Мари

— Почему невозможно, минхеер? — спросил я.

— По трем причинам, Аллан, каждая из которых решающая. Ты — англичанин, а я не желаю, чтобы моя дочь вышла замуж за англичанина… Это первая причина. Ты беден, что не компрометирует тебя, но с тех пор, как я разорен, моя дочь не может выйти замуж за бедного человека… Это вторая причина. Ты живешь здесь, а мы с дочерью уезжаем отсюда, таким образом не можешь жениться на ней… И это третья причина, — и он замолчал.

— А нет ли и четвертой, — спросил я, — которая является истинной причиной? Именно, что вы желаете выдать свою дочь за кого-либо другого?

— Да, Аллан, раз уж ты принуждаешь меня к этому, имеется и четвертая причина. Я обручил мою дочь с ее двоюродным братом, Эрнандо Перейрой, человеком с состоянием и в зрелом возрасте; не мальчиком, а мужчиной; имеющим собственную точку зрения и могущим содержать жену.

— Я понимаю, — ответил я спокойно, хотя в моем сердце бушевал настоящий ад. — Но… скажите мне, минхеер, обручилась ли лично Мари, или, быть может, она ответит собственными губами на этот мой вопрос.

— Да, Аллан, — спокойно вмешалась Мари, — я обручилась лично: с тобой и ни с каким другим мужчиной.

— Вы слышали, минхеер? — обратился я к Марэ.

Как обычно, он легко пришел в возбуждение. Он неистовствовал, спорил, ругал нас обоих. Он говорил, что никогда не разрешит этого, что скорее увидит свою дочь в могиле. Что я злоупотребил его доверием и осквернил его гостеприимство, что он застрелит меня, если я близко подойду к его девочке. Что она еще несовершеннолетняя и по закону только он может распоряжаться ее брачными делами. Что она должна сопровождать его во время переезда, чего, конечно, не смогу сделать я, и еще много другого в этом роде…

Когда, наконец, он утомился и ударил своей любимой трубкой по столу, заговорила Мари:

— Отец мой, ты знаешь, что я тебя горячо люблю, ибо после смерти моей матери мы являлись всем друг для друга, не так ли?

— Конечно, Мари, ты — моя жизнь и даже больше чем жизнь!

— Очень хорошо, отец. И поскольку дело обстоит именно так, я признаю твою власть надо мной, что подтверждается и законом. Я допускаю, что ты имеешь право запретить мне выйти замуж за Аллана, и, поскольку я еще несовершеннолетняя, я не выйду за него из-за моего долга по отношению к тебе. Но, — она поднялась и посмотрела ему прямо в глаза, и какой величественной в этот момент была она в своей простой силе и полной грации юности! — имеется одно обстоятельство, отец мой, которое я не признаю… — твое право заставить меня выйти замуж за другого мужчину. Как женщина со своей сильной волей, я отвергаю это право! И как бы мне ни было больно, отец мой, я отказываю тебе во всем, и если ты будешь настаивать, я умру… Я здесь отдала себя Аллану на добро и зло и, если не смогу выйти за него замуж, то уйду в могилу невенчанной. Если мои слова причиняют тебе боль, я умоляю простить меня, но в то же время помнить, что они являются моими словами, которые не могут быть изменены!

Марэ смотрел на свою дочь, а она на него. В первый момент я подумал, что он близок к тому, чтобы проклясть ее, но, если это и было так, нечто в ее глазах, казалось, изменило ход его мыслей, ибо все, что сказал Анри Марэ, было:

— Непокорная, подобно всем остальным в твоем роду! Хорошо, я передаю это дело в руки Судьбы. Пока ты несовершеннолетняя, а это продлится около двух лет, ты не можешь выйти замуж без моего согласия и должна сейчас же пообещать мне не делать этого. Теперь мы переселяемся из этой страны в отдаленные земли. Кто знает, что может случиться там?

— Да, — сказал мой отец торжественным голосом, — кто знает, за исключением Бога, который управляет всем и разрешит эти вопросы согласно собственной воле, Анри Марэ?.. Слушайте, — продолжал он после небольшой паузы, потому что Марэ не ответил, а уселся и мрачно уставился глазами в стол, — вы не желаете, чтобы мой сын женился на вашей дочери по различным причинам, одной из которых является то, что вы считаете его бедным, а более богатый поклонник изменит ваше бедственное положение, предложив себя в мужья вашей дочери. Но главнейшая причина заключается в его английской крови, которую вы так ненавидите, хотя, благодаря милосердию Бога, он спас ее жизнь, а вы не желаете, чтобы он разделил с нею эту жизнь. Разве не так?..

— Да, это правда, минхеер Квотермейн. Вы — англичанине — спекулянты и мошенники, — ответил Марэ возбужденно.

