Джон Р. Р. Толкин. Биография

Роб Джилсон погиб под Ля-Буассель, ведя своих солдат в атаку, в первый день боевых действий, 1 июля. Толкин написал Смиту: «Я уже не чувствую себя частью единого тела. Я действительно ощущаю, что ЧКБО пришел конец». Но Смит ответил: «Нет, ЧКБО не умерло и не умрет никогда».

Теперь дни шли по установленному распорядку: отдых, потом обратно в окопы, новые атаки (по большей части бесплодные), снова отдых. Толкин был в прикрытии артиллерии во время штурма Швабского редута, мощного немецкого укрепления. Многие немцы были захвачены в плен, и среди них — солдаты из саксонского полка, который сражался бок о бок с ланкаширскими стрелками против французов под Минденом в 1759 году. Толкин предложил воды захваченному в плен раненому немецкому офицеру и разговорился с ним. Немец поправил ему немецкое произношение. Временами наступали короткие периоды затишья, когда все пушки молчали. Толкин позднее вспоминал, как в один из таких моментов он взялся за трубку телефона и тут откуда-то выскочила полевая мышка и пробежала по его пальцам.

19 августа, в субботу, Толкин и Дж. Б. Смит опять встретились в Аше. Они побеседовали и потом несколько раз встречались снова. В последний день они вместе пообедали в Бузенкуре. Во время обеда попали под обстрел, но оба остались целы и невредимы. Потом Толкин вернулся на позиции.

Бои теперь велись с меньшей интенсивностью, чем в первые дни битвы на Сомме, но британцы по-прежнему несли тяжелые потери, и многие из батальона Толкина погибли. Ему самому пока что везло, но чем дольше он сидел в окопах, тем больше у него было шансов стать очередным покойником. А отпуск то и дело обещали, но все никак не давали.

Спасла его «гипертермия неизвестного происхождения», которую солдаты звали попросту «окопной лихорадкой». Это заболевание, переносимое вшами, вызывало высокую температуру и другие симптомы лихорадки; оно косило солдат тысячами, Толкин заболел в пятницу, 27 октября. В это время его батальон стоял в Бовале, в двенадцати милях от позиций. Пациента доставили в ближайший полевой госпиталь. На следующий день его погрузили в санитарный поезд, идущий на побережье, и в воскресенье вечером Толкин оказался в госпитале в Ле-Туке, где и провел всю следующую неделю.

Однако лихорадка все не отпускала его, и 8 ноября больного посадили на корабль, идущий в Англию. А по прибытии отправили поездом в Бирмингем. И вот всего за несколько дней Толкин перенесся от окопных ужасов к белым простыням и родному городу за окном.

К нему приехала Эдит. К третьей неделе декабря Толкин оправился достаточно, чтобы выписаться из госпиталя и поехать в Грейт-Хейвуд, провести Рождество вместе с женой. В Грейт-Хейвуде ему пришло письмо от Кристофера Уайзмена, служившего во флоте:

«КЕВ[33] «Сьюперб», 16 декабря 1916 года.

Дорогой Дж. Р.!

Только что получил вести из дома. Дж. Б. С. скончался от ран, полученных при взрыве снаряда 3-го декабря. Я сейчас не могу много говорить об этом. Смиренно молю господа всемогущего, чтобы стать достойным его.

Крис».

Смит шел по деревенской улице позади позиций, когда неподалеку взорвался снаряд. Смита ранило в правую руку и в бедро. Его пытались оперировать, но у него развилась газовая гангрена. Его похоронили на британском кладбище в Варланкуре.

Незадолго до того он написал Толкину:

«Мое главное утешение — что, если меня ухлопают сегодня ночью — через несколько минут мне идти на позиции, — на свете все же останется хотя бы один член великого ЧКБО, который облечет в слова все, о чем я мечтал и на чем мы все сходились. Ибо я твердо уверен, что гибелью одного из членов существование ЧКБО не закончится. Смерть может сделать нас отвратительными и беспомощными как личности, но ей не под силу положить конец бессмертной четверке! Я собираюсь сообщить об этом своем открытии Робу до того, как уйду на позиции сегодня ночью. А ты, пожалуйста, напиши об этом Кристоферу. Да благословит тебя господь, дорогой мой Джон Рональд, и пусть ты выскажешь все то, что пытался сказать я, когда меня уже не станет и я буду не в силах высказать это сам, если такова будет моя судьба.

Вечно твой Дж. Б. С.».

Часть 3

1917—1925: РОЖДЕНИЕ МИФОЛОГИИ

Глава 1

УТРАЧЕННЫЕ СКАЗАНИЯ

«Пусть ты выскажешь все то, что пытался сказать я, когда меня уже не станет». Эти слова Дж. Б. Смита прозвучали для Рональда Толкина как призыв — призыв взяться за обширный труд, над которым он раздумывал уже довольно долго, замысел, грандиозный и потрясающий, которому найдется немного аналогов в истории литературы. Толкин вознамерился создать целую мифологию.

Возникновением своим эта идея обязана его страсти к созданию языков. Толкин обнаружил, что, для того чтобы сделать вымышленный язык более или менее сложным, нужно создать для него «историю», в которой он мог бы развиваться. Уже в ранних стихах об Эаренделе начали появляться наметки этой истории; теперь же Толкин хотел написать ее полностью.

Этому содействовала и еще одна побуждающая сила: стремление выражать свои наиболее глубокие чувства в поэзии — стремление, обязанное своим происхождением вдохновляющему стимулу ЧКБО. Ранние стихи Толкина ничем особенным не выделялись — такие же незрелые, как юношеский идеализм четверых вчерашних школьников; и все же это были первые шаги в направлении большой прозаической поэмы (ибо эта вещь, хоть и написанная прозой, по сути своей была поэтической), за которую он взялся теперь.

И наконец, третьим элементом, который также сыграл свою роль, была его мечта создать мифологию для Англии. Толкин намекал на это еще студентом, когда писал о финской «Калевале»: «Я хотел бы, чтобы у нас осталось побольше такой мифологии — чего-нибудь подобного, но принадлежащего англичанам». Эта идея росла, пока не достигла эпических размеров. Вот как говорил об этом сам Толкин, вспоминая о рождении своего замысла много лет спустя: «Не смейтесь, пожалуйста! Но когда-то, давным-давно (с тех пор я сильно пал духом), я решился создать корпус более или менее связанных между собою легенд самого разного уровня, от широких космогонических полотен до романтической волшебной сказки, так чтобы более обширные опирались на меньшие, не теряя связи с почвой, а меньшие обретали величие благодаря грандиозному фону, — которые я мог бы посвятить просто: Англии, моей стране. Эти легенды должны были обладать тем тоном и свойствами, о которых я мечтал: это нечто прохладное и прозрачное, благоухающее нашим «воздухом» (то есть климатом и почвой Северо-Запада, включающего в себя Британию и ближние к ней области Европы, а не Италию и побережье Эгейского моря и уж тем более не Восток), и отличаться — если бы я сумел этого достичь — дивной неуловимой красотой, которую некоторые называют «кельтской» (хотя в подлинных древних кельтских текстах она встречается чрезвычайно редко); они должны быть «высокими», очищенными от всего грубого, и пригодными для более зрелого духа страны, давно уже с головой ушедшей в поэзию. Часть основных историй я хотел изложить целиком, а многие другие оставить в виде замыслов или схематических набросков. Отдельные циклы должны были объединяться в некое величественное целое и в то же время оставлять место иным умам и рукам, для которых орудиями являются краски, музыка, драма. Вот абсурд!»

Да, этот замысел мог показаться абсурдно дерзким, но тем не менее, вернувшись из Франции, Толкин решил воплотить его в жизнь. Время и место тому способствовали: он снова был с Эдит, в Грейт-Хейвуде, в английской деревне, столь милой его сердцу. Даже Кристофер Уайзмен, плававший где-то далеко в море, почуял: что-то назрело. Он писал Толкину: «Тебе следует взяться за эпос». И Толкин за него взялся. На обложке дешевого блокнота он написал жирным синим карандашом заглавие, которое избрал для своего мифологического цикла: «Книга утраченных сказаний». С этого блокнота и началось то, что в конце концов стало известно как «Сильмариллион».

