Кое-кто нашептал о Магерраме. Биландарлы удивился, увидев впервые этого неказистого, горбатого человека, с виду такого нерасторопного, тугодума. А потом прикинул: в войну через руки грузчика Магеррама хлеб шел. Теплый, свежий хлеб. Потом, когда отменили карточки, экспедитор Магеррам вывозил хлеб целыми машинами. Чтоб так рисковать, надо сильный характер иметь. Значит, все это — угодничество, готовность стать «слугой господина» — ради денег. А что еще, кроме страсти к деньгам? Большая семья? Подумаешь, четверо детей — не так уж и много. Тут другое. Поговаривают, жена у него красавица. Ради того, чтобы жила она в роскоши, как почки в жиру, он готов броситься в огонь и в воду. Ну что ж… Он, Биландарлы, даже уважал таких, кто никакой работы не боится, лишь бы семью хорошо содержать. Нет, он правильно сделал, зацепив именно этого Магеррама.

— Ну как, Магеррам-бек. Неужели до того дошло, что другую работу ищешь?

Магеррам пожал плечами, разглядывая кончики своих присыпанных мучной пылью ботинок.

«Хитер ты, Биландарлы. Хитер и смешон. У самого еще клюв желтый, а учишь чирикать стреляного воробья. Не на того наткнулся. Когда ты пошел по воду, я уже успел вернуться с полными ведрами».

— Как вам сказать, Калантар-муаллим… Работа есть работа, если даже на свадьбу верблюда зовут, он знает, не танцевать зовут — или воду таскать или хворост. Был бы хоть маленький «чах-чух» к зарплате, раз ее бы я…

— Как… Как ты сказал? «Чах-чух»?..

За дверью послышались голоса, и Биландарлы строго шевельнул бровями. Магеррам мгновенно поднялся с кресла и стал у стены с унылым видом просителя.

— Ты вот что, — понизив голос, сказал Биландарлы. — Нам серьезно поговорить надо. Только не здесь. Почему бы тебе не позвать меня в гости, чаем крепким не угостить?

Магеррам наконец вздохнул с облегчением.

— Я очень рад. Окажете честь, Калантар-муаллим. Если вы не возражаете, прямо завтра же. Сразу после работы. Поужинаем вместе. Вы как смотрите на требуху, Калантар-муаллим?

Биландарлы уперся взглядом в откидной календарь.

— Хорошо смотрю. Требуха — шахская пища, но только не вечером. Тяжеловато. Потом до утра не усну. Что-нибудь бы полегче…

— Например, кутабы, а? Можно с мясом, зеленью, тыквой. Как вам нравится?

— Вот это другое дело. Кутабы с зеленью, свежий катых… Отлично придумал, Магеррам-бек. Но…

— Никаких «но»! Слово сказано.

— Но я хотел сказать, не обременительно ли для твоих домашних? Управятся?

— А как же! Гаранфил-ханум такие кутабы…

— Кто это, Гаранфил-ханум?

— Жена.

На следующий день после работы черная «эмка» Магеррама ждала Биландарлы. Он уверенно подошел к машине, распахнул дверцу… За рулем сидел незнакомый парень.

— Я не ошибся, молодой человек?

— Нет, нет. За тобой двоюродный брат послал.

Калантар улыбнулся — уж очень серьезен был парень при исполнении порученного дела.

— Кто твой двоюродный брат, сынок?

— Магеррам, — не без гордости ответил Вугар и лихо заломил широкий козырек кепки.

— Магеррам или Курбаналибек? — Баландарлы подмигнул парню. Тот растерянно заерзал на сиденье.

— Курбаналибек? Кто такой Курбапалибек? Я его не знаю, дяденька.

Биландарлы расхохотался.

— Как? Разве в средней школе не проходят классиков литературы?

Парень открыл было рот и, смутившись, нахохлился. Конечно, он читал Джалила Мамедкулизаде и прекрасно помнит одного из его героев Курбаналибека, знаменитого хвастуна и обманщика.

— Почему вы так, дяденька, о Магерраме? Курбана либек позвал гостей, а сам спрятался, потому что угощать нечем было. А Магеррам… Магеррам с утра уже четыре раза сгонял машину на рынок. И сам еще по магазинам бегает. А вы…

— Ну, не сердись. Пошутил я, пошутил.