— И поэтому вы отдали бы свою дочь не за скромного и честного человека, а за этого ненавистника англичан и заговорщика против своего короля, Эрнандо Перейру, которого вы любите, ибо он единственный остался от вашего древнего рода.

Марэ, очевидно, вспомнил послеобеденный инцидент и сарказм моего отца заставил его замолчать.

— Ладно, — продолжал мой отец, — хоть и я люблю Мари и знаю ее как ласковую и чистосердечную девушку, я никогда не хотел, чтобы она вышла замуж за моего сына. Я предпочел бы видеть его женатым на какой-нибудь англичанке и не втягиваться в сеть буров и их заговоров. Но совершенно ясно, что эти двое любят друг друга сердцем и душой. И поскольку это так, я говорю вам, что разлучать их и принуждать каждого из них к другому браку, является преступлением перед Богом, о чем, уверен, он подаст вам знак и оплатит сторицей. Странные вещи могут случиться в тех землях, куда вы направляетесь, Анри Марэ. Не желаете ли вы, в таком случае, согласиться оставить вашего ребенка в надежных руках?

— Никогда! — воскликнул Марэ. — Она будет сопровождать меня в новое жилище, которое не будет находиться в тени вашего проклятого британского флага…

— Тогда мне не о чем больше говорить. И здесь и там все будет на вашей совести, — торжественно ответил мой отец.

Теперь, не в состоянии больше сдерживаться, вмешался я:

— Но мне есть что сказать, минхеер. Разлучить Мари и меня — грех и это наверняка разобьет ей сердце. А что касается моей бедности, то у меня есть кое-что, быть может, даже больше, чем вы думаете, а в этой богатой стране состояние зарабатывается теми, кто работает, что я и буду делать ради нее. Человек, которому вы хотите ее отдать, сегодня проявил свою натуру и, раз он смог выкинуть такую низкую штучку, чтобы завоевать приз, он сыграет еще худшие штуки, чтобы завоевать большие ценности. Кроме того, все это должно лопнуть, ибо Мари все равно не выйдет за него замуж.

— А я говорю, что выйдет, — резко ответил Марэ. — А если даже и не выйдет, она должна сопровождать меня, а не оставаться здесь, чтобы стать женой англичанина.

— Сопровождать тебя я буду, отец, и разделю твою долю до конца, — спокойно сказала Мари. — Но за Эрнана Перейру замуж не выйду!..

— Быть может, минхеер, — добавил я, — могут наступить дни, когда вы опять будете довольны помощью «английского парня».

Эти слова были сказаны наобум, это было своего рода восклицание сердца, вызванное грубостью Марэ и его оскорблениями, подобно воплю животного от удара. Я тогда не знал, как верны они были, но со временем станет так, что правда неведомыми путями вырвется из родника тайного познания, скрытого в наших душах.

— Когда я захочу твоей помощи, я попрошу тебя об этом! — взревел Марэ, который, зная что он неправ, пытался прикрыть эту неправоту предельной грубостью.

— Прошенный или непрошенный, пока я жив, в будущем я буду делать так, как делал в прошлом, минхеер Марэ. Бог простит вам за то горе, которое вы принесли Мари и мне.

Тут Мари начала тихо плакать, а я закрыл глаза рукой, не в силах вынести это зрелище. Марэ, который, когда не бывал под влиянием своих предубеждений или страстей, обладал мягким сердцем, также был тронут, но пытался скрыть свои чувства. Он обратился к Мари и сказал, чтобы она отправлялась спать, и она, все еще плача, подчинилась.

Тогда мой отец поднялся и сказал:

— Анри Марэ, мы не можем уехать отсюда ночью, потому что лошади в краале и их трудно найти в такой темноте, так что мы вынуждены воспользоваться вашим гостеприимством до рассвета.

— Я не прошу об этом, — воскликнул я. — Я иду спать в повозку, — и я вышел, прихрамывая, из комнаты, оставляя мужчин вдвоем. Что было между ними потом, я не знаю. По-моему, отец, который, когда разойдется, также проявлял темперамент, а он и в духовном и интеллектуальном отношении был сильным человеком, высказал Марэ свое мнение о его злобном поступке и безрассудстве в таких словах, что тот, вероятно, их никогда не забудет. Я полагаю, что он даже вытянул из него признание, что действия его, Марэ, были бессердечными, извиняя, однако, их в связи с тем, что он поклялся перед Богом, что его дочь никогда не выйдет замуж за англичанина.

Также он сказал, что торжественно обещал ее Перейре, своему племяннику, которого он любит и не может нарушить данного ему слова.