Никакое изложение событий внешней жизни Толкина не способно дать более чем поверхностного объяснения происхождения его мифологии. Разумеется, прием, объединяющий вместе отдельные эпизоды в первоначальном наброске книги (позднее Толкин отказался от него), отчасти позаимствован из «Земного рая» Уильяма Морриса: в обеих историях мореплаватель прибывает в неведомую землю, где ему предстоит услышать ряд повествований. Странник Толкина носит имя Эриол, которое переводится как «Мечтающий в одиночестве». Но повести, которые рассказывают Эриолу, величественные, трагические и героические, никак нельзя счесть всего лишь плодом литературных влияний и личного опыта. Когда Толкин взялся за эту книгу, он открыл в себе некий более глубокий и богатый пласт воображения, доселе ему самому неведомый, и из этого пласта он продолжал черпать до конца своей жизни.

Первая из «легенд», входящих в «Сильмариллион», повествует о сотворении вселенной и возникновении известного нам мира, который Толкин, вспомнив исландский «Мидгард» и соответствующие эквиваленты в древнеанглийском, называет Средиземьем. Некоторые читатели думали, что речь идет о другой планете, но Толкин на это не рассчитывал. «Средиземье — это наш мир, — писал он и добавлял: — Я, конечно, поместил события в абсолютно вымышленный (хотя и не вовсе невозможный) период времени в глубокой древности, когда форма континентов была еще иной».

В более поздних повествованиях цикла речь идет в основном о создании «Сильмарилей» (трех эльфийских самоцветов, которые и дали название всей книге), о том, как они были похищены из благословенной земли Валинор злой силой Морготом, и о последовавших за этим войнах, в ходе которых эльфы пытались вернуть себе камни.

Некоторые были озадачены тем, как эти истории соотносятся с христианским мировоззрением Толкина. Многим трудно понять, как ревностный католик мог с такой убежденностью писать о мире, где не поклоняются богу. Но ничего странного в этом нет. «Сильмариллион» — творение глубоко религиозного человека. Он не противоречит христианству — он вписывается в него. В легендах нет поклонения богу — но на самом деле бог там присутствует, и в «Сильмариллионе» это заметнее, чем в выросшем из него «Властелине Колец». Вселенной Толкина правит бог, «Единый». Ниже Его в иерархии стоят «валар», хранители мира, не боги, но духи ангельского чина, сами по себе священные и повинующиеся богу; и в один из ужаснейших моментов истории они слагают с себя власть и передают ее в Его руки.

Толкин изложил мифологию именно в таком виде, потому что хотел, чтобы она была чуждой, непривычной, но в то же время «не лживой». Он хотел, чтобы мифы и легенды отражали его собственные нравственные представления о вселенной; и, будучи христианином, он не мог поместить эти представления в космос, лишенный бога, которому он поклонялся. В то же время локализовать эти истории в известном нам реальном мире, где религиозные верования были бы открыто христианскими, означало лишить их колорита вымышленности. Поэтому бог во вселенной Толкина присутствует, но остается незримым.

Создавая «Сильмариллион», Толкин верил, что в некотором смысле пишет правду. Нет, он не предполагал, что описанные им народы — «эльфы», «гномы» и злобные «орки» — действительно когда-то ходили по земле и совершали все то, что он описывал. Но он чувствовал — или надеялся, — что его повести неким образом воплощают глубокую истину. Это не значит, что Толкин писал аллегорию, — напротив. Толкин неоднократно говорил о своем отвращении к этому жанру. «Я не выношу самого запаха аллегории», — сказал он однажды, и подобные фразы встречаются во многих его письмах к своим читателям. Так что же он имел в виду, считая «Сильмариллион» истинным?

Отчасти ответ на этот вопрос можно найти в его эссе «О волшебных историях» и в «Листе работы Ниггля». Оба эти произведения содержат предположение, что бог даровал человеку способность фиксировать «неожиданное и мимолетное проявление реальности или “правды”». И, создавая «Сильмариллион», Толкин наверняка верил, что не просто сочиняет сюжет. Он писал об историях, входящих в книгу: «Они возникли в моем сознании как некая данность, и, по мере того как они возникали, росли и связи между ними. Это была захватывающая работа, хотя мне то и дело приходилось прерываться (не считая повседневных нужд, время от времени мои мысли переключались на другое и обращались к лингвистике); однако я все время ощущал, что записываю нечто уже “существующее” где-то, а не “сочиняю”».

Первое из повествований, появившихся в письменном виде — оно было записано в то время, как Толкин выздоравливал в Грейт-Хейвуде, в начале 1917 года, — относится к концу цикла. Это «Падение Гондолина», в котором рассказывается о том, как Моргот, главная сила зла, взял штурмом последнюю эльфийскую крепость. После страшной битвы группе жителей Гондолина удается спастись бегством; среди них — Эарендель[34], внук короля; таким образом, возникает связь с ранними стихами об Эаренделе, первыми набросками мифологии. Стиль «Падения Гондолина» говорит о том, что на Толкина заметно повлиял Уильям Моррис, и правомерно будет предположить, что описание великой битвы, вокруг которого и строится сюжет, отчасти вдохновлено личными воспоминаниями Толкина о сражении на Сомме — или, скорее, его реакцией на это сражение, поскольку описание обороны Гондолина величественно, а современную войну величественной не назовешь. Но и то и другое оказало не более чем поверхностное влияние; в целом же Толкин создал эту необычную и захватывающую повесть, не опираясь на какие-либо образцы или источники. Две наиболее примечательные особенности — его собственные находки: во-первых, имена из вымышленного языка и, во-вторых, то, что большинство главных героев — эльфы.

В принципе можно сказать, что эльфы «Сильмариллиона» восходят к «волшебному народу» ранних стихотворений Толкина, но на самом деле между ними очень мало общего. Возможно, впервые он обратился мыслями к эльфам потому, что его восхищали «Песни сестры» Френсиса Томпсона, а Эдит нравились «крошечные эльфики», но между лепрехонами и гномами из «Шагов гоблинов» и эльфами «Сильмариллиона» — громадная пропасть. Последние — люди во всех отношениях; точнее, истинные люди, люди до Падения, которое лишило их возможностей, дарованных изначально. Толкин искренне верил, что на Земле некогда существовал Эдем и что в бедах мира повинен первородный грех и последовавшее за этим развенчание человека. Но его эльфы, хотя и они способны грешить и заблуждаться, не являются «падшими» в теологическом смысле, а потому им доступно многое, что не по силам человеку. Они — искусные мастера, поэты, писцы, создатели прекрасных творений, с которыми не могут сравниться произведения людей. А главное — они бессмертны, хотя и могут погибнуть в бою. Старость, болезни и смерть не обрывают их трудов, оставляя их неоконченными и недоведенными до совершенства. А потому эти эльфы — идеал любого творца.

Таковы эльфы «Сильмариллиона» и «Властелина Колец». Сам Толкин писал об их природе так: «Они созданы человеком по своему образу и подобию; но избавлены от ограничений, которые сильнее всего гнетут его. Они бессмертны, и воля их властна напрямую воплощать то, что желанно воображению».

Что касается имен и названий в «Падении Гондолина» и прочих повествованиях «Сильмариллиона», они составлены из материала языков, придуманых Толкином. Поскольку существование этих языков было причиной возникновения самой мифологии, неудивительно, что Толкин уделил немалое внимание созданию имен на их основе. Более того, выдумывание имен и связанная с этим лингвистическая работа требовали, как говорил сам Толкин в процитированном выше отрывке, ровно столько же, если не больше, внимания, сколько написание самих повествований. Так что небесполезно (и небезынтересно) получить некоторое представление о том, как он это делал.

