Помоги проекту - поделись книгой:
«Где еще найдется такая прелестная герцогиня?» — думал Бовулуар, с удовольствием разглядывая Габриеллу, которая, вытянув шейку, смотрела на пролетавшую за окном птицу и была в эту минуту похожа на газель, когда та придет к ручью утолить жажду и, остановившись, настороженно прислушивается к журчанию воды.
— Ну-ка иди сюда, иди, — многозначительно сказал Бовулуар и, хлопнув себя по колену, поманил Габриеллу рукой.
Габриелла поняла и, подойдя к отцу, легкой птицей порхнула к нему на колени, потом обвила рукой его шею, сразу смяв широкий отцовский воротник.
— Какие у тебя мысли были, когда ты рвала цветы? Ты еще никогда так красиво не составляла букет.
— Какие мысли? Разные, — ответила девушка. — Любовалась цветами и думала: цветы созданы для нас, а вот для кого мы созданы? Кто на нас, на людей, смотрит, — какие существа? Вы мне отец, я вам все могу сказать, что со мной творится. Вы ведь такой ученый, такой умный, вы все мне объясните. Какую-то я силу в груди чувствую, рвется она на волю, и вся я как будто борюсь с чем-то. Когда небо хмурое, серое, мне легче. Скучно, конечно, но спокойнее. А когда день ясный, тепло и цветы так славно пахнут, я сама не своя. Сяду на свою любимую скамейку, ту, что под кустами жимолости и жасмина, сижу тихонько, не могу пошевелиться, а в груди словно волны вздымаются, вскипают и разбиваются о недвижную скалу. И мысли в голове проносятся такие быстрые, обгоняют друг друга, сталкиваются... Не удержать их, — ну вот, словно птицы, что под вечер целой стаей пролетают мимо наших окон. А ежели делаю я букет, то цветы подбираю один к другому, так же, как шелка, когда вышиваю на пяльцах: вот тут белый цвет подчеркивает красные оттенки, а тут переплетаются зеленые и коричневые тона; и цветов так много, и ветерок их колышет, чашечки друг с другом сталкиваются, смешиваются приятные запахи цветов, и на сердце делается хорошо, — думается тогда: вот и во мне то же самое происходит. А вот как бывает в церкви: играет орган, хор ему вторит, — получаются две разные песни: будто музыка и человеческие голоса переговариваются между собой. И мне тогда так радостно, песнопения отзываются в сердце, и так сладко бывает молиться, всю жаром обдает...
Бовулуар слушал дочь и смотрел на нее испытующим взглядом мудреца: взгляд этот мог бы показаться тупым именно из-за сосредоточенной силы мысли, подобно тому как вода, низвергающаяся в водопаде, кажется неподвижной. Он приподнимал пелену, сотканную из живой плоти, скрывавшую от него потаенный механизм воздействия человеческой души на тело; знакомые симптомы, так хорошо изученные им за долгие годы врачевания людей, которых доверяли его заботам, он сравнивал теперь с тем, что замечал в своей дочери, и ему становилось страшно, что она такая хрупкая, что у нее такие тонкие кости, такая молочная белизна кожи, что слишком она воздушна; на основе своих познаний в медицине он старался представить себе будущее этой ангельски чистой девочки, и у него кружилась голова, как будто он стоял у края бездны: слишком вибрирующий голос, неразвившаяся грудь Габриеллы вызывали у него беспокойство, и, расспросив девушку обо всем, он глубоко задумался.
— Тебе здесь скучно! — воскликнул он наконец, выразив вслух вывод, к которому его привели размышления.
Девушка мягко склонила голову.
— Господи помилуй! — со вздохом промолвил старик. — Так уедем отсюда. Я увезу тебя в замок д'Эрувиль. Ты будешь там купаться в море. Это очень полезно для здоровья.
— Правда, батюшка? Вы не смеетесь надо мной? Мне так хочется посмотреть на герцогский замок, на солдат, на военачальников, на монсеньера.
— Прекрасно, дочка. Поедем. Возьмем с собой кормилицу и Жана.
— А скоро, батюшка?
— Завтра, — ответил старик и бросился в сад, желая скрыть от Габриеллы и от своей матери охватившее его волнение.
— Видит бог, нет у меня никаких честолюбивых помыслов! — воскликнул он. — Мне только одно надо: спасти дочь и сделать Этьена счастливым. Иных побуждений у меня нет.
Бовулуар старался убедить в этом самого себя и все же чувствовал в глубине души великую гордость: ведь в случае успеха дерзкого замысла Габриелла когда-нибудь станет герцогиней д'Эрувиль. Отцам не чужды бывают человеческие слабости. Бовулуар долго прогуливался по аллеям сада и, возвратившись к ужину, весь вечер любовался дочерью среди привычного ему темного и поэтического убранства своих покоев.
Перед сном бабушка, кормилица, Габриелла и сам Бовулуар преклонили колена, чтобы прочесть вместе вечернюю молитву, и лекарь сказал:
— Помолимся, попросим у бога благословения делам нашим.
У бабушки, знавшей его намерение, в глазах показались скупые старческие слезы. Габриелла вся раскраснелась, сгорая от любопытства и полная счастья. У Бовулуара дрожали руки, так он страшился катастрофы.
— Ну полно, чего ты так боишься, Антуан? — сказала бабушка. — Не убьет же герцог свою внучку?
— Нет, не убьет, — ответил Бовулуар, — но может насильно выдать ее за какого-нибудь барона, за грубого рубаку, который замучает ее.
