Долгая смерть Лусианы Б.

— Ты говорила что-нибудь об этом полиции?

— Я разговаривала с комиссаром Рамонедой, который вел дело. Он показался мне приятным человеком и был готов меня выслушать. Я рассказала ему обо всем: о своем иске, о гибели Рамиро, об отравлении родителей, о том, что анонимные письма напомнили мне стиль Клостера. Он слушал молча, но ему явно не понравился возможный поворот в расследовании, если он воспримет мои слова всерьез. Дело ведь уже закрыли, все было ясно. Думаю, больше всего он боялся, что в свете этого скандала его обвинят в попытке снять вину с тюремных служителей. Он спросил, сознаю ли я тяжесть выдвинутого мной обвинения и тот факт, что никаких доказательств у меня нет. Но он все-таки записал имя Клостера и пообещал послать одного из своих людей поговорить с ним. Через два-три дня мне позвонили и попросили еще раз прийти к нему. Войдя в кабинет, я сразу поняла — что-то в нем переменилось, да и тон был совсем другой, покровительственный и одновременно увещевательный. По его словам, поскольку дело было весьма деликатное и на карту поставлено очень многое, он, боясь упустить какую-нибудь мелочь, пусть даже кажущуюся нелепой, решил сам навестить Клостера. Тот оказался столь любезен, что принял его, хотя и торопился на прием во французском посольстве. Комиссар ничего не рассказал о самой встрече, но Клостер явно постарался произвести на него впечатление; во всяком случае, завершился визит обсуждением его детективных романов. Прежде чем я успела открыть рот, он положил на стол листок, который я сразу узнала: это было письмо, посланное мной Клостеру после смерти родителей, в котором я просила прощения за тот давний иск.

— Ты послала Клостеру письмо с извинениями? Но ты ничего об этом не говорила.

— Я написала его, когда вышла из клиники, потому что была растеряна, напугана и не желала провести всю жизнь в ожидании, пока окружающие меня люди один за другим умрут. Мне казалось, если я возьму всю вину на себя и буду умолять о прощении, он остановится. Но письмо оказалось ошибкой, совершенной в минуту отчаяния. Я пыталась объяснить это комиссару, и тогда он вытащил другую бумагу, составленную при моем поступлении в клинику. Он сказал, что ему, естественно, пришлось навести справки и обо мне, причем по его тону я поняла, что со мной ему все ясно и он не хочет больше тратить на это время. Он спросил, понимаю ли я, что при отсутствии доказательств какой-нибудь ненормальный или просто человек с богатым воображением с тем же успехом мог указать и на меня. Затем, по-отечески заботливо посоветовал принять вещи такими, какие они есть: смерть моего жениха была несчастным случаем, произошедшим по неосторожности, смерть родителей — трагической, но тоже случайностью, и больше ничего. Смерть моего брата, конечно, другое дело, но ведь они арестовали убийцу. Разве я не в курсе, что у этого ублюдка даже во рту была кровь Бруно? А я теперь хочу, чтобы они обвинили писателя, кавалера французского ордена Почетного легиона, с которым у меня пять-шесть лет назад произошла какая-то небольшая распря. С этими словами он поднялся и сказал, что больше ничем мне помочь не в силах, однако я имею право пойти со своими историями к прокурору, занимающемуся этим делом.

— Но ты не пошла.

Она с убитым видом посмотрела на меня:

— Нет, не пошла.

Повисло долгое молчание; похоже, после исповеди у нее совсем пропало желание говорить. Она по-прежнему сидела съежившись, чуть подавшись вперед и покачиваясь, руки сплетены на коленях, плечи и голова слегка подрагивают. Казалось, ее охватил озноб.

— У тебя не осталось родственников, которые могли бы тебе помочь?

Она медленно и как-то обреченно покачала головой.

— От моей семьи остались только бабушка Маргарита, которая уже несколько лет живет в доме для престарелых, и сестра Валентина, которая еще не закончила колледж.

— А что было потом? Ведь после смерти твоего брата прошло несколько лет.

— Да, четыре года. Он опять выжидает, а время идет, и это мучительнее всего. Я живу практически взаперти, постоянно оберегая Валентину. Уличные перекрестки, замки, газовый кран превратились в навязчивые идеи. Но я ведь не могу все время контролировать сестру, например, по вечерам она часто встречается с подругами. Дошло до того, что несколько раз я тайком сопровождала ее, чтобы удостовериться, нет ли его поблизости. Только по субботам я езжу навестить бабушку. Я даже оставила в доме для престарелых заявление, что никто не может навещать ее, кроме нас двоих. Боюсь, как бы он не появился там под каким-нибудь предлогом или вообще в чужом обличье…

— Но, судя по твоим словам, он предпочитает действовать завуалированно. Или думаешь, и сам может рискнуть?

