Помоги проекту - поделись книгой:
— Подайте слепому Христа ради.
— Ты прекрасная мати пустыня…
— Перцу, перцу!
— Пряники тульские, вяземские, тверские! На имбире, на малине, на мяте, на цукате!
— Московская коврижка, калужское тесто! Папошник медовый!
— На украшение святой обители…
— Бог спасет.
— Пожертвуйте на колокол, рабы Господни!
— Перцу, перцу! Цареградский, ариванский, забалканский! Перец запалющий, самый злющий! Перец жжет и палит и старуху набок валит!
— Пирожки, пирожки!
— Смотри, как донской казак Платов разит французских солдатов и как Наполеон готовит суп из ворон. На здоровье, голубчики!
— Когда легковерен и молод я был, Младую гречанку я страстно любил.
— Помогите благородному человеку. Же ву при кельк шоз. Служил в кавалерии, в артиллерии, в пехоте и во флоте. Был у Шереметева певчим, теперь ходить не в чем. Жена вдова, дети круглые сироты. Будьте благодетелем.
— Перцу, перцу!
По дребезжащим половицам прошел Николенька в большую грязноватую комнату.
Между развалившимся буфетом и хромым диваном, под осыпавшейся люстрой, спит за столом среди тарелок и стаканов, уткнувшись лицом в груду карт, растрепанный Мишель.
В углу за бутылкой беседую! двое. Короткая пауза. Усач в голубом гусарском доломане проворно вскочил и с достоинством расшаркался перед Ни-коленькой.
— Вы кстати подоспели, милостивый государь. Нам необходимо расчесться с вашим приятелем.
— А много он проиграл?
— Только двадцать тысяч.
Мишель приподнял голову и зевнул. Опухшие сонные глаза уставились на люстру.
— Мишель, образумься.
Мишель захохотал и, прыгнув, как кошка, потащил Николеньку к окну.
— Слушай: сейчас мне привиделся сон. Сижу я здесь, понтирую, и вдруг вбегает маленький белый олень с золотыми рожками. А за ним старик. И слышу: поставь на пе три раза три тысячи.
Николенька бросил на грязную скатерть пачку ассигнаций.
— Мне удалось занять три тысячи ровно.
В гербе Мартыновых щит делится на две части. В верхней на серебряном поле из облака выходит в латы облаченная рука с мечом. В нижнем по полю голубому меж двух серебряных звезд полумесяц рогами кверху; над ним третья звезда.
— Ну, поздравляю, Мишель: сон в руку.
— Погоди, сначала разочтемся. Я выиграл двадцать четыре тысячи. Двадцать по картам, три тысячи твоих, остается еще одна.
— Давай ее мне. Подарю Афродиту на свадьбу.
— Хорошо. Только жаль, что ты выгнал банкометов. Славные они, особенно гусар.
— Стыдись, любезный. Что за дружба с шулерами?
— Ну, так еще шампанского! За твое здоровье.
— Послушай, Мишель, нам надо поговорить. Объясни, пожалуйста, откуда у тебя такие замашки? Владимир уверяет, что эта манера твоя, а мне сдается, что ты и сам своей манере не рад. Почему ты не хочешь сдержать себя?
— Мне так нравится.
— Неужели природное чувство долга совершенно отсутствует в душе твоей?
— Сказать тебе правду, Николенька? Мне все равно.
В книжном шкапу Соломона Михайлыча три полки.
На верхней большая Елизаветинская Библия в темно-коричневом с медными застежками переплете, творения святых отцов и требник Петра Могилы. На корешках желтой кожи тисненые серебряные литеры; обрез красный.
Среднюю полку занимает Кантемир, Ломоносов, Державин, Петров, Херасков; труды Карамзина-историографа, Дмитриева-министра, Жуковского, воспитателя царских детей, храброго партизана Дениса Давыдова, кривого Гнедича, Козлова-слепца, Батюшкова, что сидит в сумасшедшем доме. Вот пиэса «Любовное волшебство». Эту веселую книжку презентовал с надписанием сам покойный автор, служивший вице-губернатором в Пензе, известный стихотворец князь Иван Михайлович Долгорукий. Еще подарок: исторический роман соседа по имению и племянника по матери Миши Загоскина «Рославлев». Все книги в синем и зеленом сафьяне, с золотым обрезом.
Нижняя полка для умозрительных и религиозных трактатов. Тут и Фомы Кемпийского «О подражании Христу», и «Серафимский цветник» Иакова Бема, и Эккартсгаузена «Ключ к таинствам натуры», и «Приключения по смерти» Юнг-Штиллинга, и «Наркисс» Григория Саввича Сковороды.
— Я вам не помешаю, Соломон Михайлыч?
— Володя, это ты? Входи, не стесняйся. Что отец?
— Папенька здоров, благодарствуйте.
— Полно, здоров ли? Он что-то не в духе.
— Оттого, что мне пора в Москву. А я все собираюсь спросить вас, Соломон Михайлыч: что есть Священный Союз?
— Как что? Разумное братство трех величайших монархий на основах христианской религии.
— Это я знаю. Но почему же в Союзе всего только Австрия, Пруссия и Россия?
— А кто бы мог с ними соединиться? Франция, что ли? Она отошла от Христа. Англия? Жестокая политика ее враждебна евангельскому слову. И ежели хочешь знать. Союз для того и создан, чтобы бороться с этими нечестивыми государствами.
— Понимаю, Соломон Михайлыч.
— Поищи на нижней полке зеленую тетрадь. Нашел? Это указ об учреждении Священного Союза. Слушай. — «Самодержец народа христианского есть Тот, Кому собственно принадлежит держава, то есть Бог наш. Божественный Спаситель Иисус Христос». Запомни это, Володя. Навсегда обязаны все мы признать главенство Христовой Церкви и утвердиться в исполнении ее законов.