На следующий день Габриелла отправилась в замок Эрувиль; сама она ехала на ослике, Бовулуар на муле, кормилица шла пешком, а вслед за ней слуга вел в поводу двух лошадей, нагруженных пожитками; маленький караван прибыл на место лишь к вечеру. Желая скрыть от всех это путешествие, Бовулуар выбрал для него окольные дороги, приказал выехать рано утром и взять с собой съестных припасов, чтобы можно было подкрепиться в пути, не останавливаясь на постоялых дворах. Когда уже стемнело, Бовулуар, не замеченный никем из герцогской челяди, добрался до хижины, где долго жил проклятый сын; теперь там поджидал гостей Бертран, единственный человек, которого лекарь посвятил в тайну. Старик конюший помог Бовулуару, кормилице и слуге снять с лошадей вьюки, перенести их в дом и устроить дочь лекаря в прежней комнате Этьена. Наружность Габриеллы поразила Бертрана.
— Ни дать ни взять — покойная герцогиня! — воскликнул он. — Такая же тоненькая, будто тростиночка, и бледненькая, и волосы белокурые. Старый герцог полюбит ее.
— Дай бог! — сказал Бовулуар. — Только признает ли он свою кровь в моей дочери?
— Ну уж как ему тут отречься? — заметил Бертран. — Я частенько поджидал его у дверей Прекрасной Римлянки. Она жила на улице святой Екатерины. Кардиналу Лотарингскому поневоле пришлось уступить красотку нашему герцогу, потому как его высокопреосвященство натерпелся сраму, — его избили, когда он выходил из этого дома. Нашему-то герцогу шел тогда двадцатый год. Верно, он и до сих пор помнит, какую тогда задали трепку кардиналу. Наш-то и тогда уже был смельчаком. Можно сказать, был вожаком своих приятелей-головорезов.
— Да теперь он о таких делах и думать позабыл, — ответил Бовулуар. — Ему известно, что моя жена умерла, но вряд ли он знает, что у меня есть дочь.
— Мы с вами два старых вояки, — сказал Бертран. — Сумеем своего добиться. Все будет хорошо. А уж на худой конец, если герцог рассердится, пускай с нас взыскивает. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Мы уж свой век отжили.
Перед своим отъездом герцог д'Эрувиль, под страхом самых суровых наказаний, запретил всем обитателям замка ходить на тот берег, где до сих пор протекала жизнь Этьена, — исключение допускалось лишь в том случае, если герцог де Ниврон возьмет кого-нибудь туда с собою. Это распоряжение было подсказано Бовулуаром: он убедил герцога, что необходимо дать Этьену возможность жить привычной для него жизнью, — и таким образом никто не смел нарушить неприкосновенность той полоски берега, где поселилась Габриелла со своей кормилицей, а им самим Бовулуар строго наказал не выходить оттуда без его разрешения.
Два дня Этьен провел, запершись в парадной опочивальне, где его удерживали чары горестных воспоминаний. Вот на этом пышном ложе почивала его мать; в соседней комнате произошла страшная сцена родов, когда Бовулуар спас жизнь и матери и ребенку; вот этим вещам, что стоят в опочивальне, она поверяла свои думы; она пользовалась вот этим ларем, этим креслом; взгляд ее блуждал по этой дубовой панели; сколько раз она подходила вот к этому окну, чтобы позвать возгласом или знаками бедного своего сына, проклятого отцом. Сидя один в этом покое, куда он еще недавно пробирался украдкой, чтобы в последний раз поцеловать умирающую мать, он словно возрождал ее к жизни, он говорил с нею, слышал ее голос; он утолял свою жажду из того неиссякаемого источника, из которого рождается столько песен, подобных псалму «На реках вавилонских».
На следующий день после своего возвращения Бовулуар навестил молодого герцога и ласково пожурил его, зачем он хочет жить затворником в четырех стенах, тогда как прежде жил на вольном воздухе.
— Мне тут вовсе не тесно, — ответил Этьен. — Ведь здесь я чувствую душу своей матери.
Все же лекарю удалось сердечными уговорами добиться от Этьена обещания, что он каждый день будет совершать прогулки по берегу моря или в полях и лугах, которых он до сих пор совсем не знал. Тем не менее Этьен по-прежнему был во власти воспоминаний и весь следующий день просидел у окна, глядя на море; картина эта была удивительно многообразной, и никогда еще она не казалась Этьену столь прекрасной. Созерцание чередовалось с чтением: Этьен избрал в тот день Петрарку, одного из любимейших своих поэтов, чьи стихи о постоянстве и единственной в жизни любви больше всего доходили до его сердца. Он и сам был бы не способен на многократные любовные увлечения, мог почувствовать любовь только одного склада и только к одной женщине. Любовь эта должна была быть глубокой, как всякое цельное чувство, а по внешнему своему выражению спокойной, нежной и чистой, как сонеты Петрарки. На закате солнца Этьен, дитя одиночества, запел своим чудесным голосом, который звучал, как песня надежды даже в душе его отца, человека самого глухого к музыке; и грусть свою певец излил в прекрасной мелодии, варьируя ее, подобно соловью, много раз. Это была песня, которую приписывали покойному королю Генриху IV, — но не та, что называлась «Габриелла», а другая, превосходившая ее и ритмом, и мелодией, и лиричностью, песня, в словах которой знатоки Возрождения сразу узнают почерк великого короля. Мелодия же, несомненно, была заимствована из напевов, баюкавших короля в дни его детства, протекавшего в Беарнских горах.
Излив в бесхитростной песенке заветную мечту, Этьен обратил взор к морю и долго смотрел на него, говоря себе: «Вот моя нареченная, вот единственная моя любовь».
