Мари

Тогда подошел Марэ и с ним Мари, которая залилась румянцем и улыбалась, но мне показалось, что сегодня она выглядела уже взрослой женщиной больше, чем когда-либо до этого; теперь она как бы уже оставила позади свое девичество и столкнулась лицом к лицу с реальной жизнью и всеми ее заботами. Следуя за ней, близко, очень близко, как я моментально заметил, шел Эрнан Перейра. Он был даже еще шикарнее одет, чем обычно, и держал в руке красивое новехонькое одноствольное ружье, также снабженное пистонными капсюлями, но с чересчур большим каналом ствола для охоты на гусей.

— О, так вы уже снова чувствуете себя хорошо, — сказал он доброжелательным голосом, который, однако, звучал не совсем искренне. В действительности мне показалось, что он желал мне совсем другого…

— Прекрасно, минхеер Аллан, я готов отстрелить вашу голову. Ха, ха, ха! (Он, конечно, шутил, но я подозреваю, что охотно сделал бы это). Уверяю вас, что кобыла уже почти моя, потому что я здорово напрактиковался, не правда ли, Мари, что известно всем аасфогелям (грифам) в округе.

— Да, кузен Эрнан, — сказала Мари, — вы действительно практиковались, но то же самое, пожалуй, делал и Аллан…

К этому времени компания буров собралась вокруг нас и начала проявлять большой интерес к нашему незаконченному спору, что было совершенно естественным для людей, редко выпускающих ружье из рук и считающих, что стрельба является прекраснейшим из искусств. Однако им не разрешили задерживаться здесь долго, ибо кафры сказали, что гуси начнут свой послеполуденный полет примерно через полчаса. Так что всех зрителей попросили расположиться под отвесным обрывом ущелья, где их не заметили бы пролетающие птицы, и где им было предложено соблюдать тишину.

Тогда я с Хансом и Перейра, вместе с Ретифом, реферти, выбравшим для нас стоянки, направились к ним. Здесь мы укрылись от зорких глаз птиц за высокими кустами.

Я уселся на взятый с собой раскладной стул, ибо моя нога была еще слишком слаба, чтобы позволить долго стоять, и ожидание началось… Вдруг Перейра передал через Ретифа, что просит меня о любезности разрешить ему сделать первые шесть выстрелов, так как длительное напряженное ожидание делает его нервным. Я согласился, хотя и знал, так же как и он, что первые гуси всегда летят ниже и медленнее, в то время как последующие, почуяв опасность, полетят выше и быстрее. И это доказано практикой, ибо нет птицы более умной, чем именуемые почему-то глупыми гуси.

Когда уже прошло около четверти часа, Ханс вдруг тихо сказал:

— Тише! Подходит гусь…

Едва он сказал это, я услышал крик гуся: «Гонк, гонк!» и свистящий шелест сильных крыльев. Затем он появился, старый косокрылый гусак, вероятно, король стаи, летящий так низко, что чуть не коснулся края обрыва, на высоте не более тридцати ярдов, представляя собой прекрасную цель. Перейра выстрелил и гусь медленно упал вниз ярдов за сто сзади него. Тогда Ретиф сказал:

— Один на нашей стороне…

Пока Перейра заряжал ружье, показались три следующих гуся. Он выстрелил и, к моему удивлению, вторая, а не первая птица упала так же удачно сзади него.

— Ты стрелял именно в этого гуся, или в другого, племянничек? — спросил Ретиф.

— Именно в этого, конечно, — ответил тот с наглой улыбкой.

— Он врет, — пробормотал готтентот, — он стрелял в первого, а убил второго.

— Молчи, — ответил я. — Какая разница!

Снова Перейра зарядил ружье. К тому времени, когда он был готов, приближалось больше гусей, на этот раз треугольником из семи птиц с вожаком во главе, летевших выше, чем предыдущие.

Он выстрелил и вниз упала не одна, а две птицы: вожак и летевший справа и немного сзади гусь.

— О, дядя! — воскликнул Перейра, — вы видели, как я подстрелил этих двух птиц, когда линии их полета скрестились? Это такая удача для меня, но я не настаиваю, чтобы засчитать вторую птицу, если хеер Аллан протестует против этого.

— Нет, племянник, я не заметил, как ты попал в них, — ответил Ретиф, — но несомненно то, что птицы не летели так, чтобы одна и та же пуля смогла поразить обеих.