Ревностное заступничество Вугара пришлось по душе Биландарлы.

Как только машина двинулась, Биландарлы откинулся на спинку, закрыл глаза. Так иногда удавалось снять усталость. День был сумасшедший, как, впрочем, почти каждый день. От небольшого хлебозавода требовали все более высоких показателей. Техника старая, машины на соплях, как говорится, ходят. Работают почти одни женщины. Забыть. Не думать. Он, Биландарлы, не из тех героев, кто готов пуп надрывать ради голого энтузиазма. Многое зависит от того, как сложится с Магеррамом.

Судя по частым остановкам, они с трудом продвигались в потоке машин по центральным улицам города, брали крутой подъем, потом кончился асфальт… Биландарлы открыл глаза только тогда, когда взвизгнули тормоза и машина остановилась у высоких, обитых железом ворот. И тотчас из распахнувшейся калитки вылетел Магеррам, на ходу вытирая руки полотенцем.

— Добро пожаловать, Калантар-муаллим, рады, очень рады вам!

Биландарлы с любопытством оглядел двор, граница которого даже не просматривалась за деревьями. Яблони и айва, груша и вишня — чего тут только не было. У каменной стены под плодами тяжело провисли ветви гранатовых деревьев. Справа, ближе к стеклянной галерее, вьющиеся по ажурным аркам виноградные лозы, хризантемы и астры на клумбах, доцветающие розы… Над редеющими кронами как-то особенно горделиво смотрелась красная черепичная крыша.

Этот неожиданный оазис на довольно пустынной окраине города, где вдоль дороги только начали лепиться друг к другу скромные одноэтажные домишки, осеннее золото листвы, горьковатый дымок из глубины сада, где, очевидно, жгли сучья, сухие листья, — все это настроило Биландарлы на благодушный лад; он выпрямился, с удовольствием вдохнул чистый, пахнувший влажной травой, какими-то цветами воздух.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Магеррам-бек, — он крепко пожал протянутую ему руку. — Ай, как хорошо у тебя тут. Дача, можно сказать! А я еще засомневался было: ехать не ехать… Смотрю, чужой человек в твоей машине. Подумалось, может, раздумал ты, парня послал предупредить.

Магеррам испуганно всплеснул руками.

— Не дай бог! Быть такого не может, Калантар-муаллим. У настоящего мужчины одно слово! Как вы могли подумать?!

Он бережно под локоток вел дорогого гостя по выметенной и политой асфальтовой дорожке, свободной рукой заботливо отстранял ветви и все заглядывал в лицо, пытался угадать исход этой встречи.

— Сюда, сюда, Калантар-муаллим.

Дверь отворилась, Биландарлы поднял лицо от ступеньки и остановился, так и не выговорив приготовленной фразы. На пороге стояла женщина удивительной красоты — высокая, стройная в своем темном, подчеркивающем уже не девичью легкость линий платье, с ниткой жемчуга на гладкой и стройной шее. Распущенные по плечам каштановые волосы… Лицо, светящееся белизной, словно высечено из мрамора. Магеррам, кажется, понял неловкую затянутость паузы, сказал просто, очень будничным голосом:

— Гаранфил, прими гостя.

Гаранфил отстранилась, пропуская Биландарлы, улыбнулась ему, не опуская глаз, широко, доверительно.

— Добро пожаловать, Калантар Аббасович.

«Голос… И серебро и бархат в нем. Эх, правду говорят, там, где трава растет, нет коня, где конь есть, травы нет».

— Благодарю вас. Всегда приятно встретиться с… хорошими людьми.

Гаранфил снова улыбнулась, почти как своему человеку.

«О господи, и зубы прекрасны! Ни одной золотой коронки, этого своеобразного символа состоятельности среди современных мещан. Браво, Магеррам-бек! А она, похоже, искренне рада».

Гаранфил привела Биландарлы в гостиную и начала накрывать на стол. Щеки ее порозовели, живые, блестящие глаза то и дело останавливались на госте, и, странно, циничный, всякого повидавший в жизни Биландарлы к собственному ужасу начинал краснеть, беспомощно бормотать что-то о беспокойстве, о злоупотреблении госстеприимством.