Потом он запел другую песенку:
И он все повторял эту арию, в которой робкий юноша, осмелев в часы одиноких грез, говорит о своей любви. Сколько мечтательности было в этой плавной мелодии. Она обрывалась, звучала вновь, стихала и опять неслась вдаль и наконец замерла в последних переливах голоса, подобных отзвукам умолкнувшего колокола. И вдруг послышался другой голос, как будто запела сирена морская; незнакомый Этьену женский голос повторил мелодию, которую он только что пел, но голос звучал неуверенно, словно этой женщине впервые открылась прелесть музыки; юноша распознал в этом пении первый лепет сердца, родившегося для поэзии музыкальных аккордов. Долгие занятия пением научили Этьена понимать язык музыки, в которой душа может выразить свои чувства так же свободно, как и словами, и теперь он сразу угадал в нерешительных модуляциях голоса застенчивость и удивление певицы. С каким благоговейным вниманием, с каким изящным восхищением она слушала его! Вечер был необыкновенно тихий, малейший звук разносился далеко, и Этьен вздрогнул, явственно услышав шорох развевающихся складок платья; еще так недавно жестокие волнения души, потрясенной ужасом, едва не привели его к смерти, а сейчас он был объят столь же сладостным чувством, как в те минуты, когда ждал появления матери.
— Ну довольно, Габриелла, довольно, дитя мое! — послышался голос Бовулуара. — Ведь я запретил тебе гулять у моря после заката солнца. Иди домой, дочка!
«Габриелла! — подумал Этьен. — Красивое имя».
Вскоре пришел Бовулуар, и появление его вывело Этьена из задумчивости, похожей на мечтания. Уже поднималась луна.
— Монсеньер, — сказал лекарь, — вы сегодня так и не выходили из дому? Это неблагоразумно!
— А мне, значит, можно гулять у моря после заката солнца? — ответил вопросом Этьен.
Лукавый намек, скрывавшийся в этих словах, свидетельствовал о первом желании, которое возникло у юноши. Старик Бовулуар улыбнулся.
— У тебя есть дочь, Бовулуар?
— Да, монсеньер. Габриелла — дорогое мое дитя, утешение старости моей. Монсеньер герцог, ваш преславный отец, строжайшим образом повелел мне быть возле вас неотлучно, охраняя ваше драгоценное здоровье, и я теперь уже не могу навещать свою дочь в Форкалье, где она находилась. Пришлось мне, к великому моему сожалению, привезти ее сюда, и, чтобы укрыть ее от посторонних глаз, я поселил ее в том домике, где вы прежде жили, монсеньер. Она такая хрупкая, и я так боюсь за нее! Для нее все опасно, даже слишком сильное волнение. Поэтому я не учил ее ничему, боялся убить ее ученостью.
— И она ровно ничего не знает?
— Габриелла — прекрасная хозяйка, но жила она, можно сказать, растительной жизнью. Неведение, монсеньер, — святое дело, так же как познания. Ничего не знать или знать много — вот два способа существовать, и то и другое сохраняет жизнь: вас спасла от смерти наука, для моей дочери спасительно невежество. Хорошо укрывшиеся жемчужные раковины не попадают в руки искателей жемчуга и живут счастливо. Мою Габриеллу можно сравнить с жемчужинкой, — у нее и цвет лица жемчужный, и душа светлая, а домик в Форкалье до сих пор служил ей раковиной.
— Пойдем со мной, — сказал Этьен, закутываясь в плащ, — мне хочется прогуляться к морю. Вечер теплый.
Бовулуар и его молодой господин шли молча, пока не увидели луч света, пробивавшийся сквозь неплотно затворенные ставни рыбачьей хижины и золотой дорожкой протянувшийся по морю.
— Не могу и передать, какое впечатление производит на меня полоса света, отражающаяся в море, — сказал лекарю робкий наследник герцога д'Эрувиля. — А как часто я смотрел вон на то окно, пока не угасал в нем свет! — добавил он, указывая на окно опочивальни покойной своей матери.
— Как ни слаба здоровьем Габриелла, — весело отозвался Бовулуар, — а пожалуй, и ей можно сегодня прогуляться с нами. Вечер в самом деле теплый, в воздухе нет сырости. Я схожу за ней. Но будьте осторожны, монсеньер.
По робости характера Этьен не предложил Бовулуару пойти вместе с ним в рыбачий домик; к тому же на него нашло какое-то оцепенение, в которое погружает человека прилив чувств и ощущений, возникающих на заре любви. Бовулуар ушел, Этьену стало как-то свободнее, и он воскликнул, глядя на море, освещенное луною:
— Океан проник и в мою душу!
При виде живой статуэтки, озаренной серебристым лунным сиянием, сердце Этьена заколотилось, но это не было болезненным сердцебиением.
— Дитя мое, — сказал дочери Бовулуар, — вот монсеньер д'Эрувиль.