— Да не знаю я, ничего не знаю! Это-то и сводит с ума, когда не знаешь, что будет дальше. Я пыталась предпринять разные меры предосторожности, но всего ведь не учтешь, это чересчур сложно… За четыре года мы ни разу не встречались, и хотя я ни на секунду о нем не забывала, ожидание стало казаться мне чем-то нереальным, существующим только в моем воображении, ведь только я обо всем знаю, я и он. И вот вчера я его увидела. Думаю, это была оплошность с его стороны, и у меня впервые появилось небольшое преимущество. А может, он так уверен в себе, что позволил себя увидеть, как тогда на кладбище. Навестив бабушку, я зашла в магазин антикварной мебели, расположенный в том же здании, и случайно сквозь витрину взглянула на улицу. Он стоял на противоположном тротуаре и смотрел на дом для престарелых. Загорелся зеленый свет, а он все стоял у перехода, будто изучал ряды окон или какую-то архитектурную деталь. Меня он не заметил. А спустя несколько секунд завернул за угол и ушел, так и не перейдя на другую сторону.

— Это старинное здание? Может, его привлек витраж или лепнина на балконах?

— Может быть. Во всяком случае, он наверняка так и сказал бы, но комната моей бабушки окнами как раз выходит на улицу.

— Понятно… Это произошло вчера, и поэтому ты решила позвонить?

— Да, но не только поэтому. Есть еще кое-что, и если бы я не разучилась смеяться, я бы посмеялась. Моя сестра сейчас — в последнем классе колледжа, и чуть больше месяца назад преподавательница литературы решила дать им прочитать роман какого-нибудь современного автора. Угадай, кого она выбрала из всех аргентинских писателей.

— Не знал, что Клостера изучают в колледжах. Мне кажется, он может сильно разбередить подростков.

— Да, и это еще мягко сказано. Валентина прямо с ума сошла, прочитала роман чуть ли не за два дня. По-моему, раньше она не особенно интересовалась литературой, но за последние недели проглотила все книги Клостера, какие нашла в библиотеке. А потом… упросила преподавательницу пригласить его в колледж на встречу с учениками. Вчера вечером она сообщила, что Клостер согласился. Она прямо-таки светилась от радости, ну еще бы, познакомиться с самим Клостером! И сказала, что собирается взять у него интервью для журнала, который они издают, — меня даже в дрожь бросило.

— А ты ей ничего не рассказывала? Разве она не знает?..

— Нет, пока я ничего не говорила. Когда я работала у Клостера, Валентина была совсем маленькая, и для нее он был просто безымянным писателем, который по утрам мне что-то диктовал. Обо всем остальном она не имеет ни малейшего представления. Мне хотелось, чтобы у нее была нормальная жизнь, насколько это возможно. Разве я могла вообразить, что она сама полезет волку в пасть! Когда она вчера об этом сказала, я думала, что не выдержу и закричу. Всю ночь не спала и вдруг вспомнила о тебе.

Она посмотрела так, словно протянула руку за милостыней.

— Я вспомнила, что ты тоже писатель и, возможно, каким-то образом сумеешь с ним поговорить. Обо мне.

Тут она разрыдалась и, уже не сдерживаясь, выкрикнула:

— Не хочу умирать, вот так, даже не зная за что! Я только об этом хотела тебя попросить!

Наверное, нужно было ее обнять, а я застыл как истукан, напуганный ее неистовством, и малодушно ждал, пока она успокоится.

— Не бойся, ты не умрешь, — сказал я наконец, — никто больше не умрет.

— Я только хочу знать за что, — повторила она сквозь слезы, — хочу, чтобы ты с ним поговорил и спросил за что. Ну пожалуйста, — тон ее снова стал умоляющим, — сделай это для меня, хорошо?