Гаранфил усмехнулась:

— Да что вы! Дом без гостей — как высохшая река, одни камни на дне. Да и река ли это, если в ней нет воды? Почаще бы заходили к нам такие люди, как вы. Я, правда, рада вам!

Она сказала это просто, без жеманства, и Биландарлы подивился ее прямоте, внутренней раскованности.

А Гаранфил правда была рада гостю. Как ни баловал ее Магеррам подарками, как ни лелеял, она в первый же год замужества заметила странную замкнутость их дома. Неделями, месяцами молчал звонок, проведенный от ворот. Разве мать навестит молодых. Из попыток Гаранфил завести дружбу с соседями ничего не получилось, люди почему-то сторонились их. Как-то она прямо спросила Магеррама:

— Почему никто не ходит в наш дом? Хоть бы кого-нибудь ты пригласил, родственников или знакомых.

Магеррам тогда ломал голову над странным, как ему казалось, желанием молодой жены.

— Тебя же жалею, свет моих очей. Не хочу видеть, как моя красавица будет ублажать кого-нибудь… Подносить чай, сладости… Потом мыть грязную посуду. Нет, не для тебя это.

— Подумаешь, невелика забота — посуду вымыть.

— Нет, нет, только тот, кто бережет и почитает жену, как госпожу, имеет право носить папаху.

Не мог же он ей признаться, что просто ревновал жену, дико, слепо ревновал к ее друзьям по школе, к воспоминаниям об улице, где она выросла, его бесили случайные взгляды прохожих, с нескрываемым восторгом задерживающиеся на Гаранфил, даже к ее собственному задумчивому молчанию ревновал ее Магеррам, еще долго не веря в свое счастье. Можно сказать, к цветам, которые она выращивала, к вьюнкам, что, покорясь ей, ползли по высокой каменной стене. Иногда, еле сдерживая накопившееся раздражение, Гаранфил только и ждет повода, чтоб пожаловаться на свою жизнь. Но вот увидит, как муж, подвязавшись фартуком, моет посуду, выжимает пеленки или чистит лук, как радуется, что избавил ее от грязной работы, от хлопот у плиты… И сердце у нее отходит. Знала ли она неизмеримую глубину любви его? Там, в этой глубине, оживали иногда яростные, как злобные чудища, дикие в своей абсурдности подозрения. Ревность — сестра безумия… Но неизменно кроток, нежен с женой Магеррам. Десятый год живут под одной крышей, а до сих пор — стоит Гаранфил задержаться в магазине или с ребенком в детской поликлинике — Магеррам места себе не находит.

Неспокойно было ему и в присутствии случайных гостей. В особенности если это мужчина, да еще симпатичный! Ведь Гаранфил могла когда-нибудь взглянуть на мужа рядом с гостем, увидеть его желтоватый, лысеющий череп, наивно прикрытый протянутыми от виска прядями, морщины, изрезавшие подглазья… И этот ненавистный горб… Увидеть, очнуться и уйти. Так он себе представлял ее прозрение, за которым мерещились ему насмешки знакомых, несмываемый позор, а главное — крах его, Магеррама, жизни, в которой светом и воздухом была Гаранфил. Остерегался он и особ женского пола. Мало ли что могли наговорить его жене болтушки. Она же так простодушна. Гаранфил так радуется редким гостям! Сколько раз просил — не показывай женщинам своих нарядов, украшений, даже самые сладкоречивые из них — завистливы, а зависть ядовита.

Беспокойство доводило Магеррама до поступков, которых он почти стыдился: он стал подслушивать разговоры Гаранфил с редко забегавшими знакомыми женщинами, пытаясь в их веселом щебете уловить то, что подсказывало ему больное воображение. «Ай, сумасшедшая, кому отдала такую красоту! Что нашла в этом уроде? Выйди на улицу, посмотри, сколько красивых мужчин. Давно пора тебе открыть глаза…»

Говорили они об этом или нет? Кто знает. Но эти слова звучали в его душе, потому что он знал — за ними стояла правда, которую Магеррам как мог отодвигал, глушил в себе, забрасывал подарками, чтоб над ней не успела задуматься Гаранфил. Это он заставил ее уговорами и советами родить подряд четверых. В его понимании, дети были тем гарантийным бременем, которое не скинуть порядочной женщине. Но даже и это не дало Магерраму успокоения…

Когда гости уходили, Магеррам лениво, вроде бы между прочим, «вспоминал» какую-нибудь мерзкую черту в характере человека, о котором тепло отзывалась Гаранфил; жена недоумевала, ужасалась: «Кто бы мог подумать!» И тогда Магеррам начинал подтрунивать над ее наивностью. И Гаранфил начинала сомневаться… Ведь учил ее жизни старший, муж, кормилец, отец ее детей.