Ах, как в эту минуту Этьен хотел бы обладать таким же исполинским ростом, как его отец, как жаждал он показаться силачом, а не заморышем! Множество тщеславных желаний, свойственных влюбленному мужчине, как шипы, вонзились ему в сердце, и он замкнулся в мрачном молчании, впервые почувствовав, как велики его недостатки. Девушка поздоровалась с ним, Этьен от смущения ответил лишь неловким поклоном, прогуливаясь по берегу моря, не отходил от Бовулуара и сначала разговаривал только с ним; однако Габриелла держала себя так робко и почтительно, что он осмелел и даже решился заговорить с нею. Недавний эпизод с пением Габриеллы был делом случая, — Бовулуар ничего не стал бы подстраивать, он полагал, что между юношей и девушкой, которые выросли в одиночестве и сохранили чистоту сердца, любовь возникнет без всяких хитростей. А попытка Габриеллы вторить пению Этьена дала им тему для разговора. Во время прогулки Этьен почувствовал какую-то необыкновенную легкость собственного тела, — ощущение, которое испытывают все люди в миг зарождения первой любви, когда у влюбленного источник его жизни вдруг переносится в другое существо. Он предложил Габриелле учить ее пению. Бедный мальчик был счастлив, что эта девушка увидит в нем какое-то преимущество перед другими людьми; он вздрогнул от радости, когда она согласилась брать у него уроки. В эту минуту лунный свет падал прямо на Габриеллу, и тут Этьен увидел, что у нее есть смутное сходство с покойной его матерью. Дочь Бовулуара была такая же тоненькая и изящная, как Жанна де Сен-Савен; так же, как у герцогини, болезненность и грусть наделяли ее какой-то таинственной прелестью. Ее отличало врожденное благородство, свойственное высоким душам, в которых все прекрасно, потому что все в них естественно. Но ведь в жилах Габриеллы текла и кровь Прекрасной Римлянки, хотя бы и во втором поколении, — у этой целомудренной девочки было сердце пылкой куртизанки; вот почему взгляд ее, казалось, горел восторгом страсти, меж тем как чело окружал ореол небесной чистоты; от нее как будто исходило сияние, но движения полны были томной неги. Бовулуар затрепетал, усмотрев в ее наружности явление, которое ныне называли бы фосфоресценцией мысли, — лекарь смотрел на него со страхом, как на предвестника смерти. Этьен заметил, как мило девушка вытягивает шейку и озирается вокруг, словно робкая пташка. Габриелла пряталась за отца, но явно желала хорошенько рассмотреть Этьена, в глазах ее сквозило любопытство и удовольствие, взгляд был и благосклонный и смелый. Этьен не казался ей чахлым, а только хрупким, она находила в нем столько общего с нею самой, что нисколько не боялась этого сюзерена; ей все нравилось в нем: его бледность, его красивые руки, страдальческая улыбка, кудрявые волосы, рассыпавшиеся локонами по широкому кружевному воротнику, благородный лоб, прорезанный ранними морщинками, противоположные друг другу черты роскоши и убожества, могущества и слабости. И разве он не вызывал в ней материнского чувства, желания взять его под свое покровительство, зачатки которого всегда несет в себе любовь? И у Габриеллы и у Этьена с необычайной силой вдруг забурлили новые мысли, новые чувства, у обоих ширилась душа; и тот и другой были как будто поражены изумлением, и оба молчали, — чем глубже чувства, тем меньше изливаются они в красноречивых словах. Долгая любовь всегда начинается с мечтательной задумчивости. Быть может, и следовало, чтобы первая встреча этой девушки и этого юноши совершилась при мягком лунном свете, иначе их ослепил бы внезапно вспыхнувший огонь любви, так и следовало им повстречаться на берегу моря, ставшего для них символом беспредельности их чувства. Расстались они, переполненные мыслями об этой встрече, и каждый боялся, что не понравился спутнику.
Из своего окна Этьен долго следил за огоньком, мерцавшим в домике, где была Габриелла. И в этот час надежды и мучительных страхов юноше-поэту открылось новое значение сонетов Петрарки. Воображение рисовало ему Лауру, тонкий, прелестный образ, чистый и светлый, как луч солнца, одухотворенный, как ангел, слабый, как женщина. Все, что он узнал за двадцать лет ученья, получило связность, он постиг таинственное единство всего прекрасного на земле; понял значение женщины в прекрасных творениях поэтов; понял, что, сам того не ведая, он любил уже давно, все его прошлое слилось с волнением, пережитым в ту прекрасную ночь. Сходство Габриеллы с его матерью показалось ему небесным велением. Полюбив, он не изменил своей любви к матери, его новое чувство было продолжением прежнего. О девочке, спящей в его хижине, он думал в ночной тиши с такою же нежностью, с какою думала о нем мать, когда он жил там. Это сходство еще более связывало для него прошлое с настоящим. В его воспоминаниях, словно среди облаков, всплыло такое родное лицо матери, он видел ее слабую улыбку, слышал ее ласковый голос; она склонила голову и заплакала. Свет в рыбачьей хижине погас. Этьен запел милую песенку Генриха IV, запел ее с новой выразительностью. Издали отозвался голосок Габриеллы, пробовавшей вторить ему. Девушка тоже совершала свое первое путешествие в волшебную страну любовных восторгов. Этот отклик наполнил радостью сердце Этьена; он чувствовал, как по жилам его вместе с током горячей крови разливается могучая сила, дотоле ему неведомая, — ею наделила его любовь. Одни лишь слабые существа могут понять, как сладостно такое преображение, совершающееся с ними в жизни. Несчастным, страждущим, обездоленным бывают ведомы несказанные радости: в малом они открывают целый мир. Этьен всем своим существом принадлежал к числу обитателей Града скорби. Недавнее возвышение вызвало у него только ужас; любовь пролила на его раны целительный бальзам и одарила его силой; он полюбил истинной любовью.
На следующий день Этьен встал очень рано и побежал к бывшему своему домику, а Габриелла, полная живейшего любопытства, сгорая от нетерпения, в котором она не хотела себе признаться, уже спозаранку успела убрать кудрявую свою головку и надеть прелестный наряд. Оба влюбленных жаждали встречи и боялись ее. А Этьен-то — подумайте только! — надел в то утро тончайший кружевной воротник, самый нарядный свой плащ, камзол лилового бархата — словом, на нем было точно такое же красивое одеяние, какое, верно, всем запомнилось по портрету, с которого смотрит на нас бледное лицо Людовика XIII, видимо, столь же подавленного среди своего величия, столь же жалкого, каким был до сих пор Этьен. Сходство между подданным и монархом не ограничивалось одеждой. Этьен обладал такой же тонкой чувствительностью, как и Людовик XIII, обоих отличало целомудрие, грусть, какие-то смутные, но вполне реальные страдания, робость, рыцарское благородство в любви, боязнь, что он не сумеет выразить словами эту чистую любовь, страх перед слишком быстро подаренным счастьем, которое высокие души не любят торопить; обоим власть казалась тяжелым бременем, у обоих была склонность к покорности, встречающаяся у людей слабохарактерных и чуждых корысти, поклоняющихся всему, что «возносит к звездам», как сказал некий верующий гений.