Афродит ко дню ангела старой барыни нарисовал акварельный портрет ее.
В отчетливых, ровных, немного тусклых тонах розовеют моложавые черты красивой старухи. Из-под блондового чепчика седые кудри выбиваются затейливыми завитками. Лицо круглое, с приветливой улыбкой; в черных живых глазах благородство и сила воли: фамильные столыпинские черты. С плеча спускается на белый атласный капот турецкая шаль.
Портрет вставлен в синее паспарту с золотым бордюром.
— Афродит, куда ездил барин?
— На охоту, сударыня.
— Не говори пустяков. Где он был?
— На ярмонке, сударыня.
— Подай табакерку. Играл?
— Так точно.
— С кем, не знаешь?
— Не могу знать.
— Дай мне платок. А теперь подойди поближе. Юрий Петрович здесь?
— Не могу знать, сударыня.
— Опять ты врешь, Афродит. Мне все известно от Древича. Не смей ничего скрывать.
— Слушаю, сударыня; виноват.
— Помни: если они повстречаются, я тебя сдам в солдаты.
Юрий Петрович расстался с Кексгольмским полком двадцати трех лет.
Добродушный и беспечный, как дитя, он рожден красавцем. Тугие завитки каштановых кудрей, глаза как море, античный овал лица.
У дамского идола не было счета победам.
Если к столу подавался, поросенок, жаренный с кашей или холодный в сметане, Юрий Петрович изящно закусывал водку поросячьим ухом. Веселясь на полковых пирушках с Эгмонтом и Древичем, мог сразу осушить бутылку шампанского. Кто-то обмолвился про него:
Еще юнкером успел Юрий Петрович промотать почти все отцовское имение. Легкомысленно-беспутная Венера, сжалившись над опрометчивым любимцем, уговорила слепого Гименея помочь ему. Юрий Петрович выгодно женился.
На неизбежный вопрос, почему образованная богатая барышня решилась выйти за армейского кутилу, все хором отвечали: да ведь он красавец.
Как незаметно промчались быстрые годы счастливого супружества!
Юрию Петровичу стукнуло тридцать, когда он овдовел. Его одинокое ложе опять обступили неумолимые призраки суровой бедности. На женино приданое нельзя было рассчитывать: все доставалось сыну. Но и его Юрий Петрович почти не знал: ребенка воспитывала бабушка. Не поискать ли новой партии и нового приданого? Увы! тяжелые последствия разгульной юности вдруг сказались и наложили на лик отцветшего Адониса неизгладимую печать.
Понемногу начал опускаться Юрий Петрович. То месяцами высиживал в разоренной родительской деревушке, то скитался по базарам и ярмаркам, то навещал друзей. Истертый архалук в сальных пятнах; заплаты на локтях; в висках седина; колючий подбородок все реже встречает бритву.
Нечистота от множества и смешения. Полстакана чистой и полстакана нечистой воды дают стакан нечистой.
Для того, кто положился на волю Божию, прошедшее не потеряно, настоящее безопасно, будущее верно.
В скорбях помни: за пустыней ждет земля обетованная.
В грошовой комнатке, сгорбившись на продавленном кресле, Юрий Петрович дрожащей рукой теребил ветхий галстук и пожевывал губами. Дверь распахнулась, ворвался Афродит.
— Батюшка барин, извольте! Ровно тысяча! Юрий Петрович вздрогнул, сеть красноватых морщинок прорезалась на желтых, как воск, щеках.
— Это деньги чужие. Все мое богатство — серебряный олень на шнурке под жилетом. Возьми его.
— Молодому барину отдать прикажете?
— Какому барину? Ах, этому… Нет, нет, себе возьми. Прощай.
— Куда же вы, сударь?.
— Я далеко. Тебе еще рано за мной.
Юрий Петрович вскочил, пошатнулся, схватился за грудь, захрипел и упал опять.
Фома Лермонт, питомец шотландских гор, сподвижник непобедимого короля Макбета, игрою на арфе и пением чаровал сердца. Тайны грядущего были открыты певцу-прорицателю. Белая златорогая лань унесла внезапно Фому в царство фей и эльфов.
Часть третья
СКОРПИОН
Не смейся над моей пророческой тоскою.
В осенние ясные дни с городского откоса сквозит голубым прозрачным туманом заволжская даль. И опять непонятною скорбью томится сердце.
Не от этой ли глухой тоски спасались наши предки, когда на легких просмоленных челноках, целыми семьями, с убогим скарбом, в зипунах и лаптишках, пробегали, робко озираясь, великий водный путь от волжских истоков вплоть до Хвалынского моря?
Ведома была и князьям эта вещая кручина; чтоб ее размыкать, седлали они коней, скликали дружину и в обгон с быстровейным ветром мчались неоглядной цветистой степью навстречу половецким ватагам. И где-нибудь под ракитой у пересохшей речонки, перед трескучим костром, пока поспевала, капая жиром, на конце копья ощипанная наскоро дичина, слушал рокотание Баяновых струн отдыхавший князь.
А разве не смиряла неотвязную печаль благодать молитвы? Не проходили разве один за другим по безмолвному бездорожью кроткие отшельники; не ставили там и сям келий, часовен, скитов, и разве не была перед ними раскрыта, как Библия, тайная книга жизни?
Два откровения ведает православный подвижник: небесное и земное. В Писании премудрость Слова и песней Давидовых; в пустыне звезды, птичьи голоса, шелест трав.
Поделиться книгой: