Древо скрелингов

Майкл Муркок

Древо скрелингов

Пролог

Три к девяти и девять к трем,

Мы к Древу cкрелингов идем.

Уэлдрейк, "Окаймлённая трагедия"

Нижеследующее примечание было подколото к последним страницам этой рукописи, однако редактор счел за лучшее поместить его здесь, поскольку оно хотя бы отчасти разъясняет побуждения, двигавшие нашими загадочными путешественниками во снах. Основная часть текста написана рукой графа Ульрика фон Бека, и лишь его начало – другим, довольно своеобразным почерком. В отдельной записке Ульрик требует, чтобы рукопись была опубликована не ранее, чем его смерть будет официально подтверждена.

«Многие школы магической философии утверждают, будто бы наш мир – творение человеческих страстей. Одной только силой наших желаний мы способны создавать целые вселенные, космологии и сверхъестественные пантеоны. Многие верят, что само наше существование – продукт снов, и именно в наших грезах мы порождаем своих богов, демонов, героев и злодеев. Каждый сон, если он достаточно могуществен, может создавать все новые варианты реальности в непрерывно развивающемся организме, каковым является мультивселенная. Они полагают, что наши сны бывают не только созидательными, но и разрушительными. Некоторые из нас обладают навыками и отвагой, позволяющими входить в сны других людей и выходить оттуда, даже внедрять в их грезы наши собственные сны. Это было обычной практикой в Мелнибонэ, где я родился.

В Мелнибонэ мы учились входить в сны, где вели полноценную и очень долгую жизнь, черпая в этой реальности новый опыт и знания. К своему двадцать пятому дню рождения я прожил более двух тысяч лет.

Подобного долголетия я пожелал бы лишь немногим из своих врагов. Мы платим огромную цену за мудрость, которую приносит нам власть над стихиями.

Если вам повезет так же, как мне, вы забудете большинство этих снов. Вы безжалостно вытесните их из своего сознания. Однако приобретенный в них опыт навсегда останется в вашей крови. Его можно будет использовать для могущественного колдовства и магии. Мы устроены так, что почти не помним своих снов, однако некоторые из приключений, пережитые мной совместно с моим дальним родственником Ульриком фон Беком, послужили основой для написания моей истории, которая переплетается с историей Эльрика. То, что вы читаете сейчас, я, вероятнее всего, очень скоро позабуду.

Сны образуют нечто вроде апокрифов в главном сюжете моего повествования. В одной из моих жизней я не имел ни малейшего понятия о собственной судьбе, сопротивлялся ей, ненавидел ее. В другой я старательно следовал своему предназначению, прекрасно сознавая свою участь. И когда я покинул эти грезы, они поблекли, становясь полузабытым шепотом, мимолетным видением. Только сила и могущество останутся со мной, и будь что будет.

Эльрик, сын Садрика, последний император Мелнибонэ»

Если спросите, откуда

Эти сказки и легенды

С их лесным благоуханьем,

Влажной свежестью долины,

Голубым дымком вигвамов,

Шумом рек и водопадов,

Шумом, диким и стозвучным,

Как в горах раскаты грома? -

Я скажу вам, я отвечу:

"От лесов, равнин пустынных,

От озер Страны Полночной,

Из страны Оджибуэев,

Из страны Дакотов диких,

С гор и тундр, с болотных топей,

Где среди осоки бродит

Цапля сизая, Шух-шух-га.

Повторяю эти сказки,

Эти старые преданья

По напевам сладкозвучным

Музыканта Навадаги".

Лонгфелло, "Песнь о Гайавате"

Первая ветвь. Рассказ Оуны

Девять Черных гигантов у Скрелингов Древа в дозоре, На Юге трое из них, и на Востоке их трое, Еще из троих отряд – с запада путь сторожит, Но Север для Белой Змеи открыт;

Из-за дракона, что должен крепко спать.

Но он проснется и начнет рыдать,

И огненными когда он заплачет слезами

Охватит весь мир погребальное пламя

И только певец с флейтой иль лирой

Вспять повернет эти темные силы.

Уэлдрейк, "Древо скрелингов"

Глава 1. Дом на острове

Внимайте мне все священные роды, великие с малыми Хеймдалля дети!

Один, ты хочешь, чтоб я рассказала о прошлом всех сущих, о древнем, что помню.

Великанов я помню, рожденных до века, породили меня они в давние годы;

Помню девять миров и девять корней и древо предела, еще не проросшее.

Старшая Эдда. "Прорицание вёльвы"

Я – Оуна, графиня фон Бек, Принимающая облики, дочь Оуни, Похитительницы снов, и Эльрика, императора-чародея Мелнибонэ.

Когда моего мужа захватили воины какатанава, я отправилась разыскивать его, попала в водоворот и открыла для себя непостижимую Америку. Об этом мой рассказ.

Когда Вторая мировая война подошла к концу и в Европе установилось некое подобие мира, я заперла семейный особняк на окраине Серых Жил и поселилась в западном Лондоне, в Кенсингтоне, со своим мужем Ульриком, графом фон Бек. Я великолепная лучница и опытный мастер иллюзорных искусств, однако не пожелала идти по материнским стопам.

В конце 40-х годов 20 века я около двух лет не могла найти применения своим навыкам и в итоге получила работу в той же области, что и мой муж. Атмосфера всеобщего ужаса и скорби, воцарившихся после падения нацизма, придавала нам сил вернуть к жизни и вновь открыть для себя наши идеи и попытаться сделать все, чтобы человечество никогда более не очутилось в пропасти фанатизма и тирании.

Понимая, что любой поступок в одной сфере мультивселенной отражается во всех других, мы решительно посвятили себя Объединенным нациям и воплощению Всемирной декларации прав человека, проект которой накануне войны составил Х. Г. Уэллс, напрямую ссылаясь на труды американских Отцов-основателей. Супруга Президента США Элеонора Рузвельт оказала проекту значительную поддержку. Мы надеялись, что сумеем утвердить идеи либерального гуманизма и народного правления во всем мире, жаждущем покоя и согласия. Нет нужды говорить, что наша задача оказалась не из простых.

Подобно грекам и ирокезам, лелеявшим подобные замыслы, мы обнаружили, что кризис всегда сулит гораздо больше немедленных выгод, чем состояние безмятежности.

Мы с Ульриком трудились не покладая рук, и поскольку моя работа была сопряжена с разъездами, в сентябре 1951 года мы решили отдать своих детей в английскую школу-пансион. Школа Майкла Холла в сельском Суссексе была отличным учебным заведением, преподавание здесь велось по системе Стейнера Уолдорфа, и все же частые разлуки с детьми внушали мне чувство вины. Последние несколько месяцев Ульрик плохо спал, его ночной покой тревожили видения, которые он называл "вмешательствами" – они являлись ему, когда душа Эльрика, неразрывно связанная с его внутренним миром, переживала сильные потрясения. По этой причине и некоторым другим мы позволили себе продолжительный отдых в летнем доме своих шотландских друзей, которые в то время работали на Тринидаде в Комиссии по независимости Вест-Индийских колоний.

По их возвращении на Кэп Бретон мы должны были оставить этот восхитительный домик и, съездив к родственникам Ульрика в Новую Англию, вернуться в Саутхэмптон на "Королеве Елизавете".

Погода была чудесная. Уже чувствовалось дыхание осени – ее предвещали прибрежные ветра и заметное похолодание моря, которое безраздельно принадлежало нам и тюленям, образовавшим маленькую колонию на одном из множества поросших лесов островков Саунда. Эти островки были прекрасны в любую пору. Сезонные перемены природы как нельзя лучше помогали нам отдохнуть после года неустанных трудов.

Мы с Ульриком любили свою работу, но она требовала от нас дипломатичности, и порой наши лица болели от улыбок! Теперь мы могли бездельничать, читать, хмуриться, если хотелось, или, наоборот, радоваться восхитительным пейзажам.