Толкин еще подростком разработал несколько собственных языков, и некоторые из них были доведены до уровня значительной сложности. Но в конце концов лишь один из этих ранних языков устроил его и стал воплощением его личного языкового вкуса. Это был вымышленный язык, испытавший на себе сильное влияние финского. Толкин назвал его «квенья», и к 1917 году он достиг высокой степени изощренности: словарь его насчитывал несколько сотен слов (несмотря на то, что число корней в нем было довольно ограниченным). Квенья, как и любой «настоящий» язык, происходила от более древнего языка; и от этого «праэльдарского» Толкин произвел второй эльфийский язык, существовавший одновременно с квеньей, но использовавшийся другими народами эльфов. Это наречие в конце концов было названо «синдарином» или «синдарским». Его фонологию Толкин построил по образцу валлийского, который шел сразу после финского по степени близости его лингвистическим предпочтениям.

Помимо квеньи и синдарина, Толкин придумал еще несколько эльфийских языков. Правда, эти были разработаны только в самых общих чертах, но Толкин посвящал немало времени сложностям их взаимоотношений и продумыванию «генеалогического древа» всех этих наречий. Однако почти все эльфийские имена в «Сильмариллионе» Происходят именно из квеньи и синдарина.

Естественно, подробно рассказать в нескольких фразах о том, как именно Толкин использоват свои эльфийские языки для создания имен персонажей и географических названий в своих историях, невозможно. Однако вкратце дело обстояло примерно так. Работая над планом повествования, Толкин тщательно подбирал имена, вначале придумывая значения, а потом разрабатывая форму слова, сперва на одном языке, потом на другом. В конце концов обычно предпочтение отдавалось синдарскому варианту. Но это в теории; на практике же он часто позволял себе вольности. Это может показаться странным, если принять во внимание его страсть к добросовестному продумыванию; однако же в пылу творчества Толкину случалось создавать имена, которые просто казались подходящими для тех или иных персонажей, не обращая особого внимания на их происхождение с лингвистической точки зрения. Позднее он отверг многие имена и названия, возникшие таким образом, как «бессмысленные», а другие подверг тщательному анализу, пытаясь выяснить, каким образом они могли принять такую странную, на первый взгляд необъяснимую, форму. Эту особенность его воображения также необходимо принимать в расчет тому, кто пытается понять, как творил Толкин. С течением времени он все больше и больше относился к своим вымышленным языкам и историям как к «реальным», «настоящим» языкам и историческим хроникам, которые надлежит исследовать и комментировать. Иными словами, когда Толкин бывал в таком настроении, он не говорил о кажущемся противоречии в повествовании или не устраивающем его названии: «Это мне не нравится, надо исправить». Вместо этого он задавался вопросом: «Что бы это значило? Надо выяснить».

И не потому, что Толкин сошел с ума или перестал отличать реальность от фантазии. Отчасти это была интеллектуальная игра — своего рода пасьянс (Толкин очень любил пасьянсы); отчасти же это обуславливалось верой Толкина в то, что в основе своей его мифология истинна, правдива. Однако же в других случаях Толкин был готов внести серьезные изменения в некоторые основополагающие аспекты всей структуры повествования, как мог бы сделать и любой другой автор. Этот подход, несомненно, противоречив; но Толкин и в этом отношении, как и во многих других, был человеком контрастов.

Таков был единственный в своем роде труд, за который Толкин впервые взялся в начале 1917 года, находясь в Грейт-Хейвуде в отпуске по болезни. Эдит охотно помогала мужу, переписывая «Падение Гондолина» начисто в большую тетрадь. Для супругов наступил недолгий период довольства и благополучия. По вечерам Эдит играла на фортепьяно, а Рональд читал ей свои стихи или рисовал ее. Эдит забеременела. Однако идиллия длилась недолго: «окопная лихорадка» не представляла собой ничего более серьезного, чем высокая температура и плохое самочувствие, а за месяц, проведенный в госпитале в Бирмингеме, Толкин, по всей видимости, вполне выздоровел. И теперь его снова ждал батальон и служба во Франции. Конечно, ему ужасно не хотелось обратно в окопы, и было бы большой потерей, если бы немецкий снаряд оборвал его жизнь теперь, когда он едва успел взяться за свой труд. Но что ему оставалось делать?

Однако его организм сам нашел выход. Когда отпуск в Грейт-Хейвуде подходил к концу, Толкин снова заболел. Через несколько недель ему полегчало, и его временно отправили в Йоркшир. Эдит и ее кузина Дженни собрали вещи и переехали на север следом за ним, сняв меблированный дом в Хорнси, в нескольких милях от его лагеря. Но стоило Толкину вернуться в армию, как он снова заболел и его положили в санаторий в Харроугите.

Он не симулировал и не отлынивал от службы. Болезнь его была самой что ни на есть настоящей. Однако, как писала ему Эдит, «лишний день в постели — лишний день в Англии», да он и сам знал, что выздоровление почти неминуемо означало возвращение в окопы. И вот, как бывало со многими другими солдатами, его тело отозвалось и температура у него поднялась. Толкин соблюдал постельный режим, добросовестно глотал аспирин, но лучше ему не становилось. К апрелю, однако, он был признан годным к службе и отправлен в армейскую школу связистов на северо-востоке Англии. В случае успешной сдачи экзаменов у него был хороший шанс, что его назначат офицером связи в йоркширском лагере, что, вероятно, избавит его от окопов. Толкин сдавал экзамен в июле, но провалился. Не прошло и нескольких дней, как он снова слег, и ко второй неделе августа опять оказался в больнице.

На этот раз с больницей ему повезло: его положили в Бруклендский офицерский госпиталь в Гулле. Лежавшие вместе с ним пациенты оказались приятной компанией, и в их числе был один из его товарищей по полку ланкаширских стрелков. Толкина навещали монахини из местного католического монастыря. С одной из них он подружился, и дружба эта продолжалась до самой ее смерти. К тому же здесь он мог продолжать работать над своей книгой. Тем временем Эдит, уже на шестом месяце беременности, ютилась со своей кузиной в жалком домике у моря. Она давно уже жалела, что покинула Уорик: Грейт-Хейвуд ее вполне устраивал, но сейчас жизнь сделалась почти невыносимой. Пианино в доме не было; еды катастрофически не хватало из-за того, что немецкие подлодки топили английские корабли, а Рональда она почти не видела: из Хорнси до его госпиталя ехать было долго и утомительно. Местная католическая церковь временно располагалась в убогом здании кинотеатра, так что Эдит уже склонялась к тому, чтобы ходить в англиканскую приходскую церковь заодно с Дженни; а беременность ее страшно утомляла. Эдит решила вернуться в Челтнем, где она прожила три года, ведь Челтнем был единственным городом, где ей действительно нравилось. Рожать она собиралась в уютной больнице, а до тех пор они с Дженни могли обосноваться и в меблированных комнатах. Итак, они отправились в Челтнем.

Примерно тогда же, вероятно, во время пребывания в гулльском госпитале, Толкин создал еще одно крупное произведение для «Книги утраченных сказаний». Это была повесть о злосчастном Турине, со временем озаглавленная «Дети Хурина». В ней тоже можно отследить литературные влияния: поединок героя с огромным драконом неизбежно вызывает в памяти деяния Сигурда и Беовульфа, в то время как совершенный по неведению инцест с сестрой и последующее самоубийство героя вполне сознательно заимствованы из истории Куллерво в «Калевале». Но и тут эти «влияния» лишь поверхностные. «Дети Хурина» представляют собой впечатляющий сплав исландской и финской традиций, но не только: предание отличается высокой сложностью драматических коллизий и тонкостью разработки характеров, какие в древних легендах встречаются нечасто.

16 ноября 1917 года в челтнемском родильном доме у Рональда и Эдит Толкин родился сын. Роды были трудные, жизнь Эдит оказалась под угрозой. Но хотя Рональда выписали из больницы, его затребовали в лагерь, и, к своему величайшему огорчению, он смог получить отпуск для поездки на юг только через неделю после родов, а к тому времени Эдит уже начала оправляться. Мальчика решили назвать Джон Френсис Руэл, Френсис — в честь отца Френсиса Моргана, который приехал из Бирмингема крестить младенца. После крестин Рональд вернулся в армию и Эдит привезла ребенка назад в Йоркшир. Она поселилась в меблированных комнатах в Русе, деревне к северу от устья Хамбера и неподалеку от лагеря, где теперь находился Рональд (получивший чин лейтенанта). К тому времени представлялось маловероятным, что его снова отправят во Францию.