Глава 4

Как только я вновь шагнул на холод и обжигающий ветер ударил в лицо, мне стало ясно, во что я впутался и сколько трудностей поджидает меня впереди. Верил ли я Лусиане? Сейчас это кажется странным, но, возвращаясь домой по улицам, еще окутанным воскресной атмосферой, я отчасти ей верил, как веришь в революцию, пока читаешь «Манифест Коммунистической партии» или «Десять дней, которые потрясли мир». Во всяком случае, я верил ей настолько, чтобы дать это дурацкое обещание, но чем больше я о нем думал, тем сложнее казалось мне его выполнение. Я не был знаком с Клостером и даже никогда его не видел. Десять лет назад, когда я кропал статьи для разных приложений, посвященных проблемам культуры, и мотался по литературным праздникам, презентациям книг и «круглым столам» в редакциях, я бы наверняка с ним познакомился, если бы только он где-нибудь и когда-нибудь показался. Однако в те годы Клостер упрямо не желал появляться на людях, о чем ходили разные догадки, хотя, на мой взгляд, таким образом он просто выражал презрение к тем, кто внизу. Некоторые даже высказывали мысль, что никакого Клостера на самом деле не существует, что это выдумка нескольких писателей, как Никола Бурбаки у математиков, или плод фантазии парочки тайных возлюбленных, тоже балующихся литературой, которые по понятной причине не могут подписывать совместные произведения собственными фамилиями. Две-три нечеткие фотографии, из года в год кочевавшие по обложкам его книг, вполне могли быть частью этой выдумки. Мы из кожи вон лезли, придумывая шутки, строя догадки и сопоставляя одно с другим, а Клостер как был, так и остался недосягаем, словно далекая холодная звезда аргентинской литературной галактики. Позже, когда с ним произошло столь чудесное превращение и он начал неистово метаться туда-сюда, пытаясь везде поспеть, я, наоборот, предпринял путешествие в глубины мрака, а когда вернулся — если вообще вернулся, — то предпочел укрыться от всех и вся в четырех стенах собственной квартиры, словно одержимый страхами психопат. Я больше не вернулся на литературную стезю, да и из дому выходил только на занятия и прогулки. Так что мы с ним идеально разминулись. Но между нами стояло кое-что еще. Как только Клостер совершил свой непростительный поступок — добился первого большого успеха, — колесики мелких обид, движущие нашим литературным мирком, немедленно закрутились. То, что раньше вполголоса обсуждалось почитателями непризнанных талантов, теперь стало всеобщим достоянием, причем по доступной цене, наравне с другими аргентинскими писателями; в результате на волне всеобщего признания всплыли и предыдущие произведения Клостера. Тысячи неискушенных читателей вмиг раскупили его ранние романы, которые до недавнего времени служили своего рода паролем для узкого круга знатоков. Это послужило нам своего рода сигналом — мы быстренько перестроились и дали по нему залп. К стыду своему, я тоже был участником этой расстрельной команды, написав статью, где всячески иронизировал по поводу писателя, которым больше всего восхищался. К тому же это случилось вскоре после ухода Лусианы, и меня задевало, что она вернулась к нему. Статья вышла почти десять лет назад в одном захудалом журнальчике, давно прекратившем существование, но я прекрасно знал, как плетутся литературные интриги, и не сомневался, что кто-нибудь обязательно подсунул ее Клостеру, а если он ее прочитал, то никогда мне не простит, даже будучи вполовину менее мстительным, чем считала Лусиана.

Я и не мечтал о том, чтобы позвонить и представиться — он наверняка бросит трубку, не успею я произнести первую фразу. Пришлось обдумывать другие варианты, один нелепее другого: явиться прямо к нему домой, подстроить встречу на улице, выдать себя за журналиста, назвавшись чужой фамилией. Предположим, мне удастся преодолеть это препятствие и предстать перед человеком, защищенным крепостными стенами своей славы, предположим даже, мне удастся завязать с ним разговор, но как перейти к основной теме, то есть к Лусиане, не рискуя быть оборванным на полуслове? Я пошел спать, ругая себя за то, что ввязался в чужие дела, от которых мне уже хотелось избавиться. Зачем было говорить «да», когда все внутри твердило «нет», мучился я. Мы всегда слишком добры к женщинам, заметил Кено.[6] И к их призракам, подумал я, лежа в кромешной темноте и безуспешно пытаясь вызвать в памяти лицо настоящей Лусианы, какой она была десять лет назад.

На следующее утро я проснулся с ощущением, что провел бурную, хмельную ночь, но теперь пришел в себя, успокоился и опять могу полностью положиться на себя и свои чувства. Привычно льющийся через окно мягкий солнечный свет заставил меня усомниться в том, что я запутался в силках прошлого, умело расставленных при помощи изощренной выдумки, однако полностью подозрений на этот счет не развеял. Я спустился в бар позавтракать, хотя по-настоящему мне хотелось только кофе. Вспоминая рассказ Лусианы и пытаясь отыскать в нем несоответствия и противоречия, я понял, опять же благодаря снизошедшему на меня просветленному спокойствию, что делаю это только ради быстрейшего избавления от добровольно возложенной на себя идиотской миссии.

Естественно, никаких занятий в этот понедельник у меня не планировалось, но я должен был съездить в Бахо[7] за билетом на самолет до Салинаса — Западный университет пригласил меня прочитать курс лекций для аспирантов, и я собирался улететь в среду. Там же, в Бахо, находилась редакция газеты, для которой я когда-то писал рецензии, и я решил, прежде чем делать первый шаг, просмотреть старые номера и удостовериться, что хотя бы основные факты соответствуют истине. Когда я подошел к старым зданиям у реки, то сам почувствовал себя призраком, спустя долгое время вернувшимся в места, которых больше нет. Фасад, скрытый металлической сеткой, напоминал находящийся на реконструкции собор, и узнать его после этих неоконченных преобразований было невозможно. Тем не менее я попытался добраться до входа по временным мосткам, увешанным объявлениями и плакатами со стрелками. Какой-то человек, вышедший покурить, без особого энтузиазма или удивления поприветствовал меня издали, и я ответил ему тем же, не очень-то представляя, кто это такой. Секретарши у стойки сменились, а вот подвал, где хранились архивы, остался таким же, словно сдвинуть с места прошлое оказалось не под силу. Я спустился по лестнице и ощутил знакомый запах сырых стен с облупившейся штукатуркой, а сосновые доски под ногами заскрипели, будто обвиняя неумолимое время. Кроме меня, тут никого не было, даже библиотекарши, которая, наверное, пошла обедать, и я самостоятельно отправился на поиски к полкам с папками, расположенными по датам. Первые два случая произошли раньше, чем материалы газеты стали вводить в компьютер, но я без труда нашел подшивки за нужные годы. Сообщение насчет Рамиро я чуть не пропустил — оно почти потерялось внизу полосы. Называлось оно «Спасатель утонул». Лусиана в нем не упоминалась, говорилось только, что, несмотря на хорошую подготовку, холодная вода и чрезмерная усталость вызвали у молодого человека сильные судороги и меры по его спасению оказались безрезультатны. Продолжения темы назавтра не последовало, и я предположил, что в начале курортного сезона никто не хотел привлекать внимание к подобному происшествию.