Ханс и я лишь посмотрели друг на друга и рассмеялись. Но со стороны зрителей под утесом раздался шум поздравлений и возгласы удивления. Снова Перейра выстрелил в довольно высоко летевшего, ярдов около семидесяти, гуся. Он попал в него, потому что полетели перья, однако, к моему изумлению, птица, сначала нырнув вниз, полетела дальше и скрылась из вида.

— Крепкие птицы, эти гуси! — воскликнул Перейра. — Они выдерживают так же много свинца, как и морж, эта морская корова!

— Действительно, очень крепкие, — с сомнением откликнулся Ретиф. — Никогда я не видел птицы, улетающей с пулей весом в унцию, пробившей ей грудь.

— О! Она где-нибудь обязательно упадет, — возразил Перейра, утрамбовывая порох для очередного заряда. За четыре минуты он стрелял два оставшиеся выстрела, выбирая низко летящих молодых гусей. Он сбил обоих, хотя последний, после падения, переваливаясь, скрылся в высокой траве.

Со стороны буров донеслись аплодисменты: на что Перейра в знак признательности отвесил поклон.

— Вы должны стрелять очень хорошо, минхеер Аллан, — обратился ко мне Ретиф, — если хотите побить этого парня. Даже если я исключу одну из тех двух птиц, что упали от одного выстрела, а я собираюсь так сделать, то Эрнан убил пять из шести, что едва ли сможет быть улучшено.

— Да, — ответил я, — но, минхеер, будьте так добры собрать этих гусей и сложить в одну сторону. Я не хочу, чтобы они перемешались с моими, если я буду настолько удачлив, что собью нескольких.

Он кивнул головой и несколько кафров принесли сюда гусей Перейры. Некоторые из них взмахивали крыльями и им пришлось свернуть шею, но в тот момент я не пошел внимательно осматривать их. Когда все это было проделано, я позвал Ретифа и попросил его осмотреть порох и пули, которыми я буду стрелять.

— А какой в этом смысл! — спросил Ретиф, смотря на меня с любопытством. — Ведь порох это порох, а пуля — пуля.

— Нет, полагаю я… Все же вы обяжете меня, осмотрев их, дядюшка.

Тогда по моему приказанию Ханс вынул шесть пуль и разложил их у Ретифа на ладони, а я попросил давать их мне по мере надобности.

— Они значительно меньше, чем пули Эрнана, — сказал Ретиф, — ведь он, будучи физически сильней, пользуется более тяжелым ружьем.

— Да, — коротко ответил я, а Ханс засыпал заряд пороха в ружье и туго забил пыж. Затем, взяв пулю из руки Ретифа, он протолкнул ее в дуло, вставил капсюль и вручил ружье мне.

В это время подходила плотная стая гусей, пришла пора их активного полета. Только теперь они летели гораздо выше и быстрей, очевидно, заметив что-то, насторожившее их.

— Вам приходится хуже, Аллан, — заметил Ретиф. — Стрелять придется в разные стороны.

— Вероятно, — ответил я, — но теперь уже этому ничем нельзя помочь.

Затем я поднялся со стула с ружьем в руке. Мне нельзя было долго выжидать, так как в этот момент ко мне приближался клин на высоте около ста ярдов. Я прицелился в первого гусака, взяв нужное упреждение на скорость и нажал на спусковой крючок. В следующую секунду я услышал хлопок пули, но, увы! — она попала в клюв, маленький осколок которого упал на землю. Сама же птица после секундного колебания снова заняла место вожака и полетела дальше.

— Баас, баас, — прошептал Ханс, схватив ружье и перезаряжая его, — вы берете чересчур далеко вперед. Эти большие водяные птицы не летят так быстро, как горные голуби.

Я молча кивнул головой, желая сохранить спокойное дыхание. Потом, трепеща от возбуждения, ибо если бы я промахнулся при следующем выстреле, состязание было бы мной проиграно, я взял ружье из рук Ханса. Едва я успел это сделать, как показался один-единственный гусь, летевший так же высоко, как и другие, но таким образом, как если бы «его лягнул ногой сам дьявол», — как заметил Ретиф. На этот раз я учел и скорость и высоту, но выстрелил с замиранием сердца.

Он упал вниз, как камень, чуть-чуть сзади меня.

— Баас, баас, — шепнул Ханс, — еще чересчур далеко вперед. Зачем целиться в глаз, когда к вашим услугам все тело?

Снова я кивнул головой и в то же время издал вздох облегчения. Наконец-то соревнование пошло живо. Вскоре появилась новая группа гусей, перемешанных с утками. Я выстрелил в крайнего, и он упал, пораженный прямо в грудь. Тогда я почувствовал, что полностью овладел собой и уже не ощущаю страха.

Короче говоря, хотя два гуся и были исключительно трудными, так как летели на большой высоте, я все же убил следующих трех птиц одну за другой и был уверен, что смог бы убить еще больше дюжины без промаха, ибо теперь я стрелял так, как никогда до этого.

— Скажи, племянник Аллан, — с любопытством спросил Ретиф во время паузы между пятым и шестым выстрелами, — почему твои гуси падают не так, как у Эрнана?

— Спросите об этом у него… и не разговаривайте со мной, — ответил я и в следующее мгновение свалил вниз пятого, лучшим выстрелом из серии.

Крики удивления и аплодисменты раздались со стороны собравшихся и я заметил, что Мари машет мне белым платком.

— Это конец, — сказал рефери.

— Еще минутку прошу вас не двигаться, — ответил я.

— Я хочу выстрелить в нечто иное, что не входит в условия состязания: мне хочется, чтобы вы увидели, могу ли я убить двух птиц одной пулей, как это сделал хеер Перейра.

Он согласился с моей просьбой кивком головы и протянул руку, призывая собравшихся не двигаться и приказывая замолчать Перейре, который пытался вмешаться.

Теперь, когда состязание по сути было закончено, я увидел двух соколов, кружащихся над ущельем, очевидно, совершенно не встревоженных стрельбой. Я поднял ружье и долгое время ожидал, пока, наконец, не подвернулся удобный случай… Я увидел, что большой сокол — самец — перекрещивал линию своего полета прямо над своей самкой, а между ними было расстояние каких-нибудь десять ярдов.

Я прицелился, я рассчитывал, — ибо в течение секунды мой мозг представлял собой род счетной машины, — я рассчитывал различные круги и скорости птиц. Затем, с чем-то вроде молитвы на устах, я нажал спуск…

Нижний сокол упал! Пауза в полсекунды и вниз повалился верхний сокол, падая убитым на свою мертвую самку!

Теперь даже со стороны тех буров, которым не нравилось превосходство англичанина, раздались крики одобрения. Никогда еще они не видели подобного выстрела. По правде говоря, я и сам такого не видел…

— Минхеер Ретиф, — сказал я, — ведь я предупредил вас, что намереваюсь убить их обоих, не правда ли?

— Да, вы предупредили об этом… Всемогущий! Предупредили! Однако, скажите мне, Аллан Квотермейн, человеческие ли у вас глаза и рука?

— Вам следует спросить об этом моего отца, — ответил я, пожав плечами и усаживаясь с нахмуренными бровями на стул.

Буры стремительно подбежали ко мне, а Мари буквально летела впереди них, как ласточка, в то время как их плотные женщины догоняли сзади и создали своего рода круг возле нас, все говоря одновременно. Я не прислушивался к их разговорам, пока не раздался громкий голос Перейры.

— Да, это сделано хорошо, очень хорошо, но ведь все равно, дядюшка Ретиф, я настаиваю на своей победе, поскольку я подстрелил шесть гусей против его пяти.

— Ханс, — сказал я, — принеси моих гусей, — и они были принесены, каждый с аккуратной сквозной раной, и положены рядом с гусями Перейры.

— Теперь, — обратился и я к Ретифу, — проверьте раны у этих птиц, а затем у той, второй птицы, которую убил хеер Перейра, когда подбил двух одновременно. Я полагаю, вы обнаружите, что его пуля была разрывная.

Ретиф пошел и внимательно осмотрел всех птиц. Затем он с проклятием отшвырнул последнюю и воскликнул громовым голосом:

— Минхеер Перейра, почему вы опозорили нас перед этими двумя англичанами? Я утверждаю, что вы пользовались луперами или другими надрезанными пулями… Смотрите, смотрите!.. — и он указал на раны убитых Перейрой птиц.

— А почему же мне было не пользоваться ими? — холодно ответил Перейра. — Соглашение было о том, что мы должны использовать пули, но не предусматривалось, что их нельзя надрезать. Несомненно, хеер Аллан поступил так же.

— Нет, — ответил я, — когда я говорил, что буду стрелять пулей, то имел в виду целую пулю, а не разрезанную в куски и составленную снова вместе таким образом, чтобы после вылета из дула она смогла сама развернуться подобно второму выстрелу. Но я не хочу говорить на эту тему. Все в руках хеера Ретифа, который и даст свое заключение, если ему угодно.

Этот убедительный аргумент подействовал на буров, а Мари зашептала мне:

— О, я довольна, Аллан, ибо какое бы они не вынесли решение, все равно победил ты, а это хорошее предзнаменование.

— Я не улавливаю, каким предзнаменованием могут служить гуси, любимая, — ответил я, — хотя, пожалуй, это тянется со времен древних римлян. Так или иначе, мне кажется, что предсказания плохие, так как собирается какая-то шумиха…

И как раз в этот момент Ретиф поднял руку и провозгласил:

— Тише! Я принял решение. В условиях состязания не было сказано, чтобы пули не нарезались, и поэтому птицы Перейры все должны засчитываться. Однако, эти же условия говорят о том, что любая случайно убитая птица не засчитывается, следовательно, один гусь должен быть вычтен из общего числа гусей Перейры, которое остается равным для обоих стрелков. Так что состязание закончилось… вничью и, поскольку сегодня гуси уже пролетели, оно должно быть проведено в другой день.

— О! Если здесь возникают какие-то проблемы, — сказал Ретифу Перейра, почувствовавший, видимо, что общественное мнение складывается в основном против него, — пусть англичанин берет себе деньги. Я полагаю, что он в них нуждается, поскольку сыновья миссионеров, как правило, не богаты.

— Проблем никаких нет, — возразил я, — бедный или богатый, я даже за тысячу фунтов не стал бы снова состязаться в стрельбе с тем, кто выкидывает такие грязные штучки. Оставьте себе деньги, минхеер Перейра, а я возьму свою кобылу. Рефери сказал, что состязание закончилось вничью, так что на этом все…

— Не совсем, — перебил Ретиф, — ибо я должен сказать еще кое-что. Друг Аллан, ты играл честно и я уверен, что нет никого в Африке, кто смог бы стрелять подобно тебе.

— Это так, — хором сказали стоявшие здесь буры.

— Минхеер Перейра, — продолжал Ретиф, — хотя вы, также, отличный стрелок, что достаточно хорошо известно, но я уверен, что, играй вы честно, вас победили бы, но так, как произошло, вы спасли свои сто фунтов. Минхеер Перейра, — добавил он звучно и громко, — вы мошенник, который навлек позор на нас, буров, а что касается лично меня, то я никогда больше не подам вам руки.

Теперь, когда Ретиф выразил свое негодование, яркое лицо Перейры стало белым, как рубаха.

— Мой бог, минхеер, — сказал он, — я боюсь, что мне придется ответить вам за такие слова, — и его рука потянулась к висящему на поясе ножу.

— Что? — воскликнул Ретиф. — Вы хотите второго состязания в стрельбе? Прекрасно!.. Если так, то я готов: с целыми пулями или с распиленными. Никто не скажет, что Питер Ретиф побоялся любого человека, тем более такого, кто не постеснялся попытаться украсть награду, как гиена крадет кость у льва. Ну же, нападайте, Эрнан Перейра, нападайте!

Я не уверен, что смог бы сказать, чем все это кончится, хоть и убежден, что у Перейры не хватило бы духу пойти на дуэль с доблестным Ретифом, человеком, храбрость которого вошла в поговорку. Во всяком случае, видя, как осложнилась ситуация, Анри Марэ вышел вперед.

— Минхеер Ретиф и племянник Эрнан, оба вы мои гости и я не позволю ссориться из-за этой глупости, в особенности потому, что Эрнан никогда не намеревался мошенничать, а только делал то, что показалось ему дозволенным. Зачем ему делать это, ему, являющемуся одним из лучших стрелков в колонии, хотя, возможно, юный Аллан Квотермейн здесь самый лучший стрелок. Разве и вы не скажете это также, друг Ретиф, особенно сейчас, когда это необходимо, когда все мы должны быть как братья? — добавил Марэ умоляюще.

— Нет, — прогремел Ретиф, — я не солгу, чтобы сделать приятное вам или другим!

Тогда, видя его непреклонность, Марэ подошел к племяннику и что-то горячо зашептал ему на ухо. Что он говорил, не знаю. Результатом этого было то, однако, что одарив и Ретифа и меня мрачным взглядом, Перейра круто повернулся к нам спиной и пошел туда, где стояла его лошадь. Вскочив в седло, он быстро уехал, сопровождаемый двумя готтентотами.

Последний раз за долгое время я видел Перейру и охотно бы не видел его никогда. Но, к сожалению, это было не так…

ГЛАВА VI

Расставание

Буры, прибывшие к ущелью под предлогом увидеть состязание, хотя цель у них была совсем другая, теперь разъезжались. Мне приятно сказать, что перед отъездом многие подходили ко мне и поздравляли как с удачной обороной Марэсфонтейна, так и с меткой стрельбой. Некоторые также выражали недовольство Перейрой, причем весьма откровенными словами.

Существовала договоренность, что мы с отцом переспим эту ночь в имении Марэ, а утром вернемся домой. Однако, отец, который был безмолвным, но внимательным свидетелем происшедшей сцены, пришел к заключению, что после случившегося едва ли мы будем желанными гостями и компании Перейры лучше избегать, в связи с чем подошел к Марэ и попрощался с ним, сказав при этом, что нужно послать кого-нибудь за моей кобылой.

— Нет, нет, — возразил Марэ, — на эту ночь вы мои гости. Можете ничего не опасаться: Эрнана дома не будет. Он уехал по делам.

Поскольку отец колебался, Марэ добавил:

— Друг, я умоляю вас побыть у меня дома, потому что я должен сказать вам кое-что важное, о чем я не могу говорить здесь.

Тогда, к моему удовольствию, а также успокоению, отец согласился: ведь не согласись он, был ли бы еще для меня такой удобный случай переброситься несколькими нежными словами с Мари?.. Итак, собрав гусей и двух соколов, из которых я предложил сделать чучела для Мари, с помощью близких я взобрался в повозку и мы отправились, прибыв в Марэсфонтейн к ночи.

После ужина хеер Марэ пригласил отца и меня побеседовать в гостиной. После некоторого раздумья, или мне это только показалось, он сказал мывшей посуду дочери, с которой мне еще не посчастливилось поговорить, следовать за нами.

Когда все уселись и мы, мужчины, раскурили трубки, хотя сознание того, что последует, отбило у меня вкус к курению, Марэ заговорил по-английски: этот язык он до некоторой степени знал. Он сделал это в угоду моему отцу, который считал делом чести не понимать по-голландски, хотя, бывало, он отвечал Марэ на этом языке, когда тот делал вид, что не понимает по-английски.

Ко мне он обращался по-голландски, а к Мари — по-французски. Это был ужасно курьезный и, так сказать, полиглотский разговор.

— Слушай, Аллан, — сказал он, — и ты, Мари, я услышал касающуюся вас историю, хоть я никогда и не давал вам разрешения на «опсит» (согласно бурскому обычаю посиделки помолвленных ночью со свечами), а вы завели друг с другом любовь.

— Это правда, минхеер, — сказал я, — только я ожидал подходящего случая поставить вас в известность, что мы дали друг другу слово жениться, причем это произошло, когда кафры напали на этот дом.

— Всемогущий! Аллан, странное время вы выбрали, — ответил Марэ, потянув себя за бороду, — ведь слово, данное в крови, должно и завершиться кровью…

— Глупое суеверие, с которым я не могу согласиться, — вмешался мой отец.

— Может быть, и так, — ответил я. — Но об этом знает один лишь Бог. А я знаю, что мы дали слово друг другу, когда думали, что умрем, и мы будем держать это слово, пока смерть не придет за нами.

— Да, мой отец, — добавила Мари, наклонившись над столом, опершись подбородком на руку, а ее черные, как у антилопы, глаза смотрели ему прямо в лицо. — Да, мой отец, это именно так, как уже я говорила тебе.

— А я повторяю тебе, Мари, что это не может осуществиться, — повысил голос Марэ, ударив кулаком по столу. — Я ничего не могу сказать против тебя, Аллан, я уважаю тебя, действительно, и ты сослужил мне огромную службу, но это невозможно…