— Нет, — ответил мой отец, — вы обезумели после разорения, вы разобьете сердце Мари и, возможно, будете повинны в том, что прольется ее кровь.

Затем он покинул его.

Темнота была сплошная. Когда я ощупью отыскал дорогу к повозке, отверженный и несчастный, я желал в душе, чтобы кафры выбрали эту ночь для нового нападения, которое покончило бы со мной. Дойдя до повозки, я зажег фонарь и с удивлением обнаружил, что она, хоть и примитивно, готова к тому, чтобы в ней спать. Пока я раздумывал, кто бы мог это сделать, Ханс взобрался на подножку, притащив две циновки, и спросил, удобно ли мне.

— О, да! — ответил я. — Но почему ты собираешься спать в повозке?

— Баас, я не собираюсь, я приготовил это для вас. А как я узнал, что вы сюда придете? О, очень просто. Я сидел на веранде и слышал все, что говорили в гостиной… Окно же выбито. Боже на небесах! Что это был за разговор! Я никогда не думал, что белые могут так много говорить о таком простом деле. Вы хотите жениться на дочке бааса Марэ, а баас хочет отдать ее за другого мужчину, у которого много скота. У нас, готтентотов, это сделалось бы быстро, потому что отец взял бы палку и выгнал вас из хижины ее толстым концом. Затем он побил бы девушку тонким концом палки, пока она не пообещала бы выйти замуж за другого мужчину, и все было бы улажено мило. Но вы, белые, вы болтаете и болтаете и ничего не можете уладить. Вы все еще надеетесь жениться на дочке, а дочка все еще имеет в виду не выходить замуж за мужчину со многими коровами. Кроме того, отец ничего не получил, кроме больного сердца и большой неудачи.

— А почему ты говоришь о большой неудаче, Ханс? — лениво спросил я, так как его наивные рассуждения мало меня интересовали.

— О, баас Аллан! По двум причинам… Первая — ваш преподобный отец, который сделал меня верным христианином, говорил ему об этом, а такой хороший проповедник, как он, может вызвать проклятие Бога с неба подобно тому, как молния поражает дерево. Ну, а хеер Марэ сидит под деревом и все мы знаем, что случается с тем, кто сидит под деревом, когда в него попадает молния. Это моя первая, христианская причина. Вторая причина, причина чернокожего человека: девушка является вашей по крови. Вы спасли ее жизнь вашей кровью, — он ткнул пальцем в сторону моей раненой ноги, — и таким образом купили ее навсегда, ибо кровь — больше, чем скот. Таким образом, тот, кто разлучит вас с нею, принесет кровь на нее и на себя самого и на другого мужчину, который пытается похитить ее, кровь, кровь! — и он замахал желтыми руками, уставившись вверх на меня своими маленькими черными глазками, выглядевшими в этот момент сверхъестественно.

— Нелепость! — сказал я. — Зачем ты говоришь такие плохие слова?

— Потому что они правдивые, баас Аллан. О, вы смеетесь над бедным Тотти, но я их узнал от своего отца, а он — от своего и так из поколения в поколение, аминь, и вы увидите… Вы увидите, как вижу я, как увидит хеер Марэ, который, если великий Бог не сделает его безумным, мог бы жить в своем доме, пока не стал бы стариком, и у него был бы хороший зять, чтобы похоронить его в одеяле…

Теперь я решил, что сыт по горло этим мрачным разговором. Конечно, легко смеяться над туземцами и их суевериями, но на основании многолетнего опыта я обязан признать, что они не всегда отступали от правды. Африканский туземец обладает неким шестым чувством, которое отсутствует у цивилизованного человека, хотя, может быть, мне это только кажется.

— Кстати об одеялах, — сказал я, чтобы переменить тему разговора, — у кого ты достал эти циновки?

— У кого? Конечно у мисси, баас. Когда я услышал, что вы собираетесь спать в повозке, я пошел к ней и одолжил их, чтобы укрыть вас. Она также дала, а я совсем забыл, записку для вас, — и он пошарил поначалу в своей грязной рубашке, затем в карманах и, наконец, в пушистых волосах, откуда вытащил маленький клочок бумаги, скатанный в шарик. Я развернул его, разгладил и прочитал слова, написанные карандашом по-французски:

«Я буду в персиковом саду за полчаса до восхода солнца. Будь там, если хочешь проститься со мною. М.».

— Будет ли какой-нибудь ответ, баас? — спросил Ханс, когда я спрятал записку в карман. — Если будет, то я могу взять его, не откладывая…

Затем, казалось, вдохновение осенило его, и он добавил:

— А почему бы вам самому не отнести его? Окно мисси открыть легко и я уверен, что она будет рада увидеть вас.