В те дни, когда Толкину давали увольнительную, они с Эдит ходили гулять. Они нашли близ Руса лесок, заросший болиголовом, и много бродили там. Позднее Рональд вспоминал Эдит, какой она была в то время: «Волосы цвета воронова крыла, атласная кожа, сияющие глаза. Она чудно пела — и танцевала!» Она пела и танцевала для него в лесу, и так родилась история, ставшая центральной в «Сильмариллионе»: повесть о смертном человеке Берене, полюбившем бессмертную эльфийскую деву Лутиэн Тинувиэль, которую он впервые видит танцующей в лесу в зарослях болиголова.

Эта глубоко романтическая волшебная история затрагивает более широкий спектр чувств, нежели что-либо написанное Толкином прежде, достигая временами поистине вагнеровского накала страстей. Кроме того, это первая из историй Толкина, в которой описывается квест[35], и путешествие двух влюбленных в жуткую твердыню Моргота, где они должны добыть Сильмариль из железной короны Черного Властелина, кажется таким же безнадежным, как задача Фродо донести Кольцо до Ородруина.

Из всех легенд Толкина история Берена и Лутиэн была у него самой любимой, и не в последнюю очередь потому, что Лутиэн в чем-то ассоциировалась у него с женой. Когда Эдит умерла — более пятидесяти лет спустя, — Толкин писал сыну Кристоферу, объясняя, почему он хочет, чтобы на ее могильном камне стояло и имя Лутиэн: «Она была моей Лутиэн — и знала об этом. Сейчас я больше ничего не скажу. Но мне хотелось бы в ближайшее время о многом с тобой поговорить. Потому что, если я так и не напишу связной биографии — а это представляется весьма вероятным, не в моем это характере, ибо я предпочитаю выражать наиболее глубокие чувства в сказаниях и мифах, — кто-нибудь близкий мне по духу должен знать хотя бы немного о том, о чем в мемуарах не говорится: об ужасающих страданиях ее и моего детства, от которых мы избавили друг друга, однако оказались не в силах полностью залечить раны, которые позднее часто мешали нам жить; о страданиях, которые мы претерпели после того, как возникла наша любовь, — все это (помимо и превыше личных слабостей) может помочь простить или хотя бы понять ошибки и темные минуты, которые временами омрачали нашу жизнь, и объяснить, почему они так и не сумели затронуть самой сокровенной глубины наших сердец или затмить воспоминания о нашей юношеской любви. Ибо мы всегда (в особенности оставаясь наедине) встречались на лесной поляне и шли рука об руку, спасаясь от тени грозящей нам смерти, пока не настала пора последнего прощания».

Пребывание Толкина в Русе закончилось весной 1918 года, когда его перевели в Пенкридж, один из лагерей в Стаффордшире, где он некогда проходил подготовку перед отправкой во Францию. Примерно в это же время все его товарищи по батальону, которые еще служили во Франции, погибли или попали в плен под Шемен-де-Дамом.

Эдит с ребенком и Дженни Гроув перебрались на юг, поближе к нему. Эдит совершенно не устраивала такая «бездомная жизнь, проходящая в непрерывных скитаниях»; а не успели они устроиться в Пенкридже, как Рональда снова перевели в Гулль. На этот раз Эдит отказалась переезжать. Ее утомлял уход за ребенком и часто мучили боли — последствия трудных родов. Она с горечью писала Рональду: «Никогда больше не стану мотаться за тобой туда-сюда». А между тем, вернувшись в хамберский гарнизон, Рональд опять заболел, и его снова направили в офицерский госпиталь в Гулле. «Думается мне, что ты больше никогда не устанешь, — писала ему Эдит, — столько времени ты провел в постели, с тех пор как вернулся из Франции почти два года назад». В госпитале, помимо работы над своей мифологией и эльфийскими языками, Толкин начал немного учить русский и освежать в памяти испанский и итальянский.

К октябрю его выписали. Судя по всему, близился конец войны, и Толкин отправился в Оксфорд выяснить, нет ли шансов получить работу в университете. Перспективы представлялись удручающими: университет еле дышал, и что будет после войны, не знал никто. Однако, когда он зашел к Уильяму Крейги, который учил его исландскому, оказалось, что все не так безнадежно. Крейги входил в состав группы, работавшей над «Новым словарем английского языка», последние тома которого все еще составлялись в Оксфорде; и Крейги обещал Толкину подыскать ему работу помощника лексикографа. Когда 11 ноября был подписан мирный договор, Толкин обратился к армейскому начальству и получил разрешение поселиться в Оксфорде «с целью завершения образования» до демобилизации. Толкин нашел квартиру на Сент-Джонз-Стрит, рядом со своей старой «берлогой», и в конце ноября 1918 года он, Эдит с ребенком и Дженни Гроув переселились в Оксфорд.

Глава 2

ОКСФОРДСКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ

Толкин давно мечтал вернуться в Оксфорд. Все время, пока он служил в армии, Толкин страдал ностальгией по колледжу, по друзьям и по той жизни, которую вел в течение четырех лет. К тому же его терзала мысль об упущенном времени: ему сейчас было двадцать семь лет, а Эдит — тридцать. Но теперь наконец они обзавелись тем, о чем так давно мечтали: «своим общим домом».

Понимая, что вступил в новую пору своей жизни, Толкин в первый день нового, 1919-го года начал вести дневник, в котором записывал основные события и свои размышления по их поводу. Поначалу он вел записи обычной латиницей, но потом стал пользоваться вместо нее оригинальным алфавитом, который только что изобрел. Алфавит этот выглядел как нечто среднее между еврейским, греческим и стенографической системой Питмана. Толкин вскоре решил отвести ему место в своей мифологии и назвал его «алфавит Румиля», в честь эльфийского мудреца из своих историй. Все его дневниковые записи сделаны на английском, но теперь Толкин стал писать по-английски этим алфавитом. Единственная проблема состояла в том, что Толкин никак не мог прийти к окончательному варианту: он то и дело менял форму букв и их значение, так что символ для звука «г» через неделю мог обозначать уже звук «w». Вдобавок Толкин частенько забывал вести учет этим изменениям и через некоторое время обнаружил, что уже с трудом разбирает старые записи в дневнике. Он не раз принимал решение прекратить переделывать алфавит и оставить его в покое, но тщетно: неуемный перфекционизм и здесь, как и во многом другом, заставлял его постоянно совершенствовать свое творение.

Однако, если запастись терпением, дневник расшифровать можно. Он являет собою подробную картину нового образа жизни Толкина. Позавтракав, Толкин выходил из дома 50 по Сент-Джонз-Стрит и отправлялся в лабораторию «Нового словаря английского языка», которая располагалась в старом здании Музея Ашмола[36], находившегося на близлежащей Брод-Стрит. Там, в помещении, которое Толкин именовал «огромной пыльной мастерской (нашу работу непыльной никак не назовешь)», небольшая группа ученых трудилась над созданием наиболее полного словаря английского языка из всех когда-либо существовавших. К проекту приступили в 1878 году, и к 1900 году уже вышли из печати разделы, посвященные буквам от «а» до «h»; но теперь, восемнадцать лет спустя, из-за проволочек, связанных с войной, разделы от «u» до «z» еще не были готовы. Первый редактор словаря, сэр Джеймс Марри скончался в 1915 году, и теперь изданием словаря заведовал Генри Брадли, личность весьма примечательная: он двадцать лет проработал продавцом у торговца ножами из Шеффилда, а потом ушел в науку и стал известным филологом[37].