На вторую неделю после прибытия нам, наконец, удалось полностью расслабиться. Мы приехали из Инглиштауна на местном такси и начали замечательную жизнь, уединенную, без личной машины и общественного транспорта. Честно говоря, я так привыкла к хлопотам, что несколько первых дней меня снедала скука, но я отказывалась занять себя делами. Я продолжала активно интересоваться природой и историей этих мест.

В ту субботу мы сидели на балкончике комнаты под крышей с видом на залив Кэбот Крик и его маленькие лесистые островки. Один из них, в сущности, большой камень или скала, при высоком приливе полностью уходил под воду. Именно там индейцы местного племени какатанава топили своих врагов.

У нас были великолепные русские бинокли, купленные во время последнего визита в родовое поместье Ульрика за неделю до возведения Берлинской стены. В тот день я могла совершенно отчетливо рассмотреть каждого тюленя. Они все время были у нас перед глазами, либо могли вот-вот появиться, и я искренне полюбила этих игривых созданий. Но, пока я следила за приливом, захлестывавшим скалу Тонущих, вода вдруг взволновалась и забурлила. Меня охватила неясная тревога.

В беспокойстве моря чудилось что-то новое, чему я не могла найти названия. Даже в легком дуновении западного ветра слышалась другая нотка. Я сказала об этом Ульрику. Он был в полудреме, наслаждаясь своим бокалом бренди с содовой, и лишь улыбнулся. Все это проделки Аулд Стром, мстительной колдуньи, объяснил он. Неужели я не читала местный путеводитель? Старуха – так назывался по-английски непредсказуемый приливной вал, сильный, завихряющийся поток, который мчался среди десятков островков Саунда, порой образуя опасный водоворот. Французы окрестили его «Le Chaudron Noir»,

«Черный котел». В девятнадцатом веке он затягивал в себя малые китобойные суда, и лишь год или два назад поглотил каноэ с тремя школьницами, приехавшими на каникулы. С тех пор никто не видел ни лодку, ни девочек.

В мою левую щеку ударил сильный порыв ветра. Окружавшие домик деревья зашептали и закачались, будто встревоженные монахини. Потом вновь воцарилось спокойствие.

– Пожалуй, сегодня вечером не стоит нырять. – Ульрик окинул воду задумчивым взглядом. Подобно многим людям, уцелевшим в мясорубке войны, он иногда казался глубоко опечаленным. Его лицо с высокими скулами и заостренным подбородком оставалось таким же невероятно красивым, как в первые годы нацистской оккупации, когда я познакомилась с ним в его поместье. Зная о моих планах на следующий день, он улыбнулся мне. – Но мы сможем поплыть в другом направлении. Серьезная опасность подстерегает нас только там, у самого горизонта. Видишь? – Он вытянул руку, и я нацелила бинокль вдаль, туда, где вода потемнела, испещренная полосами, будто жидкий мрамор, и закручивалась быстрыми вихрями. – Старушка нынче в сильном гневе!

– Ульрик положил ладонь мне на плечо. Как всегда, его прикосновение ободрило меня и принесло чувство уюта.

Я уже ознакомилась с легендой какатанава. Черный котел в их представлениях был вместилищем душ всех старых женщин, когда-либо погибших от руки врага. Большинство индейцев этого племени были вытеснены с их родовых земель в Нью-Йорке людьми гауденосони, известными своей жестокостью, строгими нравами и эффективной организацией. Их женщины не только определяли, какие войны вести и кто их будет возглавлять, но также и то, кого из пленников оставить в живых, а кого следует пытать и съесть. Таким образом, Аулд Стром по праву была созданием гневливым и злобным, в особенности – по отношению к женщинам. Какатанава называли гауденосони "эрекозе" – так на их языке обозначалась гремучая змея – и уклонялись от столкновений с ними так же старательно, как от встреч с их ядовитыми "тезками", ведь эрекозе (или, на французский лад, ирокезы), были норманнами Северной Америки, изобретателями нового общественного устройства, благочестивыми и требовательными к себе в духовной жизни, но сущими дикарями в бою. Подобно римлянам и норманнам, ирокезы почитали закон превыше своих сиюминутных интересов. Общество норманнов было построено на принципах развитого феодализма; какатанава, чуть более демократичные, приняли идею равенства всех перед законом, но при установлении его были столь же безжалостны. Тем вечером я словно окунулась в те давние времена; осматривая берег, я воображала, будто бы мельком заметила одного из легендарных воинов с прядью волос на выбритой голове, в боевой раскраске и кожаных штанах, но, разумеется, это была лишь игра воображения.