При всей своей неопытности в житейских делах и обычаях света Габриелла все же думала, что огромное расстояние отделяет дочь костоправа, безвестную обитательницу Форкалье, от герцога де Ниврона, наследника дома д'Эрувилей, что она не ровня Этьену; ей ни разу не приходила мысль достигнуть знатности путем любви. Простодушное создание не видело для себя оснований занять то место, которое стремилась бы захватить любая другая девушка на ее месте, — нет, Габриелла видела перед собой одни лишь препятствия. Еще не ведая, что такое любовь, она полюбила Этьена, и недоступное счастье любви манило ее, как манит ребенка золотистая спелая гроздь винограда, висящая слишком высоко. Девушку, умилявшуюся красотой какого-нибудь цветка, смутно угадывавшую образы любви в песнопениях литургии, сладостно и сильно взволновала встреча, происшедшая накануне, растрогала и успокоила застенчивость и слабость этого властителя. Но за ночь Этьен как будто вырос, возмужал; девушке уже казалось, что все высоты доступны ему, и она так вознесла его в мечтах, что потеряла всякую надежду подняться до него.
— Вы разрешите мне иногда навещать вас в вашем домике? — спросил юный герцог, робко потупив взгляд: ведь он успел обожествить дочь Бовулуара. Видя, как он с ней робок и полон смирения, Габриелла смутилась, не зная, что делать со скипетром, который он ей вручал, но была глубоко растрогана и польщена такой покорностью. Только женщины знают, сколько соблазна сокрыто в почтительности, которую выказывает им человек могущественный. Однако Габриелла боялась обмануться и, будучи столь же любопытной, как праматерь наша Ева, захотела поближе его узнать.
— А ведь вы, кажется, вчера обещали учить меня музыке. Или я ослышалась? — ответила она, надеясь, что музыка окажется предлогом для частых встреч.
Если бы бедняжка знала прежнюю жизнь Этьена, она бы не решилась высказать некоторое сомнение в его искренности. Для него слова были отзвуком души, и вопрос Габриеллы глубоко огорчил его. Ведь он пришел с открытым сердцем, был полон восторга, боялся малейшей тенью омрачить свой светлый праздник и вдруг встретил сомнение! Вся радость его угасла, вновь он почувствовал себя в пустыне и больше уж не находил в ней прекрасных цветов, которые нежданно расцвели для него. С безотчетной прозорливостью чистых душ, вероятно, ниспосланных на землю по милости неба для утешения скорбящих, Габриелла угадала, какую боль она ему причинила. Она горько раскаялась в своей вине, ей хотелось бы обладать всемогуществом бога, чтоб открыть свое сердце Этьену; она испытывала жестокое волнение, как будто он упрекнул ее, бросив на нее суровый взгляд; наивная девочка не могла скрыть облака печали, подобного золотистой дымке, поднявшейся на заре ее любви. На глазах у нее выступили слезы, и горе Этьена обратилось в радость, он готов был считать себя тираном. К счастью для них обоих, они с самого начала узнали, как чувствительны их сердца, и поэтому им удалось избежать многих случаев, когда они могли больно задеть друг друга. Вдруг Этьен, нетерпеливо стремившийся прикрыть свое волнение каким-нибудь занятием, подвел Габриеллу к столу, стоявшему у маленького оконца, возле которого он пережил столько мучений и где теперь ему предстояло любоваться чудесным живым цветком, превосходившим прелестью все цветы, которые он изучал до сих пор.
Какую трогательную картину являли собою два этих юных существа, наделенных сильной душой и таким слабым телом и все же пленительных страдальческой красотой! Габриелла не ведала уловок кокетства: лишь только Этьен молча молил ее подарить ему взгляд, тотчас мольба его бывала исполнена, и лишь из робости они отводили друг от друга сияющий взор; Габриелле было приятно сказать Этьену, что его голос ей очень нравится; когда он объяснял ей расположение нот на нотной линейке и смысл поставленных там значков, она не столько слушала, сколько смотрела на него, — простодушная лесть, с которой начинается истинная любовь. Габриелла находила, что Этьен очень хорош собой, ей хотелось погладить бархат его плаща, потрогать кружевной воротник. А в Этьене совершалось великое превращение: ее лукавые и ласковые взгляды вливали в него живительную силу, от которой заблестели его глаза и просияло лицо: внутренне он сделался другим человеком; и в этом преображении не было ничего болезненного, — наоборот, он чувствовал приток бодрости. Счастье стало пищей, укреплявшей все его существо на пороге новой жизни.
Они никак не могли расстаться, пробыли вместе до вечера и провели так не только этот день, но еще много дней, ибо с первой же встречи каждый отдался во власть любви, и они передавали друг другу ее скипетр, играя, как дети, не знающие жизни, и оба были счастливы. Сидя у моря на золотистом песке, они рассказывали друг другу о своем прошлом: у Этьена оно было горестным, но полным прекрасных мечтаний; Габриелла не знала горестей, но прежде мечты не приносили ей радости.
— Я выросла без матери, — сказала однажды Габриелла, — но отец у меня очень добрый, добрый, как бог.
— А я рос без отца, — отозвался проклятый сын, — но мать была для меня добрее, чем ангелы небесные.
Этьен рассказывал о своей юности, о своей матери, о своей любви к цветам. Когда он заговорил о цветах, девушка глубоко вздохнула. Этьен спросил, что с ней. Она покраснела и сначала не хотела отвечать; но когда бледное лицо Этьена, которого как будто смерть коснулась своим крылом, омрачила грусть и затуманился взор, отражавший малейшие волнения его души, она промолвила:
— Да ведь и я тоже ужасно любила цветы.
Не было ли это косвенным признанием в любви? Целомудренным девушкам всегда кажется, что они и в прошлом были связаны с любимым одинаковыми вкусами и склонностями. Любовь всегда хочет казаться старше — это кокетство юности.
На следующий день Этьен принес ей редких цветов, которые привезли по его приказу, как привозили некогда для него самого редкостные растения, за которыми посылала его мать. Кто знает, какие глубокие корни пустило чувство в душе юноши, который, помня о ласковых заботах матери, когда-то вносивших радость в его жизнь, расточал их теперь любимой девушке! Как много значения имели эти мелочи, — в них смешивались две его привязанности. Цветы и музыка стали для Этьена и Габриеллы языком их любви. В ответ на цветы, которые посылал ей Этьен, девушка тоже дарила ему букеты, — а ведь недавно по одному из ее букетов старик Бовулуар угадал, что его невежественная дочь знает сердцем слишком много.
Неведение материальной жизни, отличавшее обоих влюбленных, было как бы черным фоном, на котором так четко выделялись малейшие штрихи в этой картине духовного сближения, исполненного тонкой и чистой прелести, как сцены античной жизни, написанные красной краской на этрусских вазах. В их беседах каждое слово влекло за собой множество мыслей, ибо оно было плодом долгого раздумья. Обоим несмелым влюбленным начало любви казалось и последним ее пределом. Никто не стеснял их свободы, но оба они были в плену своей наивности, и каждый из них пришел бы в отчаяние, если б разгадал тайный смысл своих смутных желаний. Оба они были поэтами и живой поэзией.
Музыка, искусство, которое больше всего чувствуют влюбленные, стало истолкователем их мыслей, и они с наслаждением повторяли друг за другом какую-нибудь музыкальную фразу, без помехи изливая в волнах прекрасных звуков страстную любовь, переполнявшую их сердца.
Зачастую любовь растет, проходя через свою противоположность, — тут и размолвки и примирение, в будничной форме идет борение духа с материей. Но лишь только взмахнет белыми своими крылами истинная любовь, она сразу возносится над этими битвами, и тогда уж не отличишь двух сторон человеческого существа, — все в нем одухотворяется, любовь подобна тогда творению великого художника, где нашел наибольшее свое выражение его гений: все в его шедевре залито светом, самым ярким, чистым светом, который нет надобности подчеркивать тенью, чтобы добиться рельефности. Габриелла по врожденной женской интуиции и Этьен как человек, много перестрадавший и много размышлявший, быстро прошли тот путь, по которому идет обыденная влюбленность, и вскоре уже были за ее пределами. Как все слабые натуры, они быстрее прониклись верой друг в друга, которую сравнить можно с зарей, окрашивающей пурпуром небеса; и эта вера стала их силой, поднимала их душу. Для них всегда сияло солнце. Вскоре их взаимное доверие достигло уже той высоты, где невозможны ни ревность, ни мучительство; каждый всегда был готов к самопожертвованию, всегда полон обожания. В их любви не было страданий. Оба были одинаково слабые существа, но обоих делал сильными их союз; если юный герцог д'Эрувиль превосходил дочь лекаря ученостью и высоким положением, все его условные преимущества затмевала красота Габриеллы, ее возвышенные чувства, ее тонкое очарование. Как две белокрылые чайки, вознеслись они рядом в ясное небо, Этьен горячо любит и горячо любим, настоящее безмятежно, будущее безоблачно: замок отцом отдан сыну, он тут полновластный хозяин, море принадлежит обоим влюбленным; ни малейшая тревога не нарушает гармонии песни любви, которую они поют так согласно; девственная чистота сердца и ума расширяет их кругозор, мысли текут свободно, рождаясь одна из другой без всякого усилия; чувственное желание, с удовлетворением которого увядает очень многое, вожделение, этот грех земной любви, еще не коснулось их. Как два Зефира, присевших вместе на ветку ивы, они довольствуются счастьем любоваться отражением друга в зеркале прозрачных вод; их очаровывает беспредельность, они с восторгом созерцают морскую ширь, даже и не помышляя скользить по ней в ладье, которую ведет надежда, поставив белые паруса и обвив снасти гирляндами.
В любви бывает краткое время, когда она сама себе довлеет, когда влюбленные счастливы уж тем, что она существует. Это весенняя пора любви, пора еще не распустившихся почек, и случается, что тогда влюбленный прячется от своей любимой, желая усилить удовольствие от любовной игры и, притаясь, лучше рассмотреть свою избранницу. Но Этьен и Габриелла по-детски бесхитростно наслаждались своим счастьем: то они, словно две сестры, обменивались невинными признаниями, то по смелости пытливой мысли могли назваться братьями. Обычно в любви один бывает рабом, а другой кумиром, но наши влюбленные воплощали мечту Платона[17]: они стали единым богоподобным существом. То он, то она защищали его от самих себя. Постепенно, медленно, одна за другой пришли и ласки, но такие чистые и шаловливые, веселые и задорные, как игры двух зверьков, едва вступивших в жизнь. Чувство, заставлявшее их вкладывать всю душу в звуки страстных песен, вело их к любви через множество превращений, но они были неизменно счастливы. Радости любви не лишали их сна, не повергали в безумие. То было лишь начало все возраставшего наслаждения, для них еще не расцвели алые цветы страсти, венчающие ее стебель. Они всецело отдавались своему чувству, не подозревая об опасности. Каждый простодушно осыпал похвалами красоту друга и, воспевая ее в этих тайных идиллиях, расточал целые сокровища поэтических эпитетов, угадывал те нежные преувеличения, те страстные ласкательные слова, которые нашла античная муза Тибулла[18] и пересказали нам итальянские поэты. Слова, слетавшие с их уст, рождавшиеся в их сердцах, были подобны пенным волнам, омывавшим мелкий песок на берегу моря, таким одинаковым и таким непохожим друг на друга. Радостная и вечная верность.