Работа над словарем Толкину нравилась, да и коллеги пришлись ему по душе, в особенности компетентный К. Т. Онайонз. В течение первых недель Толкину было поручено исследовать этимологию слов «warm», «wasp», «water», «wick» и «winter»[38]. Какие обширные познания для этого требовались, можно судить, взглянув хотя бы на опубликованный вариант этимологической справки к слову «wasp» («oca»). Слово не особенно сложное, однако в справке приводятся параллели из древнесаксонского, среднеголландского, современного голландского, древневерхненемецкого, средненижненемецкого, средневерхненемецкого, современного немецкого, общегерманского, прагерманского, литовского, старославянского, русского и латыни. Толкин обнаружил, что работа над словарем многому его научила, — и неудивительно! О периоде 1919—1920 годов (именно тогда он трудился над словарем) Толкин однажды отозвался так: «За эти два года я узнал больше, чем за какие-либо еще два года своей жизни». Выполнял он свои обязанности на редкость добросовестно, даже по меркам штата словаря. Доктор Брадли сообщал о нем: «Его работа говорит о на редкость углубленном знании англосаксонского, а также фактов и принципов сравнительной грамматики германских языков. Я могу без колебаний утверждать, что никогда прежде не встречал человека его возраста, равного Толкину в этом отношении».

От лаборатории до дома было совсем недалеко, так что Толкин пешком возвращался к ланчу, а ближе к вечеру — к чаю. Доктор Брадли смотрел на отлучки и опоздания сквозь пальцы, да к тому же от Толкина вовсе и не требовалось целыми днями сидеть на работе. Предполагалось, что он, как и многие другие ученые, трудившиеся над словарем, в свободное время пополняет свои доходы преподаванием в университете. Толкин дал знать знакомым, что готов брать учеников, и колледжи мало-помалу начали откликаться — в первую очередь женские, поскольку Леди-Маргарет-Холл и Сент-Хью-Колледж очень нуждались в ком-нибудь, кто преподавал бы их девицам англосаксонский, а Толкин обладал несомненным преимуществом: он был женат, а значит, учениц можно было отпускать к нему одних, без провожатой.

Вскоре они с Эдит решили, что могут позволить себе снять домик. Они нашли подходящий особнячок за углом, на 1-й Альфред-Стрит (ныне Пьюзи-Стрит). Толкины переехали туда в конце лета 1919 года и наняли служанку. Обзавестись наконец своим собственным домом было очень приятно. Они привезли туда фортепьяно Эдит, хранившееся на складе, и она наконец снова получила возможность регулярно заниматься музыкой — впервые за несколько лет. Эдит опять забеременела, но теперь она, по крайней мере, могла родить у себя дома и растить младенца в нормальных условиях. К весне 1920-го Рональд уже достаточно зарабатывал преподаванием, чтобы позволить себе отказаться от работы над словарем.

А тем временем он продолжал писать «Книгу утраченных сказаний». Однажды он даже выступил с чтением «Падения Гондолина» в Эссеистском клубе Эксетер-Колледжа. Студенческая аудитория приняла его хорошо. Среди этих студентов были два молодых человека по имени Невилл Когхилл и Хью Дайсон.

Но внезапно все семейные планы изменились. Толкин подал заявку на должность преподавателя английского языка в университет Лидса. Он почти не надеялся на успех, но летом 1920 года его пригласили на собеседование. На вокзале его встретил Джордж Гордон, профессор английского языка. Гордон до войны был значительной фигурой на оксфордском факультете английского языка, но Толкин его не знал, и, пока они ехали на трамвае через город к университету, разговор между ними не клеился. Они разговорились о сэре Уолтере Рали, профессоре английской литературы в Оксфорде. Толкин потом вспоминал: «На самом деле я был не особенно высокого мнения о Рали: во всяком случае, лектором он был не блестящим; но некий добрый дух подсказал мне назвать его «подобным небожителям». И этот отзыв был встречен благосклонно — хотя я-то всего лишь имел в виду, что Рали мирно почивает на лаврах, вознесенный на недосягаемые высоты, так что моя критика его никак не заденет. Прежде чем я уехал из Лидса, мне частным образом дали знать, что на работу я принят».

Глава 3

СЕВЕРНАЯ АВАНТЮРА

Дымный, чумазый, затянутый густым смогом, застроенный фабриками и рядами стандартных домов, Лидс выглядел не особенно гостеприимным. Здания университета, возведенные в конце викторианской эпохи, из разных видов кирпича, в псевдоготическом стиле, представляли собой жалкое зрелище по сравнению с тем, к чему привык Толкин. Так что он всерьез пожалел, что решил принять эту должность и перебраться на север.

Поначалу супругам пришлось несладко. В октябре 1920 года, сразу после начала триместра в Лидсе, Эдит родила второго сына, которого окрестили Майклом Хилари Руэлом. Толкин всю неделю жил в Лидсе, где снимал комнату, а по выходным отправлялся в Оксфорд повидаться с семьей. Переехать на север Эдит с детьми смогли не раньше начала 1921 года, да и тогда Толкину удалось найти для них только меблированные комнаты. Однако к концу 1921 года они сняли дом 11 по Сент-Маркс-Террас, мрачноватый коттеджик в переулке недалеко от университета, и принялись обустраиваться на новом месте.

Английское отделение Лидского университета размахом похвастаться пока не могло, но Джордж Гордон активно его расширял. Гордон вообще был скорее администратором, нежели ученым, однако Толкин считал его «прирожденным начальником»; кроме того, Гордон отнесся к своему новому помощнику очень благожелательно. Он выделил Толкину место в своем собственном кабинете, голом помещении со стенами, облицованными керамической плиткой и с трубами парового отопления вдоль стен. Этот кабинет Гордон уже делил с профессором французского языка. Гордон также очень заботился о том, чтобы его новый подчиненный нашел себе хорошую квартиру. А главное — он практически передал в руки Толкина ответственность за преподавание лингвистики на факультете.

Гордон решил взять за образец организацию английского факультета в Оксфорде и разделил преподавание английского в Лидсе на два направления, одно из которых предназначалось для студентов, желающих специализироваться на изучении постчосеровской литературы, а другое — для тех, кто стремился заниматься древне- и среднеанглийским. Второе отделение было организовано буквально только что, и Гордон хотел, чтобы Толкин разработал программу обучения, которая заинтересует студентов и обеспечит им качественную филологическую подготовку. Толкин сразу же с головой зарылся в работу. Поначалу он несколько приуныл, увидев крепких и суровых йоркширских студентов, однако вскоре проникся восхищением ко многим из них. Как выразился он однажды, «я — целиком за “скучных зануд”. Подавляющее большинство из них оказываются вполне “обучаемыми”, поскольку главное, что для этого требуется, — это “желание работать”». Многие из его студентов в Лидсе действительно трудились чрезвычайно добросовестно и вскоре начали добиваться превосходных результатов.

И все же Толкин едва не покинул Лидс. В течение первого триместра в этом университете ему было предложено выставить свою кандидатуру сразу на две должности профессора английского языка: на кафедре в университете Бейнза в Ливерпуле и на кафедре в недавно основанном университете де Бирза в Кейптауне. Толкин послал заявления. В Ливерпуле его кандидатуру отклонили, однако в конце января 1921 года из Кейптауна пришло приглашение занять этот пост. Толкин был готов согласиться — по ряду причин. Помимо всего прочего, это означало возвращение в страну, где он родился, — а он всегда мечтал снова повидать Южную Африку. Однако он отказался. Эдит с младенцем были не в состоянии пускаться в такое путешествие, а разлучаться с женой Толкину не хотелось. Однако двенадцать месяцев спустя он записал в дневнике: «Я все думаю, не был ли то наш шанс, за который нам недостало отваги ухватиться». Впрочем, последующие события показали, что он ошибался.

В начале 1922 года на языковое отделение английского факультета в Лидсе был назначен новый младший лектор[39], молодой человек по имени Э. В. Гордон. Этот невысокий смуглый канадец (Джордж Гордон приходился ему не родственником, а однофамильцем) попал в Оксфорд благодаря стипендии Родса[40], и в 1920 году Толкин был его наставником. Их встреча в Лидсе была очень теплой. «Сюда приехал и обосновался Эрик Валентайн Гордон, теперь мой преданный друг и товарищ», — писал Толкин в дневнике.