— Помолчи, — сказал я. — Я хочу спать. Разбуди меня за час до утренних петухов и смотри, чтобы лошади были выведены из крааля с таким расчетом, чтобы тебе не удалось их слишком быстро и легко отыскать, а то еще наш преподобный отец захочет отправиться слишком рано… Но не позволяй лошадям далеко уходить, потому что здесь мы нежеланные гости.

— Хорошо, баас! Между прочим, баас, тот хеер Перейра спит в пустом доме в каких-нибудь двух милях отсюда. Он пьет утром кофе, а готовит его слуга, мой хороший друг. Может подсыпать ему чего-нибудь в кофе? Не яду, так как это против законов Священной Книги, а только чтобы сделать его совершенно безумным, ибо Книга ничего об этом не говорит. Если согласны, то у меня есть очень хорошее лекарство, о котором вы, белые люди, не знаете, которое улучшит вкус кофе и сможет спасти вас от многих неприятностей. Видите ли, если он придет сюда танцевать вокруг дома, совершенно голый, как обыкновенный пьяный кафр, хеер Марэ, хоть он и сам безумен, сможет не пожелать иметь его своим зятем…

— Тьфу! Убирайся к черту, если ты уже не находишься у самого дьявола, — ответил я и повернулся, начав укладываться.

У меня не было необходимости инструктировать это преданное существо, хитрого, но безнравственного Ханса, чтобы он рано разбудил меня, потому что всю эту ночь я даже не сомкнул глаз. Я сдерживал свои мысли, а то они могли бы далеко завести парня с горячей натурой, потерявшего свою первую любовь…

Задолго до рассвета я уже стоял в персиковом саду, том саду, где мы впервые встретились, и ожидал. Наконец Мари пришла, проскользнув между деревьями, подобно серой тени: она была завернута в какое-то одеяние серого цвета. О! Еще раз мы были вместе! Одни в совершенно уединенном местечке и тишине, которая обычно предшествует африканскому рассвету, когда ночные существа убегают в свои логовища, а те, что любят день, еще досыпают свой сладкий сон.

Она увидела меня и стояла некоторое время неподвижно, затем раскрыла объятия и прижала меня к своей груди, не произнося ни слова. Немного позже она заговорила шепотом:

— Аллан, я не должна долго здесь оставаться, так как думаю, что если мой отец обнаружит нас вместе, то в приступе бешенства он способен застрелить тебя.

И сейчас, как всегда, это обо мне она подумала, а не о себе…

— А тебя, моя дорогая? — спросил я.

— О, — ответила она, — это не имеет значения. Если бы я согрешила, тогда мне было бы больно. Я говорила тебе, Аллан, тогда, когда на нас напали кафры, что лучше было бы умереть, и посмотри, мое сердце сказало правильно.

— Неужели нет никакой надежды? — прошептал я. — Он действительно разлучит нас и заберет тебя в дикие края?

— Конечно, ничто не может отвратить его от этого… Однако, Аллан, еще есть надежда. Через два года, если я буду жива, я стану совершеннолетней и смогу выйти замуж за того, за кого пожелаю. И я клянусь, что не выйду ни за кого, кроме тебя, даже в том случае, если бы ты завтра умер.

— Я благословляю тебя за эти слова, — сказал я.

— Зачем? — сказала она просто. — Что же другое могла я еще сказать? А ты разве хотел бы, чтобы я надругалась над своим собственным сердцем и прошла через всю жизнь неверной и бесстыдной?

— Тогда и я принесу такую же клятву, как и ты, — перебил ее я.

— Нет, не клянись ни в чем. Пока я живу, я уверена, что ты будешь любить меня, но, если мне суждено быть взятой на тот свет, то мое желание заключается в том, чтобы ты женился на какой-нибудь хорошей женщине, ибо это плохо и неправильно, чтобы мужчина жил сам. С нами, девушками, дело другое… Но слушай, Аллан, ведь уже начали кукарекать петухи и скоро станет светло. Вы должны встретиться здесь с твоим отцом. Если представится возможность, я буду тебе время от времени писать, сообщая, где мы находимся, и как обстоят у нас дела. Но, если я не буду писать, то знай, что это только потому, что я не могу, или в связи с тем, что нет посланца, или потому, что письмо не дошло до адресата, так как мы едем в неизвестные края, в окружение дикарей.

— И куда вы собираетесь ехать? — спросил я.

— Я полагаю, что по направлению к большому порту, называемому Делагоа Бей, где управляют португальцы. Мой кузен Эрнан, сопровождающий нас, — она слегка задрожала в моих объятиях, — наполовину португалец. Он сказал бурам, что у него там есть родственники, написавшие ему массу прекрасных обещаний, утверждая, что они предоставят нам прекрасную землю для жительства, куда за нами уже не смогут потянуться англичане, которых он, Перейра, и мой отец страшно ненавидят.

