Разведка уходит в сумерки

Под утро, когда мороз окреп и даже сюда, на опушку, изредка доносилось поскрипывание снега под сапогами немецких патрульных, разведчики двинулись вперед. Дробот, как всегда, все делал по-своему — теперь он шел по самому краю дороги, ступая на рыхлый, неукатанный снег, и снег покорно молчал, не скрипел.

Двигались скачками: от забора к клуне, от клуни к избяному углу. Проскочат, постоят, прислушаются — и опять сделают скачок вперед. Сашка толком не представлял, куда они должны выйти, но Дробот действовал уверенно. Они приближались к скотным дворам: два приземистых, крытых соломой строения чернели в стороне, неподалеку от выгона, полого спускавшегося к речке.

Только однажды Дробот задержался и несколько минут ползал, точно принюхиваясь, по накатанному снегу. Догнав Сиренко, он довольно хмыкнул:

— Точно, танки здесь. Следы закатаны, но на обочинах — чистые. — И, уже спрятавшись под сараюшкой и осмотревшись, пояснил: — Он любит танки в такие дворы заводить — авиации побаивается. А то — в сараи. Или под навесы. Ты это учти, ага.

Двигаясь задами, по протоптанной стежке, они медленно поднимались на взгорок и неожиданно наткнулись на кручу. Долго стояли под ней, прислушиваясь и принюхиваясь.

По селу еще бродили неясные шумы запоздалой пьянки, слышалась перекличка патрулей, плыли запахи солярки и немецкого постоя — смеси кисло-приторного и устрашающе-горького: так пахнут боеприпасы и военный металл. Обычных, жилых запахов, что так обрадовали разведчиков на опушке леса, здесь, в селе, не ощущалось. Не было и привычных звуков — звяканья ведер, мычания скотины, собачьего лая. От этого стало грустно и тревожно. Сашка вздохнул.

— Ладно, не раскисать, ага, — тоже вздохнул Дробот. — Надо искать пристанище.

Они осторожно, помогая друг другу, взобрались на кручу и сейчас же залегли — неподалеку маячили две фигуры с винтовками. От них тянуло махоркой, и даже Сашка понял, что это не немцы, а полицейские. Стало не по себе: цену предателям они уже знали.

Разведчики лежали в снегу и, еще не зная, что делать, на всякий случай осторожно, по сантиметру выпрастывали оружие, готовясь либо к бою, либо к броску. И когда у обоих почти созрело решение спуститься с кручи и попытаться найти другой путь к центру села, в воздухе мелькнули сразу две недокуренные цигарки и хриплый, простуженный басок крикнул:

— Стой, кто идет?! Стой, говорю! — Полицейский выругался и сорвал с плеча винтовку.

Еще мгновение — и оба разведчика не выдержали бы и открыли огонь: деваться им было некуда. Но кто-то невидимый выругался в ответ, и высокий женский голос дурашливо крикнул:

— Ой, не пужайте! — и добавил такое, отчего Сашка поежился.

Второй полицейский вполголоса, но внятно назвал невидимую женщину как раз теми словами, которыми подумал о ней Сашка. Это удивило — полицейский, оказывается, тоже может думать по-человечески.

— Вот влеплю тебе… — обозлился первый полицейский и щелкнул затвором винтовки.

— Ну и дурак, — пьяно-рассудительно ответила женщина, — Мне все одно пропадать, а ты бутылки рома лишишься.

Тот же простуженный голос, что выругался первым, пробурчал:

— Перестань, Нинка… Пошли…

— А чего переставать-то?! — взвизгнула Нинка. — Мы вот сейчас с нашими милыми хватим ромчику по стопорьку, да и… — она опять сказала такое, отчего Сашка мысленно, а второй полицейский вслух, сквозь зубы, но уже весело выругался.

Первый полицейский пошел навстречу поднимающимся откуда-то снизу женщинам и уже притворно сердито спросил:

— Где шлялись?

— А в гостях. В Крюкове были. Охвицерики молоденькие, веселенькие. — И вдруг лукаво-капризно, с пьяной бесшабашностью попросила: — Брось сердиться-то, Петька. Все равно один черт: красные придут — вас повесят, а нас на Колыму, на переделку. Пойдем-ка лучше по стопорьку хватим.