Если считать по дням, то прошло всего пять месяцев, но если в счет включить бесчисленные впечатления, мысли, мечты, глубокие взгляды, расцветшие цветы, воплотившиеся надежды, бесконечные радости, распущенные и так изящно разбросанные по плечам локоны, тотчас же подобранные заколками и украшенные цветами; задумчивые разговоры, прерванные, вновь завязавшиеся и вновь оставленные, веселый смех, промокшие на прогулках ноги, детскую охоту за ракушками, прилепившимися к скалам, поцелуи, восторги, объятия, — то, можно сказать, прошла целая жизнь, и смерть подтвердит, что это сущая правда. Бывают существования неизменно мрачные, протекающие под хмурым, серым небом, но представьте себе ясный день, яркое солнце, пылающее в голубом небе, — такова была весенняя пора этой нежной любви, веселый месяц май, когда Этьен, черпая утешение в сердце Габриеллы, позабыл все прошлые горести, а Габриелла в сердце своего властителя черпала надежду на бесконечные радости в будущем. Единственным глубоким горем для Этьена была смерть матери; единственным счастьем для него могла быть лишь любовь Габриеллы.
Тихий ручеек этой сладостной жизни превратился в бурный поток из-за грубого вторжения в нее некоего честолюбца. У герцога д'Эрувиля, старого вояки и жестокого, но хитрого дипломата, заговорило в душе недоверие, после того как он дал своему лекарю обещание, которое тот потребовал. Подручным и доверенным лицом наместника Нормандии во всех его политических интригах состоял барон д'Артаньон, лейтенант его личного отряда. Барон как раз был таким человеком, какие нравились герцогу: рослый силач, похожий на мясника, с широким мужественным лицом, язвительный и холодный — наемный убийца, охранитель трона, грубый рубака, непреклонный в исполнении приказа и готовый на все что угодно; прибавим еще, что он происходил из знатного, но захудалого рода, был честолюбив, известен солдатской честностью и хитростью. Руки его были под стать лицу — большие и волосатые руки кондотьера. В обращении с людьми барон был резок и славился краткостью и точностью речи. И вот наместник приказал ему последить, как Бовулуар ведет себя с новым хозяином замка, признанным наследником герцога. Пребывание Габриеллы в Эрувиле держали в тайне, но лейтенанта личного отряда герцога было трудно обмануть; он слышал, как мужской и женский голоса пели дуэтом, по вечерам видел свет в домике, стоявшем у моря, догадался, что все заботы Этьена, который требовал для кого-то цветов и отдавал различные распоряжения, относятся к женщине; потом он несколько раз встречал на дорогах кормилицу Габриеллы, то ехавшую в Форкалье за каким-нибудь убором Габриеллы, то увозившую туда белье для стирки, то доставлявшую девушке пяльцы или еще какие-нибудь вещи. Барону д'Артаньону захотелось посмотреть на обитательницу домика, он увидел дочь костоправа и влюбился в нее. Бовулуар был богат. Герцога, несомненно, привела бы в ярое негодование дерзость лекаря. Барон д'Артаньон мог воздвигнуть на двух этих основах свое благополучие. Узнав, что сын его влюблен, герцог, конечно, подыщет ему в жены высокородную и богатую наследницу, владеющую многими поместьями, и, решив отвратить Этьена от возлюбленной, сделает так, чтобы Габриелла нарушила верность ему, вышла замуж за какого-нибудь промотавшегося дворянина, который заложил свои земли у ростовщика. У барона не было земель. Словом, все могло сложиться превосходно, если б д'Артаньон имел дело с такими характерами, какие обычно встречаются в свете, но, столкнувшись с Этьеном и Габриеллой, он должен был потерпеть неудачу. Впрочем, уже не раз барона выручал случай.
Приехав в Париж, герцог отомстил за смерть своего сына Максимильяна, убив его соперника, и присмотрел для Этьена невесту, да еще такую завидную, что и сам не ожидал: наследницу всех владений одной из ветвей дома Гранлье, высокую надменную красавицу, которую соблазнила перспектива носить после смерти свекра титул герцогини д'Эрувиль. Герцог надеялся, что он уговорит сына жениться на девице де Гранлье. Узнав, что Этьен влюбился в Габриеллу, он решил не уговаривать, а заставить сына. В замене одной невесты другой герцог не видел ничего особенного. Этот грубый политик очень грубо понимал любовь. Возле него умирала мать Этьена, он не услышал, не понял ни единого ее стона. Герцог, пожалуй, никогда еще так не гневался, как в тот час, когда гонец привез ему послание, в котором барон д'Артаньон сообщал, что планы лекаря Бовулуара, несомненно, питающего самые честолюбивые намерения, осуществляются с неимоверной быстротой. Тотчас же герцог приказал снарядиться в дорогу и повез из Парижа в Руан, а оттуда в свой замок графиню де Гранлье, ее сестру маркизу де Нуармутье и девицу де Гранлье, якобы желая показать им Нормандию. За несколько дней до его приезда неизвестно кто и каким образом распространил слух о романе Этьена, и повсюду, от Эрувиля до Руана, только и было разговоров, что о страстной любви герцога де Ниврона к Габриелле Бовулуар, дочери знаменитого костоправа. В Руане рассказали об этом и старому герцогу как раз за обедом, устроенным в его честь: гости обрадовались случаю подпустить шпильку деспоту, тиранившему всю Нормандию. Известие это разъярило его до последней степени. Он приказал написать барону, чтобы тот держал в строжайшей тайне предстоящий вскоре приезд герцога в замок. Затем старик отдал некоторые распоряжения, чтобы предотвратить неравный брак, почитая его величайшим несчастьем.