Материал об отравлении родителей Лусианы, обнаруженный почти в конце следующей подшивки, наоборот, занимал полполосы, если не больше. Читателям предлагались даже довольно нечеткая фотография дерева с двумя-тремя грибами внизу и рисунок, на котором сравнивались Amanita Phalloides и обычный шампиньон. Стрелка указывала на оторванную вольву, как и говорила Лусиана. В статье упоминалось, что супруги имели троих детей, но ни одного из них в тот момент дома не было. Поскольку имена детей не назывались, а фамилия у Лусианы достаточно распространенная, я вполне мог не обратить внимания на этот материал, даже если в свое время и читал его. На следующий день была опубликована еще одна статья, поменьше, где говорилось, что проведенная в лесу экспертиза подтвердила наличие там ядовитых грибов. Читателя предупреждали, что споры грибов переносятся ветром и что самостоятельно собирать их опасно. Взяв эти газеты, я понес их ксерокопировать и, пока опускал в аппарат монеты и заправлял бумагу, мне показалось, в тишине подвала зародилась какая-то смутная мысль, робко пытающаяся обратить на себя мое внимание, словно пугливое животное, готовое и ткнуться в меня мордой, и убежать. Повинуясь безотчетному импульсу, я вернулся к рядам папок и нашел экземпляры с известиями о четвертой смерти. Тут все было наоборот: первое сообщение было одним из многих в разделе полицейской хроники, но по мере того как дело принимало политическую окраску, материалы становились все обширнее и наконец вышли на первую полосу. Я прочитал первую заметку, еще без фотографий. Видимо, убийца допоздна ждал врача у дверей его дома, а когда тот появился, пригрозил ему пистолетом. Брат Лусианы не сопротивлялся, наверное, думал, что это просто ограбление. Они вместе поднялись на лифте в квартиру, где и произошло убийство, так как соседи слышали жуткий шум и крики врача. Кто-то позвонил в полицию. Дверь на лестницу оказалась открыта, пистолет лежал у всех на виду на полочке, будто убийца положил его туда, как только переступил порог. Тело врача обнаружили в центре гостиной — с пустыми глазницами и огромной раной на шее, где были видны следы зубов. Убийцу нашли в углу террасы, рот его был в крови, а в кулаке он сжимал месиво из зрачков и роговицы. На допросе он указал, что собирался бросить это в лицо своей жене, прежде чем убить ее. Я нашел газету за следующее число. Здесь статья занимала уже больше полстраницы. Выяснилось, что задержанный является заключенным тюрьмы строгого режима, приговоренным пожизненно, и как он оттуда сбежал, никто не мог объяснить. Приводилась его фотография анфас, возможно взятая с полицейской карточки. Ничего не выражающие глаза, широкий лоб, лысая голова с полосками редких волос над ушами, острый нос — словом, вполне заурядные черты, не наводящие на мысль о преступлениях, тем более таких кровавых. В результате вскрытия выяснилось кое-что еще. Нападавший действительно пользовался только руками и зубами, а жертва практически не сопротивлялась, во всяком случае, не смогла нанести ни одного ответного удара. Преступник был знаменит на всю тюрьму своими длинными ногтями и еще тем, что во время драки выцарапал одному из заключенных глаз. Так и не удалось установить, был ли врач в сознании или нет, когда оба его глаза постигла та же участь. Тем не менее смерть наступила от разрыва шейной артерии. В статье также сообщалось, что у врача была любовная связь с женой убийцы и что они познакомились, когда она приходила на свидание, однако никакие анонимные письма, о которых мне говорила Лусиана, не упоминались.