— Ты болтать болтай, а дело знай…

Простуженный голос равнодушно отметил:

— А что ж, если правда?

Установилась та недобрая, раздумчивая тишина, которая могла кончиться по-всякому. Но второй полицейский разрядил ее просто и естественно:

— А что, Петро, на таком морозе и в самом деле не худо тяпнуть. Пошли.

На светлом фоне низкого неба его силуэт выделялся особенно резко, и разведчики видели, как он решительно поправил винтовку и шагнул к женщинам.

Скрипел снег, доносились голоса, и Дробот, проводив их взглядом, радостно выругался:

— Веришь, аж в пот ударило, ага.

И они опять пошли, пригибаясь и таясь. Слева мрачнели развалины церкви, перед ними под откос к реке сбегала столбовая дорога, по обе стороны которой, тесно прижавшись друг к другу, стояли добротные дома — каменные и рубленые. Занавешенные изнутри окна поблескивали недобро и затаенно.

На самом взгорке, ближе к реке, стоял дом без окон, с проломленной крышей: пробоина резко чернела на фоне белого снега. Вокруг — и справа и слева — сиротились задымленные печи, похожие на застрявшие на мели рыбачьи баркасы.

— Вот это нам, кажется, и нужно, — сразу решил Дробот и пошел к дому.

Он пах нежилым, гарью и тем противным, чем пахнут придорожные брошенные строения. Разведчики легко нашли дорогу на чердак, обследовали его и прежде всего осторожно проделали в крыше несколько дыр. Обзор был на все четыре стороны. Дробот полежал возле каждой амбразуры и приказал:

— Ну ты, Сашок, лежи, а я схожу прикину, как оно со стороны. Да и следы затереть нужно.

Вернулся он быстро и попросил:

— Ты вот что — подежурь, а я подремлю. У меня сейчас нервы ни к черту: дергаются, как на веревочках.

Сашка кивнул и прилег возле той амбразуры, что выходила на дорогу. Мороз крепчал, небо очищалось, и кое-где поблескивали неяркие звезды. Одолевала дрема, но по дороге время от времени проходили машины, и их надсадный вой, скрежет переключаемых скоростей сбивали дрему.

К утру его подменил Дробот, и Сашка тоже прикорнул.

* * *

Пока он был один, прошлое как бы не касалось его, он жил только настоящим — слушал, смотрел, мерз и, в сущности, не думал. А как только смежил веки, прошлое надвинулось на него, окружило кошмарами, горечью во рту, тупой болью в затылке и висках. Он так и не мог сказать — спал он или не спал, а когда пришел в себя, на дороге по-прежнему скрежетали переключаемые скорости машин, было светло.

Перед ним, как в немом кино, открылась новая, невиданная жизнь, краешек, пожалуй, даже не краешек, а изнанку которой он заприметил ночью.

Село жило сдержанной, настороженной жизнью. Немцы были всюду — на улицах, на порогах домов, возле машин, притулившихся у изб и сараев. И все-таки чувствовалось, что это только малая их толика. Они, как клопы, сидели по закуткам и выползали лишь по своим надобностям. Дробот, переходя от амбразуры к амбразуре, в бинокль наблюдал за немцами, и лицо его постепенно принимало удивительное выражение. На нем были озабоченность, деловитость и в то же время радость.

Вскоре немецкие одиночки-выползки растеклись по домам и вновь выскочили с котелками в руках.

Пока шел завтрак, разведчики тоже перекусили сухарями и остатками шпига.

— По немецкому распорядку, — пошутил Дробот.

— С волками жить — по-волчьи выть, — в тон ответил Сиренко и вдруг понял, что сейчас он уже не чувствует того, что было с ним при встрече с немецкими мотоциклистами. Враг уже не казался страшным.

Отсюда, с чердака разрушенного не то бомбежкой, не то артиллерией дома, он казался мелким и скорее противным, чем ненавистным, но почти понятным: во внешних проявлениях его жизни угадывалось нечто общее с той жизнью, которую знали оба разведчика.

