Мутные воды Меконга

Она несколько раз обернула мешок бечевкой и завязала узелок; ее лицо светилось энтузиазмом, а от прежней утонченной модницы не осталось и следа. Такой она нравилась мне гораздо больше.

Лэнг Ли была загадкой: молодая женщина, которая отказывается бродить по родному кварталу в одиночку, но мечтает о Беркли; четыре года не делала ровным счетом ничего, только кино смотрела и экспериментировала с макияжем, но вместе с тем была настолько дисциплинированна, что сумела выучить язык при помощи радиопрограмм и карандашного огрызка. Ей было двадцать два, и она никогда не была на свидании. Это показалось мне необычным, даже по пуританским меркам Тама.

— Не хочу замуж за вьетнамца, — отрезала она.

Она хотела получить образование, сделать карьеру и иметь возможность обеспечивать себя самостоятельно. Она любила детей и даже какое-то время преподавала в начальной школе, но сомневалась, что им есть место в ее планах на будущее.

— Быть женой во Вьетнаме — все равно что служить горничной и поварихой, — с горькой усмешкой сказала она.

Эти слова я слышала почти от каждой честолюбивой незамужней вьетнамки с тех пор, как приехала сюда. Похоже, мужчин поколения Тяу и Фунга ждало большое потрясение.

И все же Лэнг Ли отказалась менять лампочку, висевшую на голом проводе над спальными матрасами, и беспрекословно слушалась моих проводников по всем вопросам, от варки риса до правильного произношения слова «кока-кола». Загадка…

Дома нас встретил Фунг, который сердито постукивал ногтями по растресканной пластиковой столешнице.

— Вы где были? — рявкнул он.

— Нам стало скучно, — ответила я. — Мы же должны были задержаться в Митхо совсем ненадолго.

Он отмахнулся от меня одним движением руки и сообщил, что они ждут указаний, как проехать к деревенскому дому друга, где можно было бы остановиться. Они договорились встретиться с ним в три часа, и друг любезно согласился показать нам дорогу на своем мотоцикле.

— Далеко эта деревня? — подозрительно спросила я.

— Один километр, — ответил Тяу.

То есть в пригороде Митхо и в сотне миль от побережья. Мне же не терпелось двинуться дальше. Ведь у нас было разрешение ехать куда угодно!

— Это невозможно, — отрезал Фунг и продолжил, демонстрируя недавно выученные слова: — Мы в военной зоне. Перемещения иностранцев строго ограничены.

— Но можно выехать из военной зоны на велосипеде, и тогда наши перемещения уже не будут ограничены.

— Это невозможно, — повторил он. — Разрешение нужно официально заверить у провинциальных и местных чиновников.

— Ну так заверьте! — сказала я.

— Это невозможно, — хором ответили они и радостно ткнули в календарь.

— Сегодня воскресенье. Полицейские участки закрыты.

Обед прошел в мрачной обстановке. Тяу оживленно болтал с Лэнг Ли, я ковыряла рис. Я надеялась подождать еще один день, прежде чем отменить поездку, чтобы защитить кроткую Лэнг Ли от необходимости быть свидетелем нашей финальной ссоры. Но даже это теперь казалось невозможным, и я была вынуждена провести еще целый нескончаемый день в полном безделье, уставившись в гнилую крышу.

Я не смогла. Как только мы убрали со стола, я вскочила на ноги и выбежала за дверь, прежде чем размякший после обеда Фунг успел пикнуть хоть слово.

Лэнг Ли нагнала меня на третьем углу, следуя разносящейся со скоростью метеора молве, которая тянулась по улицам вслед каждому светлокожему иностранцу.

— Садись, — весело сказала она и похлопала по сиденью своего мотоцикла. — Фунг и Тяу говорят, что вам скоро уезжать в деревню.

Она прямо-таки захлебывалась от новостей:

— Кузина Эмма говорит, что Тяу много расспрашивал обо мне, пока нас не было, — крикнула она через плечо.

Мы петляли в дневном транспортном потоке.

Я спросила зачем, надеясь, что знакомство с иностранкой не приведет к тому, что ее вызовут на допрос или кое-что похуже. Я тут уже всякого наслушалась.

— Не знаю, — крикнула она и улыбнулась. — Может, я ему нравлюсь?

Эта мысль ее как будто обрадовала.

— Знаешь, у него было очень трудное детство. Совсем как у меня.

— Правда? — удивилась я.

Я и не подозревала об этом.

— Он был младшим среди двенадцати детей, и родителям было не под силу его прокормить, поэтому они отдали его бабке — вот так взяли и отдали.