— Я слышал, что там малярийный вельд и что вся страна кишит свирепыми кафрами, — сказал я со стоном.

— Вполне вероятно. Я этого не знаю и не опасаюсь. В конце концов, эта идея зародилась в голове моего отца, хотя, конечно, обстоятельства еще могут все изменить. Я попытаюсь уведомить тебя, Аллан, если же я не смогу, то, быть может, ты сам сможешь это разведать. Потом, потом, если мы оба будем живы, и ты будешь еще питать любовь ко мне, когда я стану совершеннолетней, ты присоединишься к нам и, что бы они не говорили и не делали, я выйду за тебя замуж и ни за какого другого мужчину. Если же я умру, что свободно может случиться, о… Тогда моя душа будет охранять тебя и ожидать до тех пор, пока ты не присоединишься ко мне под крыльями Всевышнего. Смотри, уже рассветает. Я должна идти… Прощай, моя любовь, моя первая и единственная любовь, пока в жизни или в смерти мы не встретимся снова, а встретимся мы обязательно…

Мы еще раз прильнули друг к другу и поцеловались, шепча какие-то ласковые слова, а затем она вырвалась из моих объятий и убежала. О! Когда я услышал звук ее шагов, замиравший на росистой траве, я ощутил, что мое сердце как будто вырывается из груди. Я много страдал в жизни, но я не думаю, чтобы когда бы то ни было я испытал более горькую боль, чем в тот час моего расставания с Мари.

Ибо, когда все сказано и сделано, какая еще может быть радость сильнее радости чистой первой любви и какая горечь бывает сильнее горечи ее потери?..

Через полчаса цветущие деревья Марэсфонтейна уже остались позади нас, а впереди замаячил выжженный вельд, черный, как ставшая для меня жизнь…

ГЛАВА VII

Призыв к Аллану

Двумя неделями позднее Марэ, Перейра и их компаньоны — небольшой отряд примерно до двадцати мужчин, тридцати женщин и детей, а также человек пятьдесят полукровок и готтентотов в качестве эскорта, отправились в переселение из своих домов в дикие края. Я ехал верхом до гребня Столовой горы и наблюдал за длинной колонной фургонов, один из которых скрывал Мари, двигавшуюся на север по вельду, на расстоянии около мили от меня, внизу.

В тоске я хотел бы броситься галопом за ними, чтобы в последний раз увидеться с Мари и ее отцом. Но гордость запретила мне это. Ведь Анри Марэ объявил, что, если я подойду к его дочери, то он изобьет меня чамбоком — кожаным бичом. Может быть, до него дошли слухи о нашем последнем прощании в персиковом саду. Я этого точно не знал. Но я наверняка знал, что, если кто-нибудь поднимет на меня чамбок, я должен буду ответить пулей. Тогда кровь легла бы между нами, что хуже, чем преграды их всех этих рек ярости и ревности. Поэтому теперь я и следил взглядом за фургонами, пока они не исчезли, а потом помчался вниз по скалистой тропе, желая, чтобы лошадь оступилась и сломала мне шею.

Однако, когда я приехал домой, я был рад, что этого не случилось, увидев отца, сидящего на веранде и читающего письмо, доставленное прискакавшим на лошади готтентотом. Письмо было от Анри Марэ и звучало так:

«Преподобный хеер и друг Квотермейн!

Я посылаю это письмо, чтобы проститься с вами, ибо, хоть вы и англичанин и временами мы ссорились, в глубине моего сердца я чувствую к вам уважение. Друг… теперь, когда мы отправляемся, ваши слова предостережения лежат на мне, как свинец, я сам не знаю почему. Но то, что сделано, не может быть не сделано и я верю в то, что все пойдет хорошо. А если нет, то потому что Всевышний пожелает, чтобы это случилось иначе».

Тут отец опустил письмо и сказал.

— Когда люди страдают из-за своей собственной страсти и недомыслия, они всегда сваливают вину на Провидение. — Затем он продолжал читать, выговаривая каждую букву:

— «Я боюсь, что ваш Аллан, парень смелый и честный, может подумать, что я поступил с ним жестоко и неблагородно… Но я сделал лишь то, что должен был сделать. Правда, Мари, как и ее мать, очень сильная духом и неподатливая, клянется, что не выйдет замуж ни за кого другого, однако, сама природа скоро заставит ее забыть все это, в особенности, когда ее руку просит такой замечательный мужчина. Поэтому попросите Аллана забыть о ней, и, когда он достаточно вырастет, пусть выберет себе какую-нибудь английскую девушку. Я дал великую клятву перед Богом, что он, по моему согласию, никогда не будет мужем моей дочери…