Он-то знал, как жить надо. Разве не свидетельствует об этом благополучие их дома?

Так добился Магеррам относительного покоя, безраздельного доверия Гаранфил, и все было бы хорошо, если бы не этот напросившийся гость… Но что тут мог поделать Магеррам. Хоть пеплом посыпь голову — если начальник объявляет тебе, что ужинает под твоей крышей, тебе остается не уронить чести дома. И потом, не блажь это у Биландарлы — деловой разговор предстоит. Так что хочешь не хочешь, а принимай гостя как следует. С утра обегал все рынки Магеррам, чтоб достать свежую, теплую, еще исходящую паром баранину, сочную, упаси бог, не тронутую химическим удобрением траву для кутабов, заказал тендир-чурек, за которым уже съездил Вугар, разыскал гоусанских крестьян — только у них можно было купить катых, заквашенный на натуральном коровьем молоке.

И все-таки не оставляла его тайная тревога: почему, ну почему Калантар Биландарлы напросился к нему в дом? Мог бы к себе пригласить — первый же начал намеками донимать, — на крайний случай в ресторане можно было бы посидеть… Почему именно к нему в дом, к Магерраму? Да еще так таращит глаза, будто и видеть не видал этот двор, сад, Гаранфил… Правда, это было несколько месяцев назад. Биландарлы гостил у соседа Магеррама Магомедтаги. Выпили крепко в тот день. А Магеррам зашел случайно к соседу. Пьяный Биландарлы прицепился — покажи, где живешь? Ну, провели его по двору, сад показали, с Гаранфил познакомили. Неужели ничего не помнит? Или прикидывается? Кто знает? У пьяного человека мозги как дырявые.

А что, если он сейчас его, Магеррама, разыгрывает? Была же, была такая мысль — отправить Гаранфил с детьми к матери, к Бильгеис. А гостю сказать, что в больницу уложил. Правда, неловко может получиться; он удивится, начнет выспрашивать, что случилось и в какую больницу попала жена. Отправится навестить, и все вранье всплывет. Нет, нехорошо, нельзя так. И потом, кто будет угощать гостя, занимать разговорами… Она это умеет, Гаранфил. Умеет и любит. Прямо расцветает при гостях. Лучше бы уж меньше старалась.

Магеррам со стыдом вспоминал дикую сцену ревности, что случилась после того случайного прихода Биландарлы в их двор. Он тогда зря обидел жену, и изумленная Гаранфил долго не могла прийти в себя от злых, несправедливых упреков.

Когда он несколько дней назад объявил жене, что в субботу будет гость, Гаранфил даже глаз не подняла, только спросила сдержанно:

— Кто?

— Калантар Аббасович… Заместитель нашего директора. Ну, помнишь… Он как-то у соседа нашего на шашлыке был. Потом наш двор зашел посмотреть. — Магеррам потупился, вздохнул.

— Да, да. Тот пьяный мужчина? Бай! Бай! Что он забыл в нашем доме?

— Серьезный разговор ко мне имеет. Сам напросился. Не мог же я отказать. И потом… до сих пор не женат человек. Покормим домашним, вкусным — благое дело сделаем.

Гаранфил спокойно пожала плечом:

— Тебе видней, Магеррам. Только скажи, что приготовить.

Готовить Гаранфил любила, делала это неторопливо, аккуратно. С утра занялась начинкой для кутабов — перемолола мясо с зеленью, ломтиками нарезала тыкву, сварила. Зернышки граната и те перебрала… Потом принялась за довгу. Гаранфил не признавала праздничный стол без довги.

Гостя она встречала уже нарядно одетая, подтянутая, вроде это не она, Гаранфил, день-деньской простояла у плиты. Нежно розовело ее лицо под удивленно осторожными взглядами гостя. Свет из комнаты вызолотил тяжелые, свободно распущенные по плечам гладкие волосы.

— Прошу вас, заходите. Сюда, сюда прямо к столу. Вы же с работы.