Вскоре после появления Гордона они с Толкином взялись за фундаментальный труд. Толкин уже в течение некоторого времени работал над глоссарием к сборнику среднеанглийских фрагментов, который издал его бывший наставник Кеннет Сайзем. Фактически это означало, что ему придется составить небольшой словарь среднеанглийского. К этой задаче Толкин подошел весьма скрупулезно и творчески. На завершение глоссария потребовалось немало времени, однако в начале 1922 года он пошел в печать, а Толкину тем временем захотелось взяться за что-нибудь, что предоставит больший простор его эрудиции. И они с Э. В. Гордоном решили подготовить новое издание среднеанглийской поэмы «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», поскольку до сих пор не существовало издания этого текста, предназначенного для студентов. Толкин отвечал за текст и глоссарий, в то время как Гордон взял на себя большую часть примечаний.

Толкин обнаружил, что его напарник — «старательный дьяволенок», и ему пришлось попотеть, чтобы угнаться за Гордоном. Издательство «Кларендон-пресс» опубликовало книгу в начале 1925 года. Это был важный вклад в изучение средневековой литературы, хотя сам Толкин в будущем не раз потешал свою аудиторию на лекциях уничижительными замечаниями в адрес тех или иных комментариев этого издания: «Толкин с Гордоном были не правы, абсолютно не правы, говоря это! Просто не понимаю, о чем они думали!» — с таким видом, точно сам не имел к книге никакого отношения.

По части юмора Э. В. Гордон не уступал Толкину. Они вместе организовали среди студентов «Клуб викингов», который собирался, чтобы поглощать пиво в больших количествах, читать саги и распевать шуточные песни. Авторами песен являлись все те же Толкин с Гордоном: они сочиняли сомнительные вирши про студентов, переводили детские стишки на англосаксонский и пели застольные песни на древнеисландском. Некоторые их стихи были опубликованы несколько лет спустя в самодеятельном издании «Песни для филологов». Неудивительно, что «Клуб викингов» способствовал популярности Толкина и Гордона в качестве преподавателей; и благодаря этому, а также высокому уровню преподавания языковое отделение английского факультета привлекало все больше и больше студентов. К 1925 году уже двадцать человек — более трети всего факультета — специализировались на лингвистике. В Оксфорде на аналогичный курс записывался обычно куда меньший процент учащихся.

Семейная жизнь Толкинов также текла довольно счастливо. Эдит очень нравилась неформальная атмосфера, царящая в университете, и она подружилась с другими преподавательскими женами. С финансами было туговато, а Толкин к тому же копил деньги на покупку дома, так что возможность поехать всей семьей куда-нибудь на отдых представлялась нечасто, однако же летом 1922 года они на несколько недель выбрались в Файли, на побережье Йоркшира. Толкину Файли не понравился: он обзывал его «мерзким пригородным морским курортишком»; к тому же большую часть времени ему пришлось провести за проверкой экзаменационных работ — теперь он ежегодно подрабатывал этим. Однако он написал несколько стихотворений.

Он вообще писал много стихов в последние несколько лет. Большая часть из них имела отношение к его мифологии. Некоторые были напечатаны: в университетском журнале «Грифон», в местной серии «Йоркширская поэзия» и в сборнике стихов членов факультета английского языка и литературы под названием «Северная авантюра». Теперь Толкин взялся за стихотворный цикл, который он назвал «Сказки и песни Бимбл-Бэя». В одном, явно навеянном впечатлениями от Файли, говорится о том, как грязен и шумен современный город. В другом, «Дракон прилетел», описываются бесчинства дракона, нагрянувшего в Бимбл-Бэй и встретившегося с «мисс Биггинс». В третьем, «Глип», описывается странное склизкое создание с бледными светящимися глазами, живущее под полом пещеры. Все они являются своего рода предвестием будущих разработок, весьма значимых для творчества Толкина.

В мае 1923 года Толкин серьезно простудился. Простуда затянулась и переросла в воспаление легких. В то время у Толкинов гостил его дед, Джон Саффилд, которому тогда было уже девяносто, и Толкин вспоминал, как дед «стоял у моей постели, высокий, тощий, весь в черном, смотрел на меня сверху вниз и с презрением говорил что-то насчет того, что я и все мое поколение — вырождающиеся слабаки. Вот я тут лежу и задыхаюсь, а ему пора уезжать, потому что он отправляется в поездку на пароходе вокруг Британских островов!» Старик прожил еще лет семь. Большую часть времени он проводил у своей младшей дочери, «тети Джейн». Она уехала из Ноттингемшира и поселилась на ферме под Дормстоном в Вустершире. Ферма находилась в конце дорожки, которая больше никуда не вела, и местные жители иногда называли ее просто «Бэг-Энд» (буквально — «тупик»).

Оправившись от воспаления легких, Толкин вместе с Эдит и детьми отправился в гости к своему брату Хилари. Тот после службы в армии купил себе небольшой участок с садиком и огородом, где выращивал овощи на продажу, близ Ив-Шема, города, откуда происходил род Саффилдов. Хилари привлек родственников к работе в саду и на огороде, а еще братья развлекались, запуская на большом лугу перед домом огромных воздушных змеев, чтобы позабавить детей. Толкин также сумел найти время для работы и вновь обратился к своей мифологии.

«Книга утраченных сказаний» близилась к завершению. В Оксфорде и в Лидсе Толкин сочинил предания, повествующие о сотворении вселенной, создании Сильмарилей и о том, как Моргот похитил их из благословенного королевства Валинор. Циклу все еще недоставало окончания — истории о плавании звездного корабля Эаренделя (этот элемент возник в замыслах Толкина первым), — а часть сказаний существовала пока только в виде набросков; но еще немного — и работа будет окончена. Однако Толкин не торопился к этой цели. Вместо этого он принялся переписывать. Ему словно бы не хотелось заканчивать книгу. Быть может, он сомневался, что она когда-нибудь найдет своего издателя, — и действительно, произведение получилось весьма нестандартное. Однако же оно было не более необычным, чем сочинения лорда Дансени, которые тем не менее оказались весьма популярными. Так что же удерживало Толкина? В первую очередь, конечно, стремление к совершенству, но, возможно, долю истины содержало в себе и высказывание Кристофера Уайзмена по поводу эльфов в ранних стихотворениях Толкина: «Почему эти существа представляются тебе живыми, так это потому, что ты все еще продолжаешь их создавать. Когда ты закончишь, они станут для тебя такими же мертвыми, как атомы, из которых состоит наша живая пища». Иными словами, Толкин не хотел заканчивать книгу, поскольку не мог смириться с мыслью, что ему уже не придется создавать что-то новое в своем выдуманном мире. Позднее он назвал это созидание «сотворением».

А потому Толкин не стал дописывать «Сильмариллион» (как он теперь называл свою книгу), а вместо этого вернулся к началу, чтобы менять, шлифовать и пересматривать. Кроме того, он задумал облечь два основных сюжета в стихотворную форму — явное свидетельство того, что Толкин по-прежнему тяготел к стихам не менее, чем к прозе. Для истории Турина Толкин избрал современный аналог древнего аллитерационного стиха, которым написан «Беовульф», а историю Берена и Лутиэн решил изложить рифмованными двустишиями. Последняя поэма была названа «Жеста о Берене и Лутиэн»; позднее Толкин переименовал ее в «Лэ о Лейтиан»[41].

Тем временем его карьера в Лидсе существенно продвинулась. В 1922 году Джордж Гордон вернулся в Оксфорд, чтобы занять пост профессора английской литературы, и Толкин стал кандидатом на освободившуюся вакансию главы факультета в Лидсе. В конце концов назначение получил Лесселс Аберкромби, но Майкл Садлер, вице-канцлер университета[42], обещал Толкину, что вскоре университет сможет создать новую должность профессора английского языка специально для него, Толкина. Садлер сдержал слово, и в 1924 году, в возрасте тридцати двух лет, Толкин стал профессором. По меркам британских университетов, это было весьма рано. В том же году они с Эдит купили коттедж на окраине Лидса, Вест-Парк, Дарнли-Роуд, 2. Дом на Сент-Маркс-Террас не шел с ним ни в какое сравнение: этот был довольно просторным, и вокруг простирались поля, куда Толкин мог водить детей гулять. В начале 1924 года Эдит, к неудовольствию своему, обнаружила, что снова беременна. Она надеялась, что это будет дочка, но, когда в ноябре ребенок родился, оказалось, что это снова мальчик. Его окрестили Кристофером Руэлом (первое имя — в честь Кристофера Уайзмена). Малыш рос быстро и вскоре стал любимцем отца, который писал в дневнике: «Теперь я бы ни за что не смог обходиться без даров божиих».