Друг, я пишу вам также, чтобы попросить кое о чем, так как доверяю вам больше, нежели этим хитрым агентам. Половина цены, весьма скудной, которая полагается мне за мою ферму, еще не уплачена Якобусом ван дер Мерве, который остается там и скупает все наши земли. Это составляет 100 английских фунтов и я прилагаю расписку и доверенность на получение этой суммы. Также имеются причитавшиеся мне от Британского правительства 253 фунта за освобожденных рабов, которые стоили по меньшей мере 1000 фунтов. Тут также есть бумага, дающая вам право получить их. Что касается моих претензий к вышеуказанному проклятому правительству из-за принесенных мне кафрами Кваби потерь, оно, правительство, не признает их, утверждая, что нападение было вызвано французом Лебланом, одним из моих домочадцев».

— И совершенно справедливо, — прокомментировал это место в письме мой отец.

«Когда вы получите эти деньги, если получите их, то я умоляю вас выбрать какую-нибудь возможность переслать их мне, где бы я ни находился, о чем вы безусловно услышите в свое время, хотя я тогда надеюсь снова стать богатым и не буду остро нуждаться в деньгах.

Прощайте, и да пребудет с вами Бог, как надеюсь, пребудет он со мною, и с Мари и с остальными нами, бурами-переселенцами. Податель сего догонит нас с вашим ответом на нашей первой остановке.

Анри Марэ».

— Хорошо, — сказал отец со вздохом, — я полагаю, что мне нужно оправдать его доверие, хотя почему это он выбрал «проклятого англичанина», с которым всегда жестоко спорил, для того, чтобы собрать свои долги, вместо одного из его собственных возлюбленных буров, я, конечно, не знаю. Я кивнул головой и подошел к посланцу Марэ, одному из тех, кто вместе со мной защищал Марэсфонтейн. Это был хороший парень, хотя и пьяница.

— Хеер Аллан, — сказал он, оглянувшись вокруг, — у меня есть и для вас маленькая записка, — и он вытащил из сумки записку, на которой адресат указан не был. Я жадно развернул ее. Она была написана по-французски, чего не понял бы ни один бур, если бы она попала в их руки…

«Будь смелым и верным и помни, как буду помнить я. О! Любовь моего сердца… прощай, прощай!».

Это послание не было подписано, но какое значение для меня могла иметь подпись? Я быстро написал ответ в таком же духе, хотя какие точно были там написаны слова, я не могу припомнить спустя полстолетия. Итак, готтентот уехал с нашими письмами, и это была последняя прямая связь с Анри и Мари Марэ перед более чем годичным перерывом…

Я думаю, что эти долгие месяцы были наиболее трудными в моей жизни. Это был как раз тот характерный переходный период от юности к взрослому состоянию, который в Африке происходит раньше, чем здесь, в Англии, где молодые люди часто кажутся мне мальчиками, хоть им и по двадцать пять лет.

Я не мог забыть Мари, ее образ был со мною и днем и ночью, в особенности ночью, что лишало меня сна. Я стал замкнутым, мрачным, сверхчувствительным, раздражительным и делал все, как человек в состоянии упадка. Я припоминаю, как Ханс однажды спросил, не сходить ли мне и не наметить ли колышками место для моей могилы, чтобы не произошло ошибки, когда я уже совсем не смогу разговаривать… В ответ я стукнул его хорошенько, и это был один из немногих случаев, когда я поднял руку на туземца. Честно говоря, у меня не было никакого желания быть похороненным. Я хотел жить и жениться на Мари, а не умереть и быть засунутым в яму верным Хансом. Только я не видел никакой перспективы жениться на Мари, или хотя бы снова увидеться с нею.

Конечно, время от времени до нас доходили слухи о бурах-переселенцах, но слухи были очень туманны. Среди буров было много групп, и они разбрелись в разные стороны. Во всяком случае о группе Марэ до нас дошел слух, что они переселились в округ, где теперь находится Трансвааль, который тогда назывался Растенберг, а оттуда к Делагоа Бей, в неисследованный вельд, где они и исчезли… От самой Мари не было ни одного письма, что дало мне ясно понять, что у нее нет возможности отправить весточку.

Заметив мое угнетенное состояние, отец решил отправить меня в теологический колледж в Кейптаун, чтобы я подготовился к посвящению в сан священника. Но карьера священнослужителя мало меня привлекала может быть, потому, что я никогда не чувствовал себя достаточно добрым, а к тому же, если стану священником, то никогда не смогу поехать на Север, когда придет ожидаемый призыв…

Отец, желавший, чтобы я услышал иного рода призыв, сильно разозлился на меня. Его мечтой было передать мне свою профессию, украшением которой считал себя. В чем-то он был прав, не видя иного пути для меня, так как в конце концов мне оставалось быть либо охотником, либо торговцем. Я уверен, что он так думал. Однако, как ни бедно это занятие, теперь, достигнув конца жизни, могу сказать, что я доволен тем, что не избрал никакой другой профессии. И, по-моему, лучше уметь метко стрелять, чем заниматься мелкой философией.