Я перешел к газетам за следующий день. Материалы по делу переместились уже на первую полосу. Выяснилось, что заключенный и не думал убегать — охранники сами выпустили его для совершения кражи. Министерству внутренних дел пришлось вмешаться, и теперь ожидали скорой отставки главы Службы исправительных учреждений. Расследование было передано в другие руки, и теперь им занимался комиссар Рамонеда, о котором Лусиана мне тоже рассказывала. Однако, читая эту статью, самую длинную из всех, я почувствовал, что сбился со следа, — было тепло, а стало холоднее, как в детской игре. Я надеялся увидеть совсем не это, а может быть, просто что-то пропустил. Сделав ксерокопию первой заметки, я по порядку разложил на столе сообщения обо всех смертях и перечитал их. Эти события практически ничто не связывало, если не считать рассказ Лусианы. Никакой стройной схемы не прослеживалось: первые три смерти случились в течение года, четвертая — по прошествии трех лет, а за последние четыре года вообще ничего не произошло, то есть процесс замедлился. Не было также единого почерка, который указывал бы, что за ними стоит один человек. Наоборот, наблюдалось определенное эстетическое несоответствие: если первые два случая немного напоминали хитроумные преступления из романов Клостера, то третий, жестокий и кровавый, был прямо противоположен его стилю, по крайней мере литературному. Конечно, это могло быть частью плана, причем вполне разумной его частью: некоторые преступления должны полностью отличаться от описанных в его книгах. Я вспомнил почти плачущий голос Лусианы, когда она в первый раз мне позвонила. Никто не знает, никто не понимает. Да, никто не знал и никто не понимал, хотя информация обо всех смертях была опубликована в газетах и всем доступна, а одно преступление даже приобрело скандальный характер. Но неужели действительно нет ничего, что связывало бы эти события? Несколько минут назад от меня абсолютно точно ускользнула какая-то мысль, но она ведь никуда не делась, она была тут, и я очень скоро соображу, в чем дело, пусть даже это не принесет особой пользы. Рассказывая о смерти брата, Лусиана упомянула, что его убили голыми руками. В первой заметке тоже об этом говорилось: преступник оставил оружие на полочке и пользовался только руками и зубами. Я чувствовал — это то самое, что я пытаюсь ухватить, но мне никак не удавалось понять, в чем тут смысл, и возникший было смутный образ опять растворился в воздухе. Да и есть ли тут вообще смысл? Даже если предположить, что за всеми смертями стоит Клостер, что это он писал анонимные письма, о которых не сообщалось ни в одной из газет, вряд ли он или кто-то другой мог предвидеть, что преступник, имея оружие, убьет свою жертву голыми руками. Или существует какой-то неизвестный мне тюремный кодекс чести, согласно которому за измену нужно убивать только так, в рукопашной схватке? Я решил обязательно все выяснить. Однако в любом случае — и это самое главное, — даже если Клостер мог узнать о связи брата Лусианы с женой заключенного, просто следя за ним, то откуда ему стало известно, что приговоренного к пожизненному заключению человека отправят на улицу грабить?

Чем больше я думал о Клостере, тем более хитроумными и невероятными казались мне выдвигаемые против него обвинения, однако мне ли не знать, что сюжеты его романов тоже были хитроумными и невероятными от первой до последней страницы, и именно эта характерная избыточность мешала мне окончательно сбросить его со счетов.

Я сложил ксерокопии и вышел из подвала прямо на улицу, решив не подниматься в редакцию к своим прежним товарищам по работе — побоялся, что никого из них там не встречу. В надежде придумать на ходу какой-нибудь разумный предлог или убедительную ложь для звонка Клостеру, я отправился домой пешком. Еще из лифта я услышал у себя в квартире телефон, однако он прозвонил один раз, видимо последний, и замолк. Мне давно никто не звонил, и в уплотнившейся от эха тишине моя обитель показалась особенно одинокой. Правда, никаких иллюзий по поводу звонка я не питал, прекрасно зная, кто это и какой вопрос мне собирались задать. А по поводу серого коврика она права — нужно собраться с силами и сменить его. С этой мыслью я пошел на кухню приготовить кофе, но не успел ополоснуть чашку, как телефон снова зазвонил. Неужели она с утра звонит каждые пять минут? Естественно, это была Лусиана.

— Удалось поговорить с ним?

Вопрос был задан нетерпеливым и в то же время несколько повелительным тоном, словно вырванное у меня вчерашними слезами согласие помочь утром из услуги превратилось в обязанность и теперь я должен дать отчет.

— Нет еще, я ведь даже не знаю его номер и как раз сегодня собирался позвонить своему издателю…

— Я знаю, — прервала она меня, — я тебе скажу.

— Это тот дом, куда ты тогда ходила?

— Нет, после развода ему пришлось переехать.

Интересно, как ей удалось раздобыть новый номер, подумал я. Да и новый адрес она должна была знать, ведь она послала ему письмо. Если Клостер действительно тайком следил за каждым ее шагом, то слежка, по-видимому, была взаимной. Мои размышления прервал голос Лусианы, еще более настойчивый и не оставлявший ни малейшей надежды на промедление:

— Так ты звонишь или нет?

— Честно говоря, я пока не придумал, как это сделать. Я ведь с ним не знаком, и вдруг позвонить и заговорить о таких вещах… Кроме того, я когда-то написал не очень лестную для него статью, и если он ее случайно прочитал, не думаю, что мне удастся произнести хоть слово.

Нагромождая одну отговорку на другую, я все больше чувствовал, что смешон, но Лусиана вовремя прервала меня.

— Есть одна вещь, которую ты можешь сказать, если не придумаешь ничего другого, — неожиданно уныло произнесла она. — Думаю, он уверен, что за это время я окончательно сошла с ума, поэтому ты можешь сказать, что разговаривал со мной, разговор тебя встревожил и теперь ты хочешь побеседовать с ним, так как у тебя создалось впечатление, будто я в полном отчаянии, считаю себя загнанной в угол, могу дойти до точки и предпринять что-нибудь против него. Я и правда тысячу раз думала опередить его, исключительно в целях самозащиты. И я бы это сделала, если бы у меня хватило храбрости или была возможность, как у него, остаться вне подозрений. Когда он услышит, что его жизнь в опасности, он обязательно захочет узнать больше.

Чужая одержимость всегда пугает и раздражает, но я вынужден был признать, что ее идея гораздо лучше тех, которые приходили мне в голову.

— Хорошо, — согласился я, — на крайний случай я буду иметь это в виду.

— Значит, ты позвонишь, прямо сейчас? Ну, пожалуйста. — Голос ее дрогнул. — Я не знаю, сколько у нас времени, но мне кажется, он вот-вот опять что-нибудь предпримет.

— Конечно, позвоню, я ведь обещал. Позвоню, поговорю с ним, и все прояснится.

Я повесил трубку и с раздражением посмотрел на записанный номер, словно его оставил кто-то чужой, не имеющий ко мне ни малейшего отношения. Поскольку ни одной ненужной бумажки под рукой не нашлось, я записал его в блокнот, под перечнем книг, которые собирался прочитать. И тут я понял, как мне следует поступить. Решение оказалось настолько простым, что я даже заулыбался. Ничего лучше не придумаешь. Это единственное, чему Клостер поверит. Я скажу, что собираюсь писать роман.

Глава 5

— Клостер?

— Да?

Глуховатый голос прозвучал неприветливо и немного нетерпеливо, будто звонок пришелся совсем некстати.

— Ваш телефон мне дал Кампари, — сказал я, готовый лгать на каждом шагу, если это будет необходимо, после чего назвал себя и выжидающе замолчал. Я подумал, не слишком ли рискую с самого начала, но на другом конце провода на мое имя никак не отреагировали. — Свои первые два романа я тоже опубликовал у Кампари, — добавил я, не слишком уверенный, что это послужит объяснением.

— Ах да, вы написали «Разочарование».

— «Дезертирство»,[8] — заметил я, несколько уязвленный, и, словно в оправдание, зачем-то произнес: — Это был мой первый роман.

— Ну конечно, «Дезертирство», теперь я вспоминаю. Любопытное название, слишком вызывающее для первого романа. Помню, я пытался угадать, как будет называться второй. «С поджатым хвостом»? Похоже, в то время вы читали одного Лиотара,[9] поэтому вам хотелось всё бросить, ничего как следует не испробовав. Правда, в финале было что-то от «Утраченных иллюзий», или я не прав? Но в любом случае хорошо, что вы написали еще один. Как ни парадоксально, но почему-то все, кто в первом романе провозглашает это самое дезертирство, уход от мира, сетует на препятствия и тупики, потом непременно стремятся написать следующий. В вашем же случае я готов был об заклад побиться, что вы займетесь литературной критикой. И действительно, мне кажется, я видел ваше имя под какой-то рецензией, содержавшей целый набор колкостей. Я уверен, что не ошибся.

Выходит, он читал мою статью? Правда, по его тону с уверенностью ничего нельзя было сказать, но спасибо и на том, что сразу не повесил трубку.

— Да, пару лет я этим занимался, но писать никогда не переставал. Мой второй роман, «Азартные игроки», вышел в один год с вашим «Днем смерти», но, конечно, не пользовался таким успехом. После этого я написал еще два, — заметил я и опять против воли почувствовал себя уязвленным из-за того, что мои книги ему совсем неизвестны.

— Признаюсь, я не очень внимательно слежу за новинками, хотя и следовало бы. Но я рад за вас: из человека, проповедующего отказ от всего, вы превратились в плодовитого писателя. Однако вы наверняка звоните не потому, что хотите поболтать о своих или моих книгах.

— Как раз поэтому, — сказал я. — Дело в том, что я собираюсь писать роман на основе одной реальной истории…

— Реальной? — насмешливо перебил он. — Какие перемены! А я-то думал, вы презираете реальность и интересуетесь только рискованными лингвистическими экспериментами.

— Вы совершенно правы, — согласился я, решив смиренно переносить его выпады. — Новый роман будет сильно отличаться от написанных до сих пор, но мне хотелось бы изложить рассказанную мне историю очень точно, почти как хронику или репортаж. Правда, она настолько невероятна, что все равно никто не поверит в ее реальность, кроме, разумеется, действующих персонажей. Потому я вам и звоню, — заключил я и замолчал, ожидая его реакции.

— А я один из действующих персонажей? — Голос его звучал весело, но слегка недоверчиво.

— Я бы сказал, вы главный герой.

На другом конце провода повисло молчание, словно Клостер что-то почувствовал и готовился сменить игру.

— Понятно, — наконец произнес он. — Но чем же ваша история?

— О череде необъяснимых смертей, происходящих вокруг одного человека.