Кто-то перед кем-то вытягивался в струнку и, получив приказание, бежал куда-то; кто-то возился с техникой, что-то драил и смазывал; кто-то попросту сачковал, прячась от командирского взгляда. Отсюда, со стороны, враг был понятней.

И эта понятность оказалась особенно наглядной после завтрака, когда из домов взводные команды потянулись к скотным дворам. Через некоторое время оттуда послышались лязг железа, смех и даже губная гармошка.

— Удивительная вещь — боевая техника, — задумчиво протянул сержант. — Сколько ее ни драй, сколько ни ухаживай, пока стоит — работы на ней невпроворот. А в бою, бывает, по неделе не заглядываешь — и ничего. И капризничать забывает. — Он помолчал, прислушался к рабочему гуду, доносившемуся от скотных дворов. — Это они профилактику своим танкам делают. — И помечтал: — Хоть бы посмотреть, какие они там…

Когда солдаты разошлись по своим делам, на улицах появились темные, пугливые фигурки местных жителей. Они жались к избам, встречая немцев, уступали им дорогу, кланялись. Была в этих поклонах не та доверчивая и величавая вежливость русских деревень, с которой приветствуют каждого встречного, по древнему обычаю от души желая ему доброго дня, а настороженность и униженность, словно люди кланялись только затем, чтобы не глядеть в неприятное лицо, чтобы скрыть свое от чужого, пачкающего взгляда. И это было так заметно, так обидно, что Сашка сжимал зубы и морщился. Опять пришла ненависть — и опять новая, не похожая на прежнюю.

В село все чаще и чаще приезжали машины и мотоциклы. Они приходили и с востока, — с чердака была видна эта дорога — и с запада, мимо дома, и с других дорог. Дробот не мог уследить за ними, и потому Сашка докладывал ему, какая машина прошла и где остановилась. К полудню они знали расположение немецких частей: в селе стояли связисты, танкисты, зенитчики и штаб, в Крюкове — пехота, а в трех окружающих деревнях — пехотинцы и артиллеристы.

* * *

Оттого, что основная задача была выполнена, внимание начинало ослабевать. Оба все чаще примечали посторонние, ненужные детали. Дробот заметил брошенные неподалеку от моста тракторы, отметил, в какой дом ходят полицейские, а Сашку заинтересовал длинный немец шофер из дома наискосок. Он несколько раз выходил из избы, выносил и вносил ведра, проветривал и вытряхивал простыни, перину, подушки. С блестящими судками сбегал за завтраком и снова побежал на кухню, но уже с котелками.

За полдень он вышел гулять с двумя крупными, косолапыми псами на поводках.

Широкогрудые, отливающие бронзой, черномордые псы, туго натягивая поводки, обежали незагороженный двор, унюхали что-то очень для них важное и присели. Немец шофер стоял к Сиренко спиной, но даже его спина выражала презрение к собакам и, видимо, к собственной судьбе.

Когда собаки снова рванулись и потащили за собой длинного немца, на порог соседней избы вышел мальчишка с печеной картошкой в руках. В валяных опорках на босу ногу и огромной стеганке, в шапке с отвисшими на стороны «ушами», он смотрел на удивительных собак, осторожно счищал кожуру с картошки, облизывал ее и, осмотрев со всех сторон, выбрасывал.

Собаки заметили мальчишку, насторожились и, пошвыряв задними ногами снег, рванулись было вперед, но длинный немец сдержал их. Собаки не лаяли, не скулили. Они только протестующе и недоумевающе оглядывались на своего поводыря и снова рвались к мальчишке, который добрался наконец до настоящего картофеля и, склонив голову набок, начал есть.