Я уже собралась отложить бинокль, когда уловила движение и увидела цветное пятнышко на одном из ближайших островков среди плотных рощиц берез, дубов и сосен, каким-то чудом цеплявшихся за скудную почву. Над водой повисла легкая вечерняя дымка, и на мгновение поле моего зрения затуманилось. Ожидая увидеть оленя или, может быть, рыбака, я вновь поймала остров в фокус бинокля и искренне изумилась.

В окулярах появился деревянный рубленый дом, похожий на те, которые я встречала в Исландии – его план и устройство восходили к одиннадцатому веку. Уж, наверное, этот дом – ностальгический каприз какого-нибудь старожила? Я слышала легенды о том, что викинги высаживались здесь, но дом с таким количеством окон не мог быть столь древним! Глицинии и плющ свидетельствовали о преклонном возрасте этого двухэтажного строения, почерневшие балки которого прятались среди старых деревьев и густого мха, однако дом имел ухоженный вид, хотя и казался покинутым, как будто хозяева жили в нем лишь изредка. Я спросила мужа, что он думает по этому поводу. Ульрик, нахмурившись, взял бинокль. – По-моему, в путеводителе о нем ни слова. – Он навел фокус. – О Господи! Ты права. Старинное поместье! Святые небеса!

Мы оба были заинтригованы. – Вероятно, когда-то это был постоялый двор или гостиница. – Ульрик был взбудоражен больше меня. Он рывком поднял из кресла свое худощавое мускулистое тело. Мне очень нравилось, когда он пребывал таком настроении, намеренно избавляясь от присущей ему сдержанности. – Сейчас еще не поздно для быстрого осмотра, – сказал он. – Вдобавок, остров достаточно близок, и нам ничто не угрожает. Хочешь взглянуть? Чтобы добраться туда и вернуться на каноэ, хватит часа.

Осмотр старинного дома как нельзя лучше соответствовал моему душевному настрою. Я была готова отправиться в путь немедленно, пока Ульрик не утратил задор. И уже очень скоро мы взялись за весла и отчалили от крохотной пристани, к своему удивлению обнаружив, что грести против быстрого потока совсем нетрудно. Мы оба прекрасно плавали на каноэ и в полном согласии работали веслами, стремительно приближаясь к загадочному островку. Разумеется, помня о детях, мы не рискнули бы пуститься в плавание, если бы Черный котел разбушевался всерьез.

Разглядеть берег острова сквозь густую поросль деревьев было трудно, но все же я удивилась тому, что мы до сих пор не замечали дом. Наши друзья ничего не говорили о каких-либо старых поместьях. В те времена индустрия культурного наследия пребывала в зачаточном состоянии, и местные экскурсоводы вполне могли проглядеть этот дом, особенно если он все еще находился в частном владении. Тем не менее, я всерьез опасалась, не нарушим ли мы границ чужой собственности.

Чтобы не подвергать себя риску, мы были вынуждены любой ценой уклоняться от водоворота, поэтому мы гребли на запад, пока не оказались напротив острова, где слабый поток, в сущности, помогал нашему продвижению. Этот остров, как и все прочие, был скалистым, без очевидных мест для высадки. Мы могли заплыть под торчащие корни деревьев, подтянуться на руках и поднять каноэ, однако надобность в этом отпала, когда мы обогнули остров и увидели наклонную каменную плиту, вытягивавшуюся в море подобно пирсу. Ее окружал узкий галечный пляж.