— Так это криминальная история? Пытаетесь вторгнуться на мою территорию? Но я не понимаю, — продолжил он после небольшой паузы, — как я могу быть ее героем. Или я следующая жертва? — Теперь его тон был наигранно встревоженным. — Я знаю, многие писатели вашего поколения мечтают увидеть меня в гробу, но я всегда полагал, что они желают этого исключительно в метафорическом смысле и не собираются переходить к прямым действиям.

— Нет-нет, вы не жертва, скорее вы тот, кто стоит за этими смертями. Во всяком случае, так считает человек, который мне эту историю рассказал. — И я назвал полное имя Лусианы.

В ответ Клостер сухо и неприятно хохотнул:

— Я ждал, когда же вы наконец его произнесете. Леди Шалот[10] опять взялась за свое, но спасибо и на том, что теперь она выбирает более приличных посланников, а то в последний раз ко мне приходил полицейский. Удивляюсь, что кто-то вообще ее слушает. А вы с ней как-то связаны, да?

— Я не видел ее десять лет и пока не знаю, насколько верю в эту историю, но тем не менее готов написать о ней. Естественно, мне не хотелось бы приниматься за работу, не познакомившись с вашей версией.

— С моей версией… Странно, что вы так говорите. Я ведь уже несколько лет пишу историю с теми же персонажами, только она наверняка будет разительно отличаться от вашей.

Вот это удача, само Провидение посылает мне помощь. Ничто не может так встревожить писателя, как известие о том, что кто-то еще нацелился на его тему. Теперь нужно только осторожно разыграть эту карту.

— Если вы не против и у вас найдется свободная минутка, мы могли бы встретиться, посмотреть мои записи, сделанные на основе ее рассказа. Однако если вы объясните, почему не следует ей верить, я вообще откажусь от этой затеи — не хотелось бы своей необоснованной публикацией причинить вам вред.

Я, по обыкновению, был чересчур многословен.

— В вашем изложении все это похоже на шантаж, — резко сказал Клостер. — Однажды эта девушка уже меня шантажировала, или она вам не говорила? Я ни в чем не собираюсь вас убеждать и никому не обязан давать никаких объяснений. Если вы верите сумасшедшей, это ваша проблема, не моя.

Он все больше раздражался, и я боялся, как бы он не бросил трубку.

— Нет, нет, конечно, не верю, — попытался я его успокоить. — Поймите, я вовсе не ее посланник, я никак с ней не связан, мы не виделись десять лет, она пришла сама и тоже показалась мне немного не в себе.

— Немного не в себе… Вы слишком снисходительны. Ну что ж, если вы все правильно понимаете, я не вижу причин, почему бы нам не повидаться. Я тоже могу кое-что рассказать, а вы могли бы сообщить мне одну подробность, которую очень хотелось бы вставить в роман. Но об этом при встрече. У вас есть мой адрес?

Я сказал, что есть.

— Тогда жду вас завтра в шесть вечера.

Глава 6

— Хотите знать, что я об этом думаю? — спросил Клостер, прочитав последний листок и брезгливо отодвинув в сторону всю стопку, словно ему противно было даже смотреть на нее. После этого он откинулся в кресле и сцепил ладони на затылке. Несмотря на холодную погоду, он был в рубашке с короткими рукавами, и его длинные голые руки образовали в воздухе симметричные треугольники.

Я не спал всю ночь и сейчас не совсем был готов к предстоящей баталии, но зато сделал все возможное, чтобы фарс удался, пусть для этого и пришлось немного покривить душой. Я поставил перед собой задачу максимально точно передать рассказ Лусианы с момента ее появления у меня в квартире, попытался вспомнить все вопросы, которые задавал ей, все места, в которых она замолкала или колебалась, все ее неоконченные фразы. Но я намеренно опустил свои размышления и впечатления — особенно по поводу ее внешнего вида и психического состояния. На бумаге остались голый диалог и общая переменчивая тональность разговора, которую я попытался передать словами за неимением магнитофонной записи. Я работал с той гипнотической сосредоточенностью, какая наступает по ночам после нескольких часов умственного напряжения, преследуемый одним и тем же воспоминанием: лицо Лусианы в сгущающихся сумерках и ее крик, исполненный страха смерти и мольбы о помощи. По ходу дела я постоянно что-то исправлял и добавлял детали, к утру все медленнее всплывавшие в памяти. В результате на рассвете я имел около двадцати страниц печатного текста — ту самую приманку, с которой и явился ровно в шесть к Клостеру.