В начале 1925 года стало известно, что вскоре должен освободиться пост профессора англосаксонского языка в Оксфорде: Крейги, занимавший его ныне, собирался отправиться в Америку. Объявили конкурс на замещение должности, и Толкин послал заявку. Теоретически шансы его были невелики, поскольку на этот пост претендовали еще три кандидата с превосходными рекомендациями: Аллен Моэр из Ливерпуля, Р. У. Чеймберз из Лондона и Кеннет Сайзем. Однако Моэр снял свою кандидатуру, а Чеймберз отказался от должности, так что конкурс свелся к борьбе между Толкином и его бывшим наставником Сайземом.

Кеннет Сайзем занимал теперь довольно высокий пост в издательстве «Кларендон-пресс», и, хотя в штат университета он не входил, у него в Оксфорде была хорошая репутация и немало сторонников. Толкина тоже поддерживали многие, в том числе Джордж Гордон, мастер интриги. Так что во время выборов голоса разделились поровну, и Джозефу Уэллсу, вице-канцлеру, предстояло отдать свой решающий голос одному из двух кандидатов. Уэллс проголосовал за Толкина.

Часть 4

1925—1949 (I): «В НОРЕ НА СКЛОНЕ ХОЛМА ЖИЛ ДА БЫЛ ХОББИТ»

Собственно, это и все. Можно сказать, что после этого ничего не происходило. Толкин вернулся в Оксфорд, в течение двадцати лет был профессором древнеанглийского в колледже Ролинсона и Бозуорта, затем был избран профессором английского языка и литературы в Мертон-Колледже, поселился в обыкновенном оксфордском пригороде, где и жил первое время после ухода на пенсию, потом перебрался в ничем не примечательный курортный городишко на море, после смерти жены вернулся в Оксфорд и сам мирно скончался в возрасте восьмидесяти одного года. Вполне ординарная, неприметная жизнь, какую вело бесчисленное множество других ученых мужей. Нет, конечно, он блистал своими научными достижениями — но достижения эти доступны только специалисту и для человека далекого от науки особого интереса не представляют. И это было бы все — если не считать того странного факта, что на протяжении всех этих лет, когда с ним «ничего не происходило», он написал две книги, ставшие всемирно известными бестселлерами, книги, которые овладели воображением и повлияли на образ мыслей нескольких миллионов читателей. Не правда ли, любопытный парадокс: что «Хоббит» и «Властелин Колец» принадлежат перу скромного оксфордского профессора, который специализировался на изучении западно-мидлендского диалекта среднеанглийского и жил самой обычной жизнью в самом обычном пригороде, воспитывая детей и возделывая свой сад?

Это ли странно? Или, напротив, следует подивиться тому, что человек, наделенный столь ярким воображением и талантом, мирился с повседневной рутиной академической и домашней жизни; что человек, чья душа тосковала по грохоту валов на скалистом побережье Корнуолла, соглашался мирно беседовать с пожилыми дамами в гостиной отеля на курорте для среднего класса; что поэт, чье сердце трепетало от радости от вида и запаха дров, пылающих в очаге сельского трактира, позволил установить у себя в доме электрический камин с искусственными угольями? Это ли не диво?

Быть может, в том, что касается его зрелости и старости, нам остается лишь наблюдать — и недоумевать про себя; а может быть, со временем мы и начнем различать логику событий.

Глава 1

ЖИЗНЬ В ОКСФОРДЕ

Вплоть до конца XIX века члены почти всех оксфордских колледжей — то есть большинство университетских преподавателей — обязаны были иметь духовный сан и не имели права жениться, пока находились на должности. Реформаторы той эпохи ввели членство в колледжах для мирян и добились отмены обета безбрачия. Это изменило облик Оксфорда, и притом значительно. В последующие годы волна кирпичных коттеджей растекалась все дальше на север, за пределы старых границ города, затопляя поля вдоль дорог на Бенбери и Вудсток, по мере того как застройщики возводили сотни новых домов для женатых «донов»[43]. К началу XX века северная часть Оксфорда превратилась в колонию преподавателей, густо населенную самими преподавателями, их женами, детьми и слугами, живущими в самых разных домах, от «готических» дворцов с башенками и витражами до самых что ни на есть тривиальных пригородных коттеджей. Между домами росли церкви, школы, лавки и магазины, призванные удовлетворять нужды этого необычного сообщества, и вскоре в окрестностях Оксфорда не осталось почти ни единого свободного акра. Однако в двадцатые годы XX века строительство кое-где еще велось; и вот на одной из улиц северного Оксфорда Толкин нашел и купил новый дом, довольно скромный, из светлого кирпича, в форме буквы «L», развернутой к дороге. И в начале 1926 года семья покинула Лидс и обосновалась на новом месте.

Здесь, на Нортмур-Роуд, они прожили двадцать один год. В 1929 году освободился более просторный соседний особняк, где прежде жил Бэзил Блэкуэлл, книготорговец и издатель, Толкины решили его купить и в начале следующего года перебрались из дома 22 в дом 20. Этот второй дом был длинный и серый, более внушительный, чем его сосед, с маленькими окошками в свинцовых рамах и высокой шиферной крышей. Незадолго до переезда родился четвертый и последний ребенок, девочка, о которой так давно мечтала Эдит. Девочку окрестили Присциллой Мэри Руэл.

Помимо этих двух событий, рождения Присциллы в 1929 году и переезда в 1930–м, жизнь на Нортмур-Роуд текла почти без перемен. Это было размеренное, почти что рутинное существование. Так что, возможно, лучший способ его описать — это представить себе, как протекал типичный день Толкина в начале тридцатых годов.

Сегодня праздник, День святого, поэтому он начинается рано. В семь утра в спальне Толкина звонит будильник. Спальня расположена в глубине дома, и окна выходят в сад. Строго говоря, это не спальня, а ванная плюс гардеробная, и в углу комнаты стоит ванна, однако Толкин ночует здесь, потому что Эдит не выносит его храпа и к тому же он имеет обыкновение засиживаться допоздна, а Эдит ложится рано. Так что они спят в разных комнатах, чтобы не беспокоить друг друга.

Встает он неохотно (Толкин никогда не был «жаворонком»), решает, что побреется после мессы, и в халате идет по коридору в комнаты мальчиков, будить Майкла и Кристофера. Джону, старшему, уже четырнадцать, и он учится в католическом пансионе в Беркшире, а двое младших, которым сейчас одиннадцать и семь, живут пока дома.

Войдя в комнату Майкла, Толкин едва не спотыкается о модель паровоза, брошенную посреди комнаты. Он бранится про себя. Майкл с Кристофером сейчас увлечены железными дорогами. На верхнем этаже целая комната выложена игрушечными рельсами. Мальчики то и дело бегают смотреть на паровозы и рисуют (очень подробно и похоже) локомотивы Большой западной железной дороги. Толкин этой «железнодорожной мании» не понимает и особо не одобряет: для него железные дороги — это шум, грязь и порча пейзажа. Однако же он относится к хобби сыновей терпимо и даже временами соглашается сводить их на дальнюю станцию, посмотреть на проходящий челтнемский экспресс.