Мы без труда высадились на полоску гальки, потом перебрались на плиту. Только теперь мы увидели сквозь осеннюю зелень белые стены и темные, словно закопченные угловые столбы дома. Сзади он казался таким же ухоженным, как спереди, однако мы по-прежнему не находили свидетельств тому, что он обитаем. Что-то в облике дома напоминало мне поместье Бек, когда я его впервые увидела – будучи в отменном состоянии, он, тем не менее, словно сливался с природой. Окна дома были закрыты не стеклами, а сетками из ивовых прутьев. Вполне возможно, он стоял здесь уже несколько веков. Лишь одно казалось странным – дикорастущие деревья подступали к нему вплотную. Земля казалась необработанной – здесь не было ни заборов, ни оград, ни цветников, ни подстриженных кустов. Толстые переплетенные сучья заканчивались в нескольких сантиметрах от стен и окон; они цеплялись за нашу одежду, мешая приблизиться к дому. При всей его внушительности создавалось впечатление, будто бы ему здесь не место.

Это обстоятельство вкупе с древностью архитектуры подсказывало мне, что мы имеем дело с чем-то сверхъестественным. Я поделилась своими мыслями с мужем, на орлином лице которого появилось необычное для него выражение тревоги.

Словно сообразив, какое впечатление он производит на меня, Ульрик растянул губы в широкой успокаивающей улыбке. Все естественное было привычным для него в той же мере, как для меня – магическое. Он был неспособен уловить истинный смысл моих слов. При всем своем опыте он сохранял скептическое отношение ко всему сверхъестественному. Чтобы объясниться, мне пришлось бы пустить в ход аргументы, которые показались бы большинству наших друзей странными и причудливыми, поэтому я решила этого не делать.

Мы шагали по мягкой плодородной почве, переступая через корни и шурша листьями; у меня не было ощущения, будто бы в доме таится угроза, и, тем не менее, я шла осторожнее Ульрика. Он решительно продвигался вперед, пока нам не преградила путь зеленая дверь под черепичным козырьком. Как только он занес руку, чтобы постучать, я уловила движение в одном из окон второго этажа и отчетливо рассмотрела человеческую фигуру. Но, когда я указала на окно, мы ничего там не увидели.

– Наверное, птица пролетела, – сказал Ульрик. На его стук не ответили, мы отправились в обход дома и остановились у больших двустворчатых дверей переднего фасада. Двери были дубовые, с железными оковами.

Ульрик улыбнулся мне. – Поскольку мы все же соседи… – Он вынул из жилетного кармана светло-коричневую карточку, -…то можем хотя бы оставить визитку. – Он потянул за веревку старомодного звонка. Из дома послышался самый обыкновенный звук колокольчика. Мы ждали, но ответа не было. Ульрик черкнул на карточке несколько слов, сунул ее в отверстие звонка, и мы отступили на несколько шагов. Внезапно из-за занавески лестничного окна появилось лицо человека, глядевшего прямо на меня. Я вздрогнула. На секунду мне показалось, что я вижу свое собственное отражение. Может быть, за решеткой все-таки есть стекло?

Но это было не мое лицо, а лицо молодого человека. Он энергично шевелил губами, время от времени хватая ртом воздух, и жестикулировал, словно прося о помощи, ударяя ладонями по окну. Мне на ум пришло сравнение с птицей, которая бьет крылышками по своей клетке.

Я – не похититель снов. Мои жизненные принципы несовместимы с этим ремеслом, хотя я не осуждаю тех, кто им занимается. Меня никогда не привлекало сомнительное удовольствие вхождения в чужие грезы и связанные с этим переживания. Теперь молодой человек смотрел не на меня, а на моего супруга. Едва рубиновые глаза мужчин встретились, Ульрик судорожно вздохнул. Я отчетливо ощутила, что на это мгновение между ними установилась тесная связь.

Потом мне показалось, что какая-то огромная рука схватила меня за волосы и крепко потянула. Другая рука хлестнула меня по лицу. Словно из ниоткуда задул ветер, сильный и холодный. Его звук, начавшийся с глубокого вздоха, превратился в злобное завывание.