А в это время Этьен и Габриелла блуждали по огромному лабиринту любви и, размотав весь клубок путеводной нити, нисколько не стремились выбраться на волю, мечтая всегда жить в своей темнице. Однажды они сидели у окна, в том покое, где совершилось столько событий. Они провели вместе несколько часов, тихая беседа сменилась задумчивым молчанием. В них уже поднималось безотчетное стремление к полному обладанию, они уже поверяли друг другу свои неясные мысли об этом, отражавшие прелестное неведение двух чистых душ. В эти еще безмятежные часы глаза Этьена не раз наполнялись умиленными слезами, и он молча приникал поцелуем к руке Габриеллы. Так же как умершая его мать, но более счастливый в любви, чем она, проклятый сын смотрел на море, золотое у берега, черное на горизонте, вспыхивавшее там и сям серебряными гребнями волн, предвещавших бурю. Габриелла, подобно своему любимому, в молчании созерцала эту картину. Чтобы сообщить друг другу свои мысли, для них достаточно было обменяться взглядом, идущим от сердца к сердцу. Последний шаг к сближению не был бы для Габриеллы жертвой, а у Этьена требованием. Они полюбили друг друга навеки, любовью чудесной, всегда неизменной, не искавшей самозабвенных жертв, не боявшейся ни разочарования, ни долгого ожидания. Но оба они совсем не ведали, что означает их томление. Когда угасли слабые отсветы заката и сумерки спустили над морем свою завесу, когда тишину уже нарушал только мерный шорох волн, набегавших на берег, Этьен встал, и вслед за ним поднялась Габриелла, движимая каким-то смутным страхом, ибо он выпустил ее ручку из своей руки. Этьен ласково притянул ее к себе; Габриелла, угадывая его желание, слегка прижалась к нему, чтобы он почувствовал, что она принадлежит ему, но не утомился от тяжести ее тела. Он положил закружившуюся голову ей на плечо, прильнул губами к бурно вздымавшейся груди; густые его кудри упали на белую спинку Габриеллы, щекотали ей шею; с простодушной заботой о любимом девушка склонила голову, чтобы Этьену было удобнее, и, ища себе опоры, обвила рукой его шею. Не проронив ни слова, стояли они так, пока совсем не стемнело. Запели в своих норках сверчки, и влюбленные слушали эту музыку, словно хотели заворожить ею все свои чувства. В эту минуту их можно было сравнить с ангелом, который стоит на земле, ожидая того мгновения, когда он вновь улетит на небо. Они осуществили прекрасную мечту Платона, мистического гения, и всех, кто ищет смысла в жизни человеческой; они слились душой воедино, они поистине были таинственной жемчужиной, достойной украшать чело какого-нибудь неведомого светила, воплощенной грезой каждого из нас.
— Ты меня проводишь? — спросила Габриелла, первая очнувшись от сладостного забытья.
— Зачем нам расставаться? — сказал Этьен.
— Всегда быть вместе, — прошептала она.
— Останься.
— Хорошо.
В соседнем покое послышались тяжелые шаги старика Бовулуара. Когда лекарь вошел, они уже отпрянули друг от друга, меж тем только что он видел их в окне — они стояли, обнявшись. Даже самая чистая любовь любит тайну.
— Нехорошо, дитя мое, — сказал Габриелле отец. — Зачем так поздно сидеть тут, да еще без света?
— А почему нельзя? — спросила девушка. — Ведь вы же хорошо знаете, что мы любим друг друга, и ведь Этьен — хозяин в замке.
— Дети мои, — возразил Бовулуар, — если вы любите друг друга, то для вашего счастья вам нужно пожениться, — тогда вы можете вместе прожить жизнь. Но пожениться вы можете только с согласия герцога...
— Отец обещал исполнить любое мое желание! — воскликнул Этьен, прервав Бовулуара.
— Так напишите ему, монсеньор, — сказал лекарь, — и выразите свое желание. Письмо дайте мне, я присоединю его к тому письму, которое сейчас написал. Бертран немедленно отправится в путь и передаст оба письма герцогу в собственные руки. Я только что узнал, что монсеньор уже в Руане. Он привез с собою богатую наследницу девицу де Гранлье, и не думаю, чтобы он сделал это для себя. Мне бы следовало послушаться своего предчувствия и нынче же ночью увезти отсюда Габриеллу.
— Разлучить нас? — воскликнул Этьен и, едва не лишившись чувств от ужаса, оперся на плечо своей подруги.
— Отец!..
— Подожди, Габриелла, — сказал лекарь и, взяв со стола склянку, протянул ее дочери. Та дала Этьену понюхать снадобье, содержащееся в склянке. — Совесть говорит мне, — продолжал Бовулуар, — что вы самой природой предназначены друг для друга... Я хотел подготовить монсеньора к вашему союзу, ибо знаю, что такой брак оскорбляет все его понятия. Но вот некий дьявол предупредил его; и теперь старый герцог ополчится против вас... Ведь Этьен уже стал герцогом де Нивроном, а ты, Габриелла, дочь какого-то несчастного лекаря.
— Отец поклялся ни в чем мне не перечить, — спокойно сказал Этьен.
— Он и мне дал клятву не мешать мне найти для вас подходящую жену, — заметил лекарь. — Но что, если он не сдержит слова?
Этьен рухнул на стул, будто громом пораженный.
— Нынче вечером море было такое угрюмое, — прошептал он.
— Если бы вы умели ездить верхом, монсеньор, — промолвил лекарь, — я бы сказал вам: бегите сейчас же вместе с Габриеллой. Я хорошо знаю вас обоих и уверен, что брачный союз с кем-нибудь другим для вас будет гибельным. Узнав про ваше бегство, герцог, конечно, бросил бы меня в темницу и держал бы там до конца моих дней. Но я с радостью отдам свою жизнь, лишь бы вы были счастливы. Увы! Где же вам ускакать на лошади! Только подвергнете опасности свою жизнь и жизнь Габриеллы. Придется здесь выдержать столкновение с герцогом.
— Да, здесь, — повторил бедный Этьен.
— Нас выдал кто-то из живущих в замке, — продолжал Бовулуар, — и доносчик распалил гнев вашего отца.
— Пойдем бросимся вместе в море, — прошептал Этьен на ухо Габриелле, стоявшей на коленях возле его кресла.
Она, улыбаясь, кивнула головой. Бовулуар все угадал.
Поделиться книгой: