— Бог в помощь строителям, — приветствую их.

Женщина ловко, как куница, оборачивается, но руками продолжает придерживать доску, чтобы не сдвинулась. Лицо побагровело от неловкой позы и напряжения. Мужчина мельком глянул на меня и продолжает забивать гвоздь.

Стою, жду, опершись о столик, вкопанный в землю. Ишь, как здорово — доска, наконец, прибита плотно, будто приросла, — теперь мужчина готов уделить внимание и мне. Подходя, он шарит в кармане пиджака. Всю пачку сигарет не вынимает — чтобы не угощать меня, окажись я курящим, — и зажимает сигарету зубами.

— Вы по объявлению? — прикурив, спрашивает он.

— Нет, я из милиции.

Мне кажется, в глазах мужчины и женщины вспыхнула какая-то тревога. Пожалуй, я знаю, отчего: стройматериалы у них наверняка откуда-нибудь с участка, где сносился деревянный дом, — в досках полно ржавых гвоздей. Наверно, добывание этих досок осуществлялось не совсем легальным путем. Потому что на пути легального приобретения столько бюрократических барьеров, что преодолеть их никто не в состоянии, вот на свалки и отправляют огромное количество вполне еще пригодных материалов, а в лесах гниют упавшие деревья.

— В чем же мы таком провинились? — спрашивает женщина, и в ее голосе слышится раздражение.

— Надеюсь, ни в чем, — протягиваю фотографию Грунского. Таких нам изготовили много со снимка из его личного дела с последнего места работы. На всякий случай я взял еще одну — посмертную, но не думаю, что ее придется кому-нибудь показывать. — Постарайтесь вспомнить, не встречался ли вам этот человек… Не спешите с ответом, подумайте хорошенько.

— Граф Кеглевич! — восклицает женщина, бросив взгляд на фотографию. — Что он натворил?

— Не спешите с ответом, посмотрите внимательно. — Я притворяюсь, что не заметил вопроса.

— Граф, Граф, — мужчина тоже кивает, выпуская из ноздрей сизый дым.

— Только на снимке он совсем как огурчик, наверно, фотографировался еще в молодые годы, — продолжает женщина.

— Да, Граф дошел до ручки… Пропащий человек… Вы и сами увидите…

— Вот кому бог смерти не шлет! Порядочный человек от такой жизни давно бы сошел в могилу, а этим синюхам хоть бы что! — подхватывает женщина.

— Его фамилия Кеглевич? — спрашиваю.

— Откуда нам знать его фамилию?! Кажется, ее вообще никто не знает. Граф Кеглевич да Граф Кеглевич, а кто просто Графом называет… Наверно, прозвище такое. Думаю, прозвище. Может, графья у него в роду когда-то и были? — как бы ожидая подтверждения, обращается муж к жене.

— Какой там граф! Все это болтовня пьяниц. Ни дать ни взять синька, причем конченый!

— А почему именно Кеглевич?

— Этого мы вам сказать не можем, — она уже отвечает за двоих, видно, по привычке. — Спросите у Петеритиса, может, знает. Он из той же братии, к тому же малость глуповат. Но скандалов они не устраивают и вроде не воруют. У них есть грядки, сажают лук.

— Это все Петеритис, Графа на грядке я не видел ни разу, — возражает мужчина. — Петеритис любит копаться на огороде, и, пока не дошел до ручки, сад у него был вполне приличный.

— Если я вас правильно понял, они живут вместе?

— Какое там вместе? Этот пропойца просто сел на шею бедняге Петеритису. Он мне сам плакался, а теперь, говорит, отнимает всю пенсию, до копеечки. Когда Петеритис не отдает добровольно, Граф бьет его кнутом.

— Так ведь сами же вместе и пропивают! Как начнут, так целыми днями из будки не вылезают, черт знает что они там лакают. Неужели Граф отмочил что-нибудь, раз милиция разыскивает?

— Он не работает.

— А разве он уже не на пенсии?

— Думаю, нет.

— Да, говорят, теперь можно нажить большие неприятности, если не работаешь. И правильно! Посмотрите — к винной лавке не протолкаться ни утром, ни вечером.

— Тоже мне мировой радетель! — жена обрывает мужа. — С тобой не посоветовались!

— А ты помолчи, когда я с человеком разговариваю!

Я совсем не заинтересован в семейном конфликте, поэтому спрашиваю, когда они в последний раз видели Петеритиса и Графа Кеглевича.

— Давно уже. В конце лета.

— И с тех пор они тут не показывались?

— Думаю, что они здесь. Снега еще не было, когда я привозил сюда стройматериалы и видел, как у них дымилась труба. Это с неделю или чуть больше назад, точно число не скажу. Домишко Петеритиса вы найдете легко, это близко. На левой стороне — единственная будка с трубой.

Попросить, чтобы проводил? Не стоит. Один я меньше привлеку внимания. Если не найду, вернусь.

Спрашиваю, как потом выйти к дому сторожа. Мужчина выходит вместе со мной за калитку и, показывая рукой, объясняет:

— Вообще-то, есть тут и более короткая дорога, но вы обязательно заблудитесь. Когда весной все зазеленеет, даже я иногда путаюсь, где сворачивать направо. А знающему дорогу — тут идти минут пять.

Домишко замечаю еще издали. Из-за железной трубы. Черная, высокая — наверно, тяга здесь плохая, — она напоминает вертикально поднятый ствол пушки. Если подойти ближе, видны толково сделанные оттяжки. На них труба устойчиво держится и в осеннее ненастье. В саду несколько больших старых груш, и сам домишко, конечно, тоже очень старый — об этом свидетельствует черепичная крыша и конструкция дома: это как бы миниатюрная копия большого здания. Время не пощадило дощатые стены, но они еще держатся благодаря нескольким слоям облупившейся краски: домишко давно не видал кисти. А вот труба совсем новехонькая, и хотя на фоне спокойного пейзажа она выглядит как инородное тело, но свою непосредственную задачу, видно, выполняет безукоризненно.

Домик в два окна, одно из них обращено к дороге, поэтому я прохожу мимо ровным шагом, стараясь не смотреть в упор, на случай, если в доме кто-нибудь есть. Однако там, по-видимому, все же никого нет — ни возле калитки, ни за ней, на грязи никаких следов тоже не видно.

Отойдя на приличное расстояние, останавливаюсь и делаю вид, что рассматриваю совсем другую модель современной микроархитектуры, а на самом деле все внимание обращаю на собственность Петериса Цепса: на углу домика под дощечкой с номером огородного участка прикреплена еще одна — на ней четко написано «П. Цепс».

Меня удивляет, что собственность не в таком уж запущенном состоянии — на окнах даже занавески. Так или иначе, но вонючка Грунский, он же Граф Кеглевич, сюда не вписывается.

Раз уж Граф, пусть будет Граф. Это нам не в диковинку. Слыхали мы и про чиекуркалнских Атаманов и про Лукового Короля Видземского рынка, но почему именно Кеглевич? Почему именно Граф Кеглевич? Должна же быть причина для такого прозвища. Пока я лишь недоуменно пожимаю плечами.

Я приготовил невинную отговорку на случай, если мне откроют. Притворюсь, что заблудился и ищу выхода из этих лабиринтов.

Калитка заперта, звонка нет.

— Эй! — кричу. — Есть тут хоть одна живая душа? Эй!

— В чем дело, чего орете? — сзади из кустов малины высовывается голова старика с сердитым лицом. Но мой облик его сразу успокаивает: наверно, я не очень похож на дружков из компании Графа и Петеритиса, которую он привык здесь видеть.

— Где хозяин?

— Значит, нет, если не отворяет.

— Мне сказали, что он обычно дома.

— То живет, то вдруг пропадает на целую неделю… Вчера его тоже не было. Какой с него спрос, если тут не все в порядке, — старик выразительно стучит пальцем по лбу. — У такого ничего не поймешь, ничего не узнаешь!

Прежде всего надо найти Ивара. Возможно, что преступление было совершено здесь. Даже очень возможно.

Как сказал Шеф? В кино все сложно, а в жизни все просто.

Умен!

Мои надежды начинают таять. У Ивара тоже лицо вытянулось.

— Цепс… Цепс… Цепс… — бубнит огородный сторож, или смотритель, или еще как-нибудь изящнее (с тех пор, как дворников стали называть операторами улицы, я уже не уверен, что знаю названия профессий), и его кадык ходит вверх-вниз по худой шее. В комнатушке жарко натоплено, а этот мерзляк одет в теплый свитер, из-под которого видны воротник и манжеты фланелевой рубашки. — Цепс… Цепс… Цепс… должен быть! Здесь должны быть все… Я его хорошо знаю, он из старых… Его родственники посадили этот сад еще до войны… Петеритис, не так ли?

— Да, Петерис Цепс… — Я называю номер участка.

— Он раньше жил здесь же, через улицу Иередню, кажется, на самом углу… Наверно, и теперь еще живет… А где же ему жить! Вы его легко найдете, там всего несколько домов…

— Нам нужен точный адрес, — твердо говорю я.

— А как же! Адрес должен быть! Найдем. Здесь ничего не может потеряться!

Ивар смотрит на кучу бумаг в ящике стола с нескрываемым отвращением. Не потому, что из-за небрежности старика мы потратили несколько часов на поездку в исполком и копанье в картотеках, а потому что любовь к порядку, доходящая до бюрократизма, у Ивара в крови. Это его качество может даже разозлить. Да его каллиграфический почерк: каждая буква у него словно нарисована, того и жди примется их раскрашивать. Он даже виньетки умеет рисовать. Во времена до изобретения Гутенберга за переписывание священных книг в тихой монастырской келье он получил бы отпущение всех своих грехов, а их не так уж мало.

С Иваром мы познакомились так, как обычно знакомятся с новичками оперативной службы, прибывшими из университета или из школы милиции. Мне позвонили из районного отделения, что ночью задержана группа, специализировавшаяся на ограблении гаражей. Главарь только что начал сознаваться, чтобы к моменту суда иметь хоть какие-нибудь смягчающие вину обстоятельства. Его слезливые признания были вызваны еще и другой причиной: если милиции удастся найти какую-то часть из проданных вещей, то материальный убыток понесет покупатель краденого, а для виновного удержания по исполнительному листу сократятся как раз на эту сумму. Будучи рецидивистом, главарь не мог не знать этого. Группа совершила около тридцати ограблений, и два из них — в пределах моего участка. Дневников взломщики не ведут, и некоторые факты у них из головы улетучиваются, поэтому очень полезно бывает поприсутствовать во время дознания, задать кое-какие вопросы, относящиеся к интересующему участку, — практика показывает, что в таких случаях можно почерпнуть много полезных сведений.

В углу кабинета, где допрашивали преступника, сидел высокий парень атлетического сложения. Я понял, что он пришел сюда из какого-то районного отделения, с той же целью, что и я. Меня только удивило, что он все время что-то записывал в книжечку. Девять десятых сыщик должен держать в голове, а увековечивать все это на бумаге — задача следователя.

Тут кто-то вошел и сказал несколько слов на ухо моему коллеге за письменным столом. Он сразу выслал арестованного в коридор — оставить там его можно было смело, выход из здания все равно для него закрыт.

— Только что видели Лея Ненасытного. Он зашел в столовую, — сообщил нам коллега, вынимая из сейфа пистолет. Вокруг сразу началось оживленно-нервозное движение: заходили работники из соседних кабинетов, торопливо обсуждали, как действовать, проверяли, надежно ли закреплено оружие под мышкой — кое-кто совал пистолет прямо за пояс, если так казалось удобнее.

Тут выяснилось, что, как всегда, не хватает транспорта, раздобыли двое «Жигулей» и мотоцикл с коляской. Можно было, конечно, подождать помощи из городского управления, но в таких случаях каждая минута на счету, а из управления до отделения ехать с четверть часа. И вообще — просить о помощи не принято, всегда стараются обойтись своими силами.

Меня и того атлетического парня — любителя писать — конечно, сразу включили в команду. В качестве запасных, потому что мы были без оружия.

О существовании Лея Ненасытного я знал только по информативным сводкам, отражающим события в городе за сутки. В последнее время в связи с квартирными ограблениями это имя появлялось в них раза три или четыре: Лея узнали потерпевшие. Хозяин одной из квартир неожиданно пришел домой, когда воры — необычно большая группа из шести человек — уже завязывали узлы и запирали чемоданы. Тогда старший из взломщиков — не Лей Ненасытный, а другой, — угрожая револьвером, заставил мужчину молчать. Затем они привязали его к стулу, заткнули рот и, чтобы не скучал, даже включили телевизор. В том, что в остальных случаях кражи совершила также группа Лея Ненасытного, уверенности не было, однако «почерк» и число участников совпадало. Такая большая группа могла стать, — а фактически в то время уже стала, — чрезвычайно опасной, ее дальнейшее существование было чревато самыми неожиданными последствиями. Револьвер, должно быть, долго держали возле носа пострадавшего — в своем путаном заявлении он очень связно в двух местах написал: «Большой револьвер черного цвета. Ствол восьмигранный, на одной из граней на иностранном языке написано: J. B. Rouge Fils a Liege». Снизу на рукоятке было кольцо для шнурка, но теперь остался только выступ, который служил для кольца гнездом». В такой незавидной ситуаций, пожалуй, запомнишь и более длинные надписи оружейных фирм Льежа.

— Зайди, посмотри, что он там делает, — попросил меня коллега. — Ты не из Пардаугавы, тебя он не знает. Ему двадцать лет. Пышные черные волосы и длинное модное пальто с блестящими пуговицами.

Посты уже были расставлены, недоставало лишь конкретного плана действия. Столовая расположена рядом с рынком, поэтому народу здесь было много, но этих двоих я заметил сразу, только не мог определить, кто из них Лей Ненасытный — оба почти в одинаковых пальто с блестящими пуговицами, у обоих черные растрепанные волосы. Оба одинаково стройны и одинаково помяты, будто ночевали в стоге сена, на лицах — следы недавнего кутежа. Они прилежно хлебали суп, на столе рядом с тарелками стояли нераскупоренные бутылки пива. В столовой пиво не продавали, и, вздумай они распить бутылку, мы могли с помощью дежурного милиционера забрать их за административный проступок и отвести в какое-нибудь тихое место якобы для составления протокола. Но рисковать не хотелось. А если у дверей каждый бросится в свою сторону? Неизвестно, у кого из них в кармане револьвер, перестрелку допустить нельзя ни в коем случае: на улице полно народу. К тому же они и не собирались пить пиво: один встал и полез без очереди за компотами.

На радость тем, кто стоял за мной в очереди, я положил поднос обратно, взглянул на часы и быстро вышел. Этакий сверхзанятой человек, вынужденный, за нехваткой времени, мириться с урчанием в животе.

— Брать надо на улице, другой возможности нет, — сказал я коллеге, сев в машину. — Их двое.

Одна машина должна оставаться на месте, а другая отъехать метров на сто назад. Если, выйдя из столовой, они не станут переходить через улицу, нам повезет.

В тот момент, когда они поравнялись с одной из машин, из потока пешеходов вынырнули четверо, задние дверцы раскрылись как бы сами собой — и через несколько секунд эти двое уже сидели на мягких сиденьях, а по бокам — наши работники. Как они там вчетвером уместились — непонятно.

— Я же тебе ничего плохого не сделал, начальник, чего цепляешься? — развязно сказал более рослый и попытался зубами открыть бутылку с пивом, но ее отняли.

— Чего слоняешься среди бела дня? Почему не работаешь? — должно быть, они с моим коллегой были старыми знакомыми.

— Как не работаю? Работаю. В лесничестве. В Илзенском лесничестве. Мамаша у себя в Риге прописать отказалась.

Парни все еще не оправились от ночной пьянки, не отрезвели они даже в отделении, где им велели выложить все из карманов.

Но револьвера у них не было. Ничего не было. Только деньги — на двоих около двух рублей. И носовые платки, грязные, как половые тряпки.

— Пошли, потолкуем, — коллега повел Лея Ненасытного в свой кабинет.

Значит, револьвер там, где остальные члены группы. А где? Ясно, что адреса Лей не назовет.

— Ты, видно, совсем спился. С Феликсом поддавали? — значит, коллега знает обоих.

— М-м…

— Неужели вдвоем вы так набрались? Мы с тобой давние знакомые, а ты мне тут рассказываешь всякие глупости.

— Честное слово — у Феликса. Утром только вышли подышать свежим воздухом.

— Где же дышали воздухом?

— Везде… В парке Аркадия, около чулочной фабрики «Аврора»… Я ведь ничего плохого не сделал, начальник. Если у тебя что-нибудь есть на меня, выкладывай!

— Вон руки какие чистые, белые? Тоже мне лесоруб!

— Так ведь в рукавицах… Можете позвонить в лесничество и проверить — там должен быть телефон. Если я что-нибудь плохое сделал, пожалуйста, поговорим. Но у вас на меня ничего нет, начальник! Нет. Пустые ящички! Я, может, стал теперь порядочнее, чем вы. — Парень, склонив голову, нахально смотрел моему собеседнику в лицо.

Мне показалось, что разговор вот-вот забуксует. Я не знал еще, что ведшему дознание была известна одна, совсем небольшая информация. Работник, первым заметивший Лея Ненасытного, видел, когда парни выходили из ворот одного дома. Он стал за ними следить и, когда Лей с приятелем зашел в столовую, из автомата позвонил дежурному отделения. Где же остальные члены группы? Остались в доме? Дом работник запомнил, а номер — нет. Сказал, что это большой шестиэтажный каменный дом, во дворе еще такой же. Значит, в общей сложности квартир двести. Но у нас нет ни прав, ни сил совать нос во все квартиры. Ждать на улице? Как долго? Что, если там никого нет? Оставалось надеяться на то, что от Лея удастся получить более точные координаты. Во-первых, хотя бы в котором доме — с улицы или во дворе, во-вторых, этаж. Но как только Ненасытный поймет, чего от него хотят, он сразу закроет рот и из него не вытянешь ни слова: имеет уже три судимости. Уголовник с таким стажем молчать будет просто ради престижа.

— Почтеннейший… Ты же стал совсем как базарная баба. Правду вообще разучился говорить, врешь теперь даже тогда, когда в этом нет необходимости и смысла. Чтобы я поверил, будто работаешь в каких-то там Илзенах!

— Честное слово! Расчищаем просеки от кустов. Я отработал два воскресенья, и бригадир отпустил меня на пару суток повеселиться. А то там в лесу со скуки помереть можно. Я бы в Риге прописался, да мамаша на порог не пускает.

— Довольно ты ей жизнь попортил — ей уже надеяться не на что. Зачем же ты врешь мне, что шел мимо «Авроры»? Врешь на каждом шагу.

— По парку, мимо «Авроры». Факт.

— Да неужели? А мой работник видел, как ты выходил из ворот… Ну, из того большого желтого дома, номера я не помню, а ты мелешь про Аркадию и «Аврору»! Если ты считаешь, что сегодня мы зря тебя взяли, то можем об этом поговорить особо, но ведь ты непрерывно врешь, и в этом я ничуть не сомневаюсь. В каком районе эти Илзены? Я закажу междугородный разговор.

Браво, коллега! Ловушка расставлена безупречно, только наживки маловато. А в соседнем кабинете что-нибудь вытянули из другого парня? Но вам это лучше знать, ведь вы хорошо знакомы с обоими.

— Извиняюсь, начальник, вы правы! По дороге я забежал к жене своего подельника. Ради приличия — расспросить, как у него, что у него… Ну, тары-бары… — Как только разговор коснулся колонии, парень сразу переключился на воровской жаргон. Чтобы покуражиться, как мне показалось.

— Ромка еще не вышел?