Я подумала, что молодой альбинос говорит по-немецки. Он жестикулировал, подчеркивая свои слова, но ветер относил их в сторону.

Я могла уловить только один повторяющийся звук. Кажется, он кричит "Отер"? Что это – имя? Юноша выглядел так, словно явился сюда из средневековой Европы. Его прямые светлые волосы свисали длинными прядями. На нем была простая куртка из оленьей кожи, лицо было вымазано чем-то вроде белой глины. В его глазах угадывалось отчаяние.

Ветер взвыл и закружился вокруг нас, сгибая деревья и превращая папоротники в рассерженных гоблинов. Ульрик машинально обхватил меня рукой, и мы начали отступать к берегу. Его ладонь казалась мне ледяной. Он был по-настоящему испуган.

Ветер словно гнался за нами. Ветви деревьев и кустарников вокруг нас переплетались и гнулись во всевозможных направлениях. Можно было подумать, что мы очутились в центре смерча; в воздухе носились тучи сорванных листьев, но мы не отрывали глаз от лица в окне.

– Что это было? – спросила я. – Ты узнал этого юношу?

– Не знаю, – рассеянно отозвался Ульрик. – Не знаю. Мне показалось, что это мой брат… но он слишком молод, к тому же…

Все его братья умерли во время Первой мировой войны. Но, как и я, Ульрик уловил поразительное семейное сходство. Я чувствовала, как он дрожит. Потом он взял себя в руки. Невзирая на свое могучее самообладание, он явно чего-то боялся. Может быть, самого себя. На заходящее солнце набежало облако.

– Что он говорил, Ульрик?

– Я не разобрал его слов. – Ульрик пробормотал еще что-то, пытаясь объяснить увиденное игрой предзакатного солнца, и довольно грубо потащил меня сквозь папоротники и кусты. Наконец мы оказались у берега, на котором лежало наше каноэ. Сильный ветер сгонял со всех сторон тучи, клубившиеся темной массой над нашими головами. Мне на лицо упала дождевая капля. Ветер подхлестывал прилив, уже начинавший покрывать крохотный пляж. На свое счастье, мы вернулись сюда вовремя. Ульрик едва ли не силой затолкал меня в лодку, мы отчалили от берега, взялись за весла и погнали каноэ в темноту. Однако Аулд Стром, окрепнув, относил нас обратно к островку. Ветер казался разумным – он словно пытался затруднить нам работу, налетая то с одного борта, то с другого. Меня охватила инстинктивная ненависть к нему.

Как легкомысленно и глупо мы себя вели! Я не могла думать ни о чем, кроме детей. Холодная соленая вода окатывала меня с ног до головы. Мое весло вычерпнуло пучок гнилых зловонных водорослей. Я оглянулась через плечо. Ветер не затрагивал растительность островка, однако она была полна призрачного движения; солнце, уходящее за горизонт, удлиняло тени, а туманный воздух мчался за нами, словно толпа гигантов, продирающихся сквозь деревья. Быть может, они преследовали юношу с белоснежными рассыпавшимися по плечам волосами, который в эту самую минуту пробежал по каменному выступу и вошел в воду, пытаясь догнать нас?

С ворчанием и громким плеском Ульрик погружал весло в воду, преодолевая сопротивление прилива. Каноэ, наконец, двинулось вперед.

Ветер хлестал по нашим лицам и телам, будто пастуший кнут, отталкивая нас назад, но мы не сдавались. Намокшие от брызг, мы отвоевали еще несколько метров, но юноша продолжал брести в воде, не отрывая глаз от Ульрика и протягивая к нам руки, как будто он боялся теней и молил нас о помощи. К этому времени волны стали еще выше.

– Отец! – Его вопль смешивался с завыванием ветра, и наконец они зазвучали на одной ноте.

– Нет! – в отчаянии крикнул Ульрик, и в ту же секунду мы вырвались из потока и оказались в глубоких водах. Пространство вокруг нас заполнил высокий звук, но я не знала, кто его издает – ветер, море, или люди, гонящиеся за нами.