С шестилетнего возраста старуха выгоняла его на улицу ранним утром, продавать пончики рыночным торговцам. Годами он ходил по улицам босиком, выкрикивая бан меееии, пока горло не начинало гореть, а голова — раскалываться от веса непомерно тяжелой ротанговой корзины. — Лэнг Ли покачала головой, потрясенная такой жестокостью. — И вот, когда ему исполнилось двенадцать лет, у него не было другого выбора, как бежать и начать жизнь уличного сироты в Сайгоне. Восемь лет он терпел ночной холод и голод, но наконец сумел попасть в вечернюю школу. Члены компартии быстро заметили его выдающиеся способности и поспешили взять на работу. Он регулярно посылал деньги неблагодарным родным и не держал зла на угнетавшую его бабку. Он даже пришел к ней на похороны в своем лучшем костюме и принес венки на могилу. — Лэнг Ли вздохнула и замолчала.

А я задумалась, не было ли все это романтической сказкой, адаптированной под коммунистический режим, и еле сдержалась, чтобы не рассказать ей о старике с белым цыпленком под ногами и юной красотке из дельты Меконга.

Мы отправились домой, где нас ждал сладкоречивый Казанова.

Тяу усердно храпел бок о бок со своим не менее талантливым задушевным другом. Я собрала вещи и растолкала их. Фунг, даже не приподнявшись из горизонтального положения, буркнул, что мы не сможем уехать до завтрашнего полудня, потому что их друг не пришел в назначенное время. Сейчас они отдохнут, а потом пойдут на поиски друга в его любимые бары и пивнушки.

— И у нас кончились деньги, — как ни в чем не бывало добавил он.

На столе для моего удобства лежал расписанный по пунктам счет. Он уже был оплачен из тайного запаса, который они вытащили из моего рюкзака, пока меня не было. Фунг приказал мне разбудить их на закате, перекатился на бок и приготовился ко сну.

— Нет, — сказала я. Хватит с меня несуществующих деревень и спячки до полудня. — Мы возвращаемся в Сайгон. Сегодня же.

Фунг и Тяу выпрямились как ошпаренные. Позвали Лэнг Ли, чтобы та перевела. И страшно разозлились. Пригрозили мне разорвать контракт. Я ответила тем же. Мне на голову посыпались отговорки и обвинения. Оказывается, я то слишком быстро езжу на велосипеде, то слишком медленно. Не повинуюсь их прямым приказам. Разговариваю с чужими людьми и вообще слишком много болтаю по-вьетнамски.

Я невозмутимо выслушала все это. И мне, и им было прекрасно известно, в чем главная проблема. Они боялись потерять свои чаевые.

— Почему ты хочешь вернуться в Сайгон? — наконец спросила озадаченная Лэнг Ли.

— А почему, — парировала я, — мы таскаем с собой гамаки и москитные сетки, фонарики и жидкость от насекомых, которыми даже ни разу не воспользовались? Почему мы платим за ненужные разрешения и даем ненужные взятки?

Лэнг Ли была убеждена, что по крайней мере Тяу впервые слышит о взятках, несмотря на то что подробный отчет о расходах был написан его рукой. Тяу к тому времени вылез из гамака и принялся ходить по комнате, раздраженно выпуская клубы дыма, вскидывая брови и закатывая глаза. Фунг, видимо, тренировался на роль правительственного чиновника: он размахивал в воздухе длинными ногтями, прикрывал веки и все время автоматически водил головой из стороны в сторону, словно говоря «нет». Он достал второй счет, гораздо длиннее первого. Там значилась стоимость камеры Фунга, которая упала вместе с ним в канал, когда он пьяным возвращался в нашу хижину. Плата за еду у моих деревенских хозяев. Таинственные «подарки», получатели которых были мне хорошо известны.

— Лэнг Ли, они заплатили тебе за еду? — спросила я.

Лэнг Ли явно разрывалась меж двух огней.

— Нет, — наконец ответила она и торопливо добавила: — Но это не важно.

— Нет, важно.

Я отсчитала, сколько нужно, и протянула ей. Она отказалась взять плату. Я подняла глаза и увидела, что Фунг сверлит глазами нас обеих, и убрала деньги. Я вдруг поняла, в какое положение ее ставлю и почему она вынуждена встать на их сторону.

В конце концов нам всем стало жалко бедную Лэнг Ли, которая изо всех сил старалась смягчить грубые слова и преподнести их в виде туманных обвинений, и мы просто договорились, что вернемся в Сайгон. Тяу прошел мимо меня с прямой спиной и отказался ужинать за одним столом. Фунг увидел, что я стираю свои вещи, достал свои грязные рубашки и швырнул их в мыльную пену.