Наши споры на тему церкви стали настолько горячими, что я был даже доволен, когда для меня появился повод уехать из дома. История о защите Марэсфонтейна разошлась далеко, а о моей стрельбе по гусям — еще дальше. В результате местные власти отправили меня участвовать в одной из затянувшихся кафрских пограничных войн и мне немедленно дали офицерский чин лейтенанта в пограничных частях.

События той войны не имеют никакого отношения к излагаемой истории, как что я даже не намереваюсь касаться их. Служил я там около года, хватало приключений, успехов и неудач. Однажды был легко ранен, дважды едва не расстался с жизнью. Получил даже выговор за то, что глупо рискнул и потерял несколько человек. Дважды меня отметили за благородные действия: я вынес раненого товарища из опасного места под сильным огнем и пробрался ночью, один, в крепость кафрского вождя и там застрелил его.

В конце концов эта война была улажена и завершена неубедительным миром, а моя часть расформирована. Я возвратился домой уже не парнем, а мужчиной с опытом в различных делах и с довольно солидными познаниями о кафрах, их языке, истории, особенностями склада ума и поступков. Также я общался со многими английскими офицерами, от которых узнал немало такого, чего не имел возможности изучить раньше. Думаю, что там я познал образ мышления и манеры английских джентльменов.

Я пробыл дома больше трех недель, вполне достаточно, чтобы начать томиться от праздности и бездеятельности, когда, наконец, пришел призыв, который я ожидал…

В один прекрасный день в нашу миссию прибыл с целым возом товаров так называемый «смус», то есть белый человек низкого роста, часто — еврей, который ездит всюду, торгуя среди простодушных буров и кафров и обманывая их, как только может. Я уже готов был отправить его подальше, так как недолюбливал подобных господ, как вдруг он спросил, не меня ли зовут Аллан Квотермейн. Получив подтверждение, он сказал, что у него есть письмо для меня и вытащил завернутый в парусину пакет. На мой вопрос, где он это получил, он ответил, что у одного торговца, которого встретил в Порт-Элизабет. По его словам это был торговец с восточного побережья, который, услышав, что он отправляется в округ Крадок, вручил ему это письмо. Человек тот, якобы сказал ему, что это что-то очень важное и я должен буду щедро наградить подателя, если пакет будет вручен в сохранности.

Пока он говорил (я думаю все-таки, что он был евреем), я осторожно открывал парусиновую обертку. Внутри был кусок холста, пропитанный маслом, чтобы туда не проникла вода, а сверху красной краской написан адрес. В нем находилось письмо, адресованное мне или моему отцу, написанное почерком Мари.

Великое небо! Как забилось мое сердце при виде этого! Крикнув Хансу, чтобы он как можно лучше устроил «смуса» и дал ему поесть, я пошел в свою комнату и там прочитал письмо, в котором было следующее:

«Мой дорогой Аллан! Я не знаю, попадут ли когда-нибудь в твои руки другие написанные мною письма, или только это. Все же я посылаю его со случайным бродячим португальцем-полукровкой, направляющимся в Делагоа Бей, примерно в пятидесяти милях от того места, где я теперь пишу, возле Крокодиловой реки. Отец назвал это место Марэсфонтейном, как наш старый дом. Если те письма дошли до тебя, то ты из них должен знать об ужасных событиях, которые произошли во время нашего путешествия: нападение кафров в районе Зутпасберга, полностью разгромивших одну из наших групп, и так далее. Если же нет, то эта история может и подождать, ибо она слишком длинная, чтобы ее рассказывать сейчас, к тому же у меня всего лишь небольшой кусок бумаги и огрызок карандаша. Достаточно сказать, что нас тридцать пять белых людей (с женщинами и детьми), мы переселились в начале лета из Линденбургского округа, совершив ужасное путешествие через горы и бурные реки. После многих задержек мы прибыли на это место около восьми недель назад, так как я пишу тебе в начале июня, если мы правильно подсчитываем время, в чем я не уверена.

На первый взгляд это чудесное место: равнина с богатым вельдом, с растущими на нем большими деревьями, примерно в двух милях от большой реки, названной Крокодиловой. Здесь, обнаружив хорошую питьевую воду, отец и Перейра, который во всем командует отцом, решили обосноваться, хотя кое-кто и пожелал отправиться к Делагоа Бей. Из-за этого возникла крупная ссора, однако, в конце концов отец, или, вернее, Перейра, проявил волю, поскольку быки были истощены, а многие уже подохли от укусов ядовитых мух це-це. Так что мы разбили на участки землю, которой хватило бы на сотни людей, и начали строить примитивные дома.