Несколько секунд я любовался внушительной железной дверью и лишь потом нажал на звонок. Когда дверь, тихо прогудев в ответ, впустила меня в вестибюль с большой мраморной лестницей, обилием бронзы и старинными зеркалами, я испытал восхищение, граничащее с завистью, какую всегда вызывает чужое богатство, и невольно задался вопросом, сколько же тысяч экземпляров книг нужно было продать, чтобы поселиться в таком доме и в таком районе. Клостер ждал меня наверху. Протягивая руку, он вгляделся в мое лицо, словно хотел удостовериться, что мы не встречались раньше. Он оказался выше, чем можно было предположить по фотографиям, и, хотя ему, скорее всего, перевалило за пятьдесят, в его по-юношески подтянутой, атлетически сложенной фигуре угадывалась сила, которой он наверняка был не прочь похвастаться. И вообще по внешнему виду он напоминал скорее профессионального пловца, чем писателя. Но если тело его еще сохраняло притягательность, то лицо было изможденным, будто кто-то безжалостно ободрал с него все мясо, оставив хищно выступающие кости, а глаза, наоборот, утопил, и взгляд их из холодных голубых впадин был неприятен своей пристальностью. Клостер коротко и сухо пожал мне руку и таким же скупым жестом указал путь в библиотеку. Он не снизошел даже до намека на улыбку или непременного обмена банальностями, словно сразу хотел дать понять, что я — нежеланный гость. Но как ни парадоксально, отсутствие привычного хозяйского радушия облегчало задачу, поскольку ни он, ни я не питали никаких иллюзий. Он указал мне на кресло и предложил кофе, от которого я не отказался, хотя с утра для бодрости выпил не одну чашку, а как только он исчез в одном из коридоров, тут же встал и начал осматриваться. Библиотека была солидная, шкафы с открытыми полками высились почти до потолка, однако благодаря двум окнам с витражами воздух здесь был легким и свежим, и ощущения замкнутого пространства не возникало. У одного из кресел стоял торшер, Клостер наверняка там читал. Я пошел вдоль шкафов, время от времени дотрагиваясь указательным пальцем до корешков. На одной из полок, между двумя энциклопедиями, не особенно на виду, но и не в самом дальнем углу, лежал французский орден Почетного легиона на трехцветной ленте. Между окнами стоял более узкий шкаф, из кедра, с застекленными дверцами. Здесь Клостер хранил разные издания своих книг — от дешевых карманных до роскошных томов в твердых переплетах, в том числе и переведенных на десятки других языков. И снова постыдное чувство, которое, независимо от Лусианы, подвигло меня на написание той позорной статьи и которое можно выразить фразой: «Почему он, а не я?» — кольнуло меня, на этот раз сильнее. В свое оправдание могу лишь сказать, что перед таким шкафом трудно не почувствовать себя лишенным всего и униженным Энохом Сомсом.[11] Напротив коридора, по которому ушел Клостер, был еще один, более тесный и низкий, ведущий, видимо, или в подсобные помещения, или в его рабочий кабинет. В это время дня в нем уже царил полумрак, однако мне показалось, что обе стены завешаны фотографиями в рамках. Не в силах сдержать любопытство, я подошел поближе. Удивительно красивая девочка лет трех или четырех, с растрепанными волосами, в платье в горошек, стоя на стуле, пытается дотянуться Клостеру до макушки, а он, совершенно на себя не похожий, с восторженной улыбкой на лице ждет, пока маленькая ручка дотронется до него. Снизу вверх под углом по фотографии шел разрез, словно с помощью ножниц кого-то аккуратно с нее удалили. В это время со стороны кухни раздались шаги, и я вернулся в кресло. Клостер поставил на стеклянный столик две большие кружки и пробормотал что-то насчет отсутствия сахара. Сев напротив, он тут же взял прозрачную папку, в которой я принес свои листки.

— Значит, это и есть та история, — сказал он.

Больше почти за сорок минут Клостер не произнес ни слова. Сначала он вынул все листки из папки и сложил их стопкой на столе, потом начал брать по одному, читать и складывать в другую стопку, текстом вниз. Я был готов к тому, что он станет возражать, возмущаться, в какой-то момент отшвырнет мою писанину в сторону или даже порвет, а он не издавал ни звука, только все больше мрачнел, словно написанное опять погружало его в мучительное прошлое и надоедливые призраки являлись вновь. Лишь пару раз он недоверчиво покачал головой, а когда наконец закончил, уперся невидящим взглядом в пустоту, будто вообще забыл о моем существовании. Он не посмотрел на меня даже тогда, когда я спросил, что он об этом думает, только повторил мои слова, словно вопрос задал не сидящий напротив человек, а его собственный внутренний голос.

— Хотите знать, что я об этом думаю? Думаю, это изумительная клиническая история из тех, что приводит Оливер Сакс.[12] Извлечение камня безумия. Видимо, я должен поблагодарить вас, что не фигурирую здесь под своим настоящим именем. Кстати, почему вы выбрали для меня именно это? — И он с видимым неудовольствием произнес его.

— Я искал имя, которое по звучанию напоминало бы о чем-то замкнутом, например о монастыре, — попытался объяснить я, удивляясь, что его задело имя, а не выдвинутые обвинения.

— Ах, о чем-то замкнутом. А вы тогда кто? Открытый Оверт?[13]

Я удивился еще больше. Вот уж не предполагал, что Клостер читал Генри Джеймса, тем более — что он с ходу, провоцируя меня, назовет имя одного из его персонажей. Это могло означать только одно: он читал также мою серию статей о Джеймсе, а следовательно, и критическую статью о себе, опубликованную в том же журнале, и теперь играл со мной в кошки-мышки. Естественно, вслух я высказал только мысль о том, что не подозревал о его интересе к Джеймсу, и это, похоже, его раздосадовало.