставляю это на твое усмотрение, дорогая. Но предупреждаю: выбирай хорошенько. Я не хочу, чтобы новая ночь была столь же удручающей, как и эта.- Приподнявшись, он протянул руку за парфянским халатом, валявшимся на полу.

Оливия попыталась кивнуть и вдруг поняла, что не может пошевелиться. Ее тело одеревенело и, казалось, принадлежало не ей, а какому-то уродливому существу.

– Юст,- сказала она жалобно,- не надо больше этого, умоляю. Отошли меня – куда хочешь. Я уеду тихо, без упреков в любую глушь. Буду жить впроголодь, в бедности. И никогда не попрошу у тебя помощи. Отпусти меня. Ну пожалуйста, отпусти.

Он широко раскрыл свои маленькие глаза. В тусклом свете ламп они казались белесыми.

– Раз ты этого хочешь, Оливия, я, разумеется, тебя отошлю.- Говоря это, Юст надевал халат, стягивая широкие складки на поясе ярким шнуром.