Затем на нас обрушились неудачи. Кафры украли много лошадей, хотя напасть на нас и не осмелились, и только у Эрнана остались две, а остальные издохли. Быки также издохли от укусов це-це или от других болезней. Но самое худшее в том, что эта с виду здоровая страна отравлена лихорадкой, таящейся, как думаю я, в речном тумане. Из тридцати пяти у нас уже умерло десять: двое мужчин, три женщины и пять детей… Многие больны. Пока еще отец и я, а также Перейра, держимся, слава Богу, здоровыми, но как долго это будет — сказать не могу.

На счастье, у нас много боеприпасов, а это место изобилует дичью, так что все здоровые мужчины охотятся, а мы, женщины, заготовляем в большом количестве билтон, засаливая и высушивая его на солнце. Так что голодная смерть нам пока не грозит, даже если дичь уйдет отсюда.

Но, дорогой Аллан, если к нам не прибудет помощь, я думаю, что все мы умрем, ибо один только Бог знает, какие страдания мы переживаем, сколько болезней и смерти вокруг нас. Как раз сейчас рядом со мной лежит маленькая девочка, умирающая от лихорадки.

О, Аллан, если ты можешь помочь нам, — сделай это! Из-за нашей слабости мы не можем добраться до Делагоа Бей, а если и смогли бы это сделать, то у нас нет денег, чтобы купить там что-нибудь, ибо все, что у нас было, мы потеряли вместе с фургоном в бурной реке. А это была значительная сумма, так как она включала состояние Перейры, которое он взял из Кейптауна в виде золота. А теперь мы не можем двинуться отсюда куда бы то ни было, потому что у нас нет ни скота, ни лошадей.

Мы послали одного в Делагоа Бей, чтобы попытаться приобрести скот в кредит, однако, родственники Эрнана, о которых он обычно так много говорил или умерли, или уехали оттуда, и никто не пожелал поверить нам в долг. С соседними кафрами, у которых много скота, мы, к сожалению, поссорились, так как мой кузен и некоторые другие буры пытались захватить их животных бесплатно. Так что мы совершенно беспомощны и нам остается только ожидать смерти.

Аллан, мой отец говорит, что он просил твоего отца собрать причитавшиеся ему деньги. Если бы ты, или кто-то другой сумел добраться до Делагоа кораблем с этими деньгами, я думаю, что их хватило бы на покупку нескольких быков и фургонов. Тогда, быть может, мы смогли бы переселиться назад вместе с партией буров, которые пересекли горы Кветлемба в Натале. Если бы ты смог приехать, туземцы проводили бы тебя туда, где мы находимся. Но боюсь, что это слишком — надеяться на то, что ты приедешь, или, если ты приедешь, то вряд ли уже застанешь нас живыми…

Аллан, мой дорогой, я должна сказать еще одну вещь, хоть и вынуждена сделать это кратко, ибо бумага кончается… Я не знаю, любишь ли ты еще меня, ту, которая покинула тебя уже так давно, — кажется, годы протекли, — но мое сердце остается верным моему обещанию и оно твое! Конечно, Перейра заставляет меня выйти за него замуж, да и отец желает этого. Но я всегда говорю НЕТ и теперь, в нашем несчастье, больше уже нет разговоров о свадьбе, что является, пожалуй, единственным утешением. И, Аллан, скоро я буду совершеннолетней, если доживу до этого дня. Однако, я полагаю, что ты уже и не думаешь жениться на мне и, пожалуй, давно женат на какой-нибудь другой женщине, в особенности теперь, когда я и все мы не лучше любого нищего. Но я подумала, что делаю правильно, говоря тебе все это…

О! Зачем Бог вложил в сердце моего отца мысль покинуть Капскую колонию из-за того, что он ненавидит Британское правительство, а Перейра и другие убедили его? Он, бедняга, теперь и сам об этом жалеет. На него жалко смотреть: временами я думаю, что он сходит с ума.

Бумага исписана и посланец готов отправиться, а больной ребенок умирает и я должна уделить ему внимание. Попадет ли это письмо когда-либо в твои руки? Я сомневаюсь… если оно не попадет к тебе, все равно, один конец. А если попадет, но ты не сможешь приехать или прислать других, в конце концов хоть помолись за нас. Я вижу тебя во сне ночью и думаю о тебе днем, ибо не могу даже сказать, насколько сильно я люблю тебя…

В жизни и смерти всегда твоя Мари».