Гаранфил внесла блюдо с горячими, масляно-лоснящимися кутабами, поставила шербет в хрустальном графине, озабоченно оглядела стол и исчезла за дверью. Каждый раз, когда Гаранфил появлялась с новым блюдом, дверь скрипела так пронзительно и громко, что она морщилась. Но мужчины, поглощенные разговором, казалось, ни противного скрипа не слышали, ни ее, Гаранфил, не замечали.

Разговор действительно был важный. Верно прикинул Магеррам: не такой был человек Биландарлы, чтоб долго сидеть на «голой» зарплате. Не зря так упорно высматривал он среди работников завода людей, на которых можно положиться. Исподволь наводил справки, выспрашивал, вынюхивал. И почти безошибочно вышел на Магеррама. Осторожные полушутливые намеки были Магеррамом поняты. Как бы отвечая на тайный пароль, он начал плакаться на трудную жизнь, большую семью… И вот теперь за обильным столом, в доверительной обстановке оставалось только договориться напрямую, как заполучить такого гуся, который бы заполнил большой казан.

— Ну что ж… — Биландарлы поднялся из-за стола. — Как говорится, спасибо этому дому. Поверь, давно так вкусно не ел, давно. — Он огладил заметно отяжелевший живот, заговорил шепотом: — Знаю, тебя учить не надо, Магеррам-бек, Сам понимаешь — главное в нашем деле, как можно меньше свидетелей. Много людей — много разговоров, много глаз и ушей.

— Мудрые слова, — Магеррам понятливо кивнул.

Они смотрели друг на друга почти родственно, чрезвычайно довольные встречей.

Прощаясь с Гаранфил, гость галантно поклонился, приложив руку к сердцу.

— Я не нахожу слов, Гаранфил-ханум… Хвала вашим ручкам, вернувшим мне давно забытую радость вкусно поесть. Надеюсь, Магеррам-бек хоть изредка даст возможность бедному холостяку погреться у вашего очага. Пригласит еще когда-нибудь…

Магеррам, разинувший было рот от такого красноречия, спохватился, всплеснул руками:

— О чем вы говорите, Калантар-муаллим! Мой дом ваш дом. Разве можно ждать приглашения в дом брата?

— Благодарю сердечно, Магеррам-бек. — Калантар простер руки и обнял хозяина. — Да будет всегда полон ваш стол. А я всегда с удовольствием…

Магеррам провел гостя до ворот, отомкнул калитку, подсадил Биландарлы в машину. Дремавший за рулем Вугар встрепенулся.

— А-а-а, племянничек! Ты что, все это время боролся со сном? Почему в дом не зашел?

Вугар застенчиво взъерошил пятерней свою густую гриву.

— Младший в доме — слуга старшему. Мне сказали — ждать, я ждал. У каждого свое место. У старшего во главе стола, у младшего…

Биландарлы довольно хмыкнул:

— Прекрасно, Вугар. Человеку… э-э… который знает свое место, всегда легче жить. Да, да. Прекрасный вечер, прекрасный.

Магеррам, угодливо наклонившись, захлопнул дверцу, свет вспыхнувших фар рассек темень неосвещенной улицы, и машина покатила вдоль глухих заборов.

Покачиваясь на сиденье, Биландарлы смотрел на темные окна. Который час? Неужели все спят уже? А может быть, задержались в гостях, как он? Мысли его текли лениво, путано. Подумалось о неуютной, запущенной холостяцкой квартире, где его никто не ждал. Ему стало жаль себя, такого одинокого, никому не нужного… В памяти замелькали лица случайных женщин. Они иногда прибирали в надежде остаться хозяйками, даже занавески вешали… И, потеряв надежду, уходили в поисках более верного шанса. Он облегченно вздыхал, и снова копилась на кухне грязная посуда, пустые бутылки, пепельницы с окурками.

В полудреме вдруг увиделось чистое сияние женского лица, тихий свет больших золотисто-карих глаз, льющаяся тяжесть густых, разделенных на ровный пробор волос. «Ну и счастливчик ты, Магеррам. Как тебе удалось заполучить такую красавицу? Может быть, ты скажешь мне, что она вышла за тебя по безумной любви?» Он рассмеялся в темноте так громко, что Вугар испуганно дернулся.