Из дверей дома вышел высокий офицер в теплой шинели на белом козьем меху с волчьим воротником. Выставив руку, он застегивал перчатку и с интересом смотрел на рвущихся с поводков собак и мальчишку с картофелем. Застегнув перчатку, он что-то сказал длинному немцу, и тот, все так же сдерживая собак, повернулся лицом к офицеру. Спина и поднятые плечи шофера выражали недоумение и даже страх. Офицер, видимо, резче повторил сказанное, и длинный немец не спеша стал подтягивать одну из безмолвно-яростных собак, шаря рукой по ее ошейнику. Шарил он медленно, не отрываясь глядел на мальчишку, делал руками какие-то непонятные, скрываемые от офицера знаки. Мальчишка не обращал на них внимания — он жевал картошку и смотрел на собак.

Задерживаться немец не мог, и в тот момент, когда он спустил первую собаку с поводка, чья-то рука из-за двери подхватила мальчишку за шиворот и втянула в избу. Собака с разгона ткнулась в закрытую дверь, поскребла ее жесткими когтями и долго нюхала следы.

Офицер что-то раздраженно говорил длинному, стоявшему навытяжку немцу. Вторая, так и не спущенная с поводка собака рыла снег и дергала немца за руку. Оп покорно покачивался, и офицер, казалось, свирепел именно от этого. Наконец он ушел, и длинный немец долго ловил первую собаку, а когда поймал, увел свою свору в дом.

Сашка переполз к Дроботу и рассказал о немцах, собаках и мальчишке. Сержант сощурился и вздохнул.

— Хотелось пристрелить этого эсэсовца, ага?

— Хотелось, — сознался Сашка и, кажется, впервые в жизни скрипнул зубами от неутоленной злобы.

— Это верно, — не удивился Дробот. — У себя в тылу они особенно противны. И очень их хочется стрелять. А нельзя. Никак нельзя, — закончил он с сожалением.

Они пошептались и опять расползлись к амбразурам наблюдать за машинами, немцами и всем, что попадалось на глаза, потому что все могло оказаться нужным и важным.

Перед обедом в дом наискосок прибежал солдат. Он и длинный немец взяли канистры и ушли. Потом длинный немец залил горючее в машину, долго регулировал и прогревал ее и, наконец, стал выносить из дома вещи, укладывая их в багажник и на заднее сиденье.

«Куда ж он поедет, черт этакий?» — подумал Сашка и, не выдержав, пополз к Дроботу. Тот долго размышлял, потом предложил:

— Ты следи за машинами. Если этот твой знакомец начнет останавливать машины и калякать с шоферами — верное дело, поедет на запад.

И точно. Когда машина была загружена, шофер вышел на дорогу и остановил первый въезжающий в село грузовик. Он долго беседовал с водителем и сопровождавшими грузовик солдатами.

* * *

День быстро убывал, небо снизилось, а дали словно раздвинулись. Вернулся офицер в теплой шинели и выпустил гулять собак. Они рыскали по двору, играли, иногда, подбегая к порогу, на котором стоял мальчишка, нюхали доски. Офицер что-то сказал шоферу и ушел в дом. Шофер подозвал собак и стал их вычесывать.

И как раз в это время на порог вышел мальчишка в стеганке, за ним показался крупный кудлатый пес — худой, с подведенным животом, с мощными, грузными лапами. Мальчишка взял его за ошейник и с вызовом посмотрел на дом, в который вошел офицер.

Длинный немец увидел мальчишку слишком поздно — вначале его учуяли собаки. Они насторожились, напружинились и с секунду стояли как бронзовые изваяния — черные морды сливались с чернью избяных бревен, и казалось, что это испорченные изваяния. Потом обе, как по команде, сорвались с места и, вытягиваясь в прыжках, молча понеслись к порогу.

Кудлатый пес оскалился и присел на задние лапы, готовясь к драке. Но драки не случилось. Бронзовые псы с черными мордами были натренированы на людей.

Не обращая внимания на кудлатого пса, они с налета навалились на мальчишку, норовя схватить его за горло, но, мешая друг другу, не успели сделать этого. Над дорогой пронесся отчаянный детский вопль.

Дробот подполз к Сиренко, когда тот рвал затвор автомата, и едва успел сдержать подчиненного.

Длинный немец бросился к собакам, но в это время выскочил офицер и, на ходу расстегивая кобуру, что-то сказал длинному. Он остановился и, покорно сгибаясь, пошел к машине, лег животом на ее капот и закрыл руками уши.