По пути в Сайгон на автобусе они вышли позавтракать и купить себе выпивку на оставшиеся деньги, бросив меня сторожить вещи. Но мне было все равно. Несмотря на все мучения, я получила от поездки по Меконгу все, что хотела. Я убедилась, что простые вьетнамцы дружелюбны, добры и приветливы. Мой вьетнамский сделал огромный скачок вперед, и я окончательно свыклась со своим допотопным драндулетом, который стал мне как родной. Я была готова ступить на тропу Хошимина, если понадобится, в одиночку.

9. Тропа Хошимина

Мамочка, привет! Я в Сайгоне, уже во второй раз… Мы с велосипедом преодолели все наши разногласия, я подала заявку на продление визы, и никакой гид мне больше не нужен. А главное, мой верный гамак по-прежнему со мной.

Мы с Тамом обошли все университеты, расклеивая объявления «Требуется гид», которые тут же срывали угрюмые администраторы. Мы разговаривали с полными энтузиазма молодыми людьми, которые испарялись, словно утренний туман, заслышав, что от них потребуется поднапрячь мышцы ног. Устало откинувшись на спинку стула после того, как очередной претендент с пушком на щеках повернулся ко мне и сказал: «Вы лучше садитесь на машину, врум-врум! Ха!», я взобралась на его раздолбанный школьный велосипед и без лишних слов проехалась кружок.

— Им не хочется уезжать далеко от дома, — благосклонно оправдывал их Там.

Но правда оказалась куда более нелицеприятной. Если студент хорошо говорил по-английски, значит, получил хорошее образование, а следовательно, был из богатой семьи, а богатенькие детки не спят в гамаках и не таскаются с рюкзаками.

— Там, я хочу поехать одна.

Он стал возражать. За те несколько недель, что мы были знакомы, Там стал мне больше чем другом. Он принял меня в свою семью и теперь играл роль бдительного старшего брата, который оберегал меня и искренне интересовался моими надеждами и мечтами. Он хотел передать меня под надежную опеку человеку, достойному доверия, как и он сам. Меня тронула его забота. Пообещав найти себе в попутчики другого иностранца, я втайне решила уехать на север, как только мою визу продлят еще на месяц.

В нашей маленькой компании в пансионе появилось новое лицо. Вернувшись домой, я увидела его на ободранном пластиковом диване, окруженном людьми. Его трехдневная щетина была вся в глубоко въевшейся грязи, а рубашка в пятнах и порвана в нескольких местах. Грязный рюкзак приютился у его ног, как верный пес. Полдюжины туристов-путешественников окружили незнакомца, в благоговейной тишине слушая его рассказ. Я тихонько присела с ними.

Он приехал из Китая, пересек границу, которую пересечь было совершенно невозможно — к северу от Ханоя, — и совершил путешествие по Тонкинским Альпам, где жил с местными племенами. Он утверждал, что бегло говорит по-вьетнамски и на языке хмонгов, хотя те несколько слов, которые он вымолвил в промежутке между своими байками, были невнятны и не имели смысла.

Он ехал автостопом, как правило, на военных машинах и грузовиках, следуя вдоль границы к югу. Его путь лежал через самые труднопроходимые горы в Юго-Восточной Азии. Ночью водители приглашали его разделить ночлег в дешевых клоповниках и щедро угощали домашним виски и жареной собачатиной.

— А как же полицейские и разрешения? — спросила я.

Он громко и презрительно расхохотался.

— Полицейские ступить боятся в те места, — ответил он. — Они боятся горных племен, считают их дикарями.

Мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди.

На юге ему понравилось меньше. Сейчас он направлялся в Камбоджу по суше и планировал в конце концов попасть в Лаос и там провести полгода в семье хмонгов в какой-нибудь глухой деревне. Ему не хотелось платить пять долларов таксисту за поездку к камбоджийской границе, поэтому он искал кого-нибудь, кто согласился бы подвезти его на мотоцикле бесплатно.

Я подошла к нему, когда все разошлись. Он выслушал, как я расхваливаю свое предполагаемое путешествие по тропе Хошимина.

— Звучит интересно, — ответил он ни к чему не обязывающим тоном. — Я вернусь через три недели, если у тебя есть время ждать.