Разбудив мальчиков, Толкин облачается в свой обычный костюм: фланелевые брюки и твидовый пиджак. Сыновья надевают школьную форму своей Дрэгон-Скул: синие курточки и короткие штаны. Все трое выкатывают из гаража свои велосипеды и отправляются по безмолвной Нортмур-Роуд, где в других домах все еще задернуты занавески, потом сворачивают на Линтон-Роуд и выезжают на широкую Бенбери-Роуд, где их временами обгоняют машины или автобусы, едущие в город. Сейчас весна, и из палисадников на улицу свешиваются буйно цветущие вишни. Они проезжают три четверти мили в сторону города, до католической церкви Святого Алоизия — довольно неприглядного здания, расположенного рядом с больницей на Вудсток-Роуд. Месса начинается в половине восьмого, так что домой к завтраку они опаздывают совсем ненамного. Завтрак всегда подается ровно в восемь — точнее, в семь пятьдесят пять, поскольку Эдит предпочитает ставить все часы в доме на пять минут вперед. Фиби Коулз, приходящая служанка, только недавно явилась и гремит посудой на кухне. Фиби носит наколку горничной и работает с утра до вечера. Она появилась в семье пару лет назад и, судя по всему, намерена остаться надолго. Оно и к лучшему: до ее прихода с прислугой были вечные проблемы.

За завтраком Толкин просматривает газету, но по большей части наискосок. Он, как и его друг К. С. Льюис, считает, что «новости» не стоят того, чтобы обращать на них внимание. Оба любят доказывать (назло многим своим друзьям), что «истину» можно обрести только в книгах. Однако же оба любят кроссворды.

Позавтракав, Толкин поднимается в свой кабинет, чтобы растопить печку. День не жаркий, а центрального отопления в доме нет (как и в большинстве английских домов среднего класса той эпохи), так что приходится развести сильный огонь, чтобы сделать комнату пригодной для жилья. Толкин торопится: в девять должна прийти ученица, а ему еще нужно проверить заметки для сегодняшней лекции. Он поспешно выгребает вчерашний пепел. Пепел еще теплый: накануне Толкин засиделся за работой до двух. Распалив печку, он подбрасывает туда побольше угля, закрывает дверцу и открывает заслонку в трубе как можно шире. Потом торопится наверх бриться. Мальчики уходят в школу.

Он еще не успел побриться, как в дверь звонят. Открывает Эдит, но зовет его. Толкин сбегает вниз, даже не успев смыть пену со щеки. Это всего лишь почтальон, но он зашел сказать, что из трубы над кабинетом валит дым. Не стоит ли проверить, все ли в порядке? Толкин бежит в кабинет. Да, огонь в печке разгорелся чересчур сильно и угрожает подпалить сажу в трубе. Такое часто бывает. Толкин тушит печку и благодарит почтальона. Они обмениваются мнениями о выращивании ранних овощей. Толкин принимается разбирать корреспонденцию, но вспоминает, что забыл добриться. Едва он успевает привести себя в приличный вид, приходит ученица.

Это молодая аспирантка, занимающаяся среднеанглийским. В десять минут десятого они с Толкином уже сидят в кабинете и обсуждают темное место в «Ancrene Wisse»[44]. Если бы вы сунули голову в дверь кабинета, вы бы их не увидели: за дверью — коридор из книг, образованный двумя рядами книжных полок, и только миновав его посетитель получает возможность разглядеть остальную часть кабинета. В двух стенах — окна. Южное окно выходит на соседский сад, а западное — на улицу. У южного окна — стол Толкина, но самого Толкина за ним нет: профессор стоит у печки и жестикулирует трубкой во время разговора. Ученица слегка хмурится. Профессор рассуждает об очень сложных вещах, и понять его непросто еще и потому, что говорит он быстро и не всегда внятно. Но вот аспирантка наконец отслеживает логическую последовательность его аргументов, подводящую к определенным выводам, и принимается с энтузиазмом строчить что-то в своем блокноте.

К тому времени как «час» ее занятий (затянувшийся до без двадцати одиннадцать) заканчивается, девушка чувствует, что теперь совершенно по-новому смотрит на то, чем руководствовался средневековый автор, подбирая слова. Она уезжает на велосипеде, по пути думая, что если бы все оксфордские филологи умели преподавать так, как мистер Толкин, английский факультет был бы куда более жизнерадостным местом.

Проводив ученицу до калитки, Толкин спешит обратно, собирать заметки к лекции. Просмотреть их он не успел — остается надеяться, что все, что нужно, на месте. Он захватывает и сам текст, о котором собирается читать лекцию: древнеанглийскую поэму «Исход». Если случится худшее и заметки его все-таки подведут, можно будет что-нибудь состряпать прямо на ходу, пользуясь текстом. Сунув портфель и магистерскую мантию в корзинку, привешенную к велосипеду, он едет в город.

Иногда он читает лекции в своем колледже, Пембруке, но сегодня утром, как и в большинстве случаев, ему нужно в Экзаминейшн-Скулз, подавляющее своим великолепием здание конца викторианской эпохи на Хай-Стрит, где проходят публичные экзамены. Лекции на популярные темы проводятся в больших аудиториях, таких, как Ист-Скул, где сегодня соберется множество народу на очередную лекцию К. С. Льюиса из цикла, посвященного средневековой литературе. На общие лекции Толкина по «Беовульфу», предназначенные для широкого круга, тоже собирается немало слушателей; но сегодня он будет говорить о тексте, который входит в обязательную программу лишь для тех немногих студентов факультета английского языка и литературы, что избрали своей специальностью филологию. Поэтому он направляется по коридору в темноватую комнатку на первом этаже, где его ждут всего восемьдесять человек. Студенты знают, что профессор никогда не опаздывает, поэтому все уже надели свои мантии и расселись по местам. Профессор тоже облачается в мантию и начинает лекцию ровно в тот момент, когда басовитый колокол на колокольне Мертон-Колледжа за четверть мили отсюда бьет одиннадцать.

Говорит он быстро, в основном придерживаясь своих заметок, но временами пускаясь в импровизированные отступления. Толкин разбирает текст стих за стихом, обсуждает значение отдельных слов и выражений и проблемы, которые они представляют. Все присутствующие хорошо его знают и регулярно посещают его лекции, не только потому, что его интерпретация текстов очень много им дает, но еще и потому, что профессор им нравится: они любят его шутки, они привыкли к его манере выпаливать слова, как пулеметную очередь, и находят, что профессор Толкин вполне человечен — уж точно человечнее, чем некоторые его коллеги, которые читают лекции, совершенно не обращая внимания на аудиторию.

Толкин напрасно беспокоился, что ему не хватит заметок. Часы бьют двенадцать, в коридоре становится шумно, и ему приходится прерваться задолго до того, как у него кончились заготовленные материалы. На самом деле в последние десять минут он отложил записи в сторону и принялся рассуждать о некоем соотношении между готским и древнеанглийским — его наглядно иллюстрирует слово из текста. Теперь он собирает свои заметки и, перекинувшись несколькими фразами с одним из студентов, уходит, уступая аудиторию следующему преподавателю.

В коридоре Толкин встречается с Льюисом и ненадолго останавливается потолковать с ним. Жаль, что сегодня не понедельник: по понедельникам они с Льюисом всегда заходят в паб выпить по пинте пива и поболтать часок, но сегодня им обоим некогда. Толкину еще предстоит пройтись по магазинам, прежде чем ехать домой к ланчу. Расставшись с Льюисом, он выходит, садится на велосипед и катит по Хай-Стрит к оживленным торговым галереям, известным в городе как «крытый рынок». Ему нужно забрать сосиски у мясника Линдси: Эдит позабыла включить их в еженедельный заказ, доставленный накануне. Он обменивается шутками с мистером Линдси, потом заходит в магазин канцтоваров на углу Маркет-Стрит, купить перьев для ручки, и едет домой по Бенбери-Роуд. Ему еще удается выкроить пятнадцать минут на то, чтобы напечатать письмо Э. В. Гордону насчет их планов сотрудничества над изданием «Перла»: он давно собирался взяться за это письмо, — да все никак не выходило. Толкин садится за свою машинку «Хаммонд» со сменными шрифтами на вращающемся диске; в его модели есть курсив и некоторые англосаксонские буквы. Но он не успевает закончить: Эдит звонит в колокольчик, созывая домашних к ланчу.