На крыльце кудлатый пес, схватив за загривок одну из собак, тряхнул ее и, не оторвав от мальчишки, стал сводить челюсти. Бронзовая собака отпустила мальчишку, пронзительно заверещала.

Офицер взвел курок пистолета.

Кудлатый пес ловко перевернул своего противника на спину, вцепился в светлое, почти белое горло. Сашке показалось, что он слышал, как хрустнули позвонки. Вдруг опять раздался детский крик — вторая собака деловито перекатывала мальчишку по крылечку, вырывая куски ваты из стеганки, стараясь достать до горла.

Кудлатый пес свел наконец челюсти, тряхнул своего врага и, отбросив в сторону, ринулся на вторую собаку. Но вцепиться ей в загривок не успел — офицер выстрелил, и кудлатый пес, словно удивляясь, оглянулся. Офицер выстрелил еще и еще, и пес свалился на бок.

Привыкшая к выстрелам собака оставила мальчишку — загривок у нее быстро темнел: видимо, пес успел-таки цапнуть ее как следует. Офицер подхватил собаку на руки и, рассматривая рану, топтался на месте. Под ноги попался валяный опорок, офицер со злостью ногой оттолкнул маленькое тельце в стеганке.

— Вот так-то, браток, — сказал Дробот, снимая руку с сиренковского автомата. — Вот такие-то дела…

Оскаленный, страшный и беспомощный, Сашка неотрывно смотрел на крыльцо, на котором лежали мальчишка и собачий труп, на удаляющегося офицера.

Что было дальше, Сашка не видел — Дробот резким шепотом приказал войти в связь. В этот раз Сашка никак не мог понять, что от него требуется, как нужно настроить рацию, пока сержант не обозлился:

— Прекрати истерику! Ты вспомни, что и кто нас ждет.

Сознание медленно переваривало слова, и, когда они были усвоены, Сашка перестал скрипеть зубами, а Дробот обнадежил:

— Погоди, мы с тобой напоследок еще попануем. Передача оказалась самой долгой — были переданы все собранные сведения, уточнены все цели, высказаны все догадки. Впервые кроме обычной «расписки» в получении донесения пришли три цифры — три семерки. Дробот облегченно вздохнул:

— Все, Сашок! Задание выполнили. Теперь мы народ свободный — можем распоряжаться собой.

Сашка не совсем понял командира, и тот уточнил:

— Это значит, нужно собираться домой. И, чем скорее, тем лучше: они, черти немые, пеленговать умеют здорово, — он всмотрелся в пролом в крыше. — В аккурат — сумерки. А ты заметь — разведка всегда выходит в сумерки.

* * *

Решили идти не на восток, а на запад — у моста сойти на лед реки и под прикрытием высокого берега перебраться на восточное направление.

Они спустились с чердака, по чьим-то старым следам добрались до обрыва и скатились вниз, а потом пошли вдоль дороги. Из села неслись уже привычные звуки, в которые вплелся звук мотора. Он то завывал, то почти замолкал: кто-то прогревал машину. Дробот прислушался и решительно направился к мосту. Здесь, неподалеку от застрявших в грязи тракторов, чернели кусты, он собирался передохнуть в них и осмотреться.

Но едва они успели спрятаться в кустарнике, как из-за поворота идущей на подъем дороги блеснул узкий луч автомобильных фар и сейчас же погас: из села выезжала машина.

— Легковая, — определил Дробот не только но тому, что звук мотора был почти неслышен, но и по тому, что шофер смело включил притененные маскировочной накладкой с прорезью автомобильные фары. Шофер грузовой машины на это не решился бы.

Впрочем, и шофер легковой без своего начальника тоже не сделал бы этого. Эта догадка сразу повернула мысли сержанта.

Он скатал снежок и бросил его на дорогу. Потом послал второй ком чуть поближе к мосту и наконец, тщательно прицеливаясь, уложил третий снежок так, что образовался треугольник. За треугольником был мост.

Легковая машина осторожно выехала из села, пощупала поворот узким пучком света и смело покатилась вниз, к мосту.