Он уже нашел себе попутчика — молодого услужливого китайца, который везде носил с собой пухлый блокнот с сотнями вьетнамских визиток, каждый незанятый дюйм которых был испещрен кружевными восточными иероглифами. Китаец сидел по-турецки на полу с тремя туристами, направляющимися в Ханой, и с серьезными видом (не выговаривая букву «р») объяснял, как обращаться с кондукторами автобусов, следующих из Нячанга в Дананг, которые так и норовят обмануть иностранца и запросить особую «туристическую» цену.

— Надо дождаться влемени за тяс до отплявления автобуса. Потом найти местный вьетнамский теловек и поплясить купить билет. За две минуты до отплявления плигайте в автобус. Когда кондуктол сплёсит билет, сказите: плятить тулиститескую цену не буду! Стойте насмелть: билет стоит двенадцать тысять донг, не восемнадцать тысять!

Разница в шестьдесят центов!

— Но, — добавил он, печально покачав головой, — если сядете на эсплесс, они вас высвыльнут. Садитесь только в местный автобус.

Разница во времени — четыре с половиной часа.

Я все думала, выдержу ли еще три недели в Сайгоне, когда ко мне потянулся пухлый молодой человек, сидевший на диване, и подергал мою сумку с видеокамерой.

— Снимаете? — спросил он.

Я кивнула и слегка устыдилась себя. Между стычками с моими проводниками и утомительными велосипедными переездами наснимала я, прямо скажем, немного.

— Посмотрим?

Я достала камеру и протянула ему. Он повертел ее в руках, критически осматривая со всех сторон:

— Вы думаете этим снимать фильм?

— Думаю, — наивно ответила я, — а что?

— Да эта камера — кусок дерьма. Только для домашнего видео и годится. Дайте-ка посмотрю, что у вас за пленка. «Сони». Так я и думал. — Он выронил картридж, как будто тот обжег ему пальцы. — Получите одни запоротые кадры. Лучше бы взяли «Фуджи». Как у меня.

Он дотошно осмотрел мое оборудование, раскритиковав все мои фильтры, сморщив нос при виде моих аккумуляторов и кабелей.

— Я заряжаю камеру от мотоциклетного мотора, — наконец заявил он.

«Хорошая идея», — подумала я.

Он оказался продюсером из Канады, который снимал здесь фильм про древнюю дорогу мандаринов[4]. Он планировал купить мотоцикл в Таиланде и проделать маршрут через Камбоджу, по шоссе, идущему вдоль вьетнамского побережья, до самого Китая. Но судьба распорядилась иначе: из-за недавнего происшествия с туристами, погибшими в Камбодже, наземная граница была закрыта, и иммиграционные власти отказали ему во въезде. Он был вынужден с убытком продать свой мотоцикл в Таиланде и прилететь в Сайгон на самолете. Теперь у него не хватало денег, и он искал попутчика, согласного отправиться на север вместе с ним на одном мотоцикле.

Настоящий оператор! Я присмотрелась к нему получше. Мы могли бы снимать друг друга. А я нахваталась бы от него полезных советов и улучшила бы свои убогие операторские навыки. Я сквозь пальцы посмотрела на его комплекцию — он напоминал перекормленного сирийского золотистого хомячка — и пригласила с собой на север. На велосипеде.

Моя щедрость его не поразила.

— Это хороший велосипед? — подозрительно спросил он. — А то знаете, бывает такое вьетнамско-русское дерьмо…

Я представила свою древнюю китайскую раздолбайку.

— Велосипед не вьетнамский, — ответила я. — И он почти такой же хороший, как моя камера.

— Кстати, о камерах, — заметил он, — у вас нет поглотителя влаги? Мой рюкзак попал под дождь. Камера еле дышит. Просушить бы ее.

— Моя камера водонепроницаемая, — заметила я. — И в рабочем состоянии.

— Ага, конечно, — бросил он и почесал брюхо.

Я отдыхала в своей комнате размером с чулан: в одном углу унитаз, торчащий из пола, и календари во всю стену с изображением обнаженных вьетнамок с несоразмерными буферами. И тут услышала стук в дверь. «Только бы не Хомяк», — взмолилась я. Мое импульсивное предложение потащить его с собой в горы, где он пыхтел бы и обливался потом, очень скоро перестало казаться таким уж удачным.

За дверью стоял незнакомец, высокий мужчина с выгоревшими волосами, густыми коричневыми усами и голубыми глазами, которые на его загорелом лице выглядели не на своем месте. Его рука лежала на дверной ручке.

— Слышал, у вас есть два мотоцикла на продажу, — произнес он.

Видимо, «велосипед» превратился в «мотоцикл», «один» в «два», а «ищу попутчика» в «продаю» — слухи среди путешественников разлетались с молниеносной скоростью.