Мелюзина (визжит). Но ведь это смешно. Малышка может отличным образом сделать себе аборт. Ну-ка, дайте я!
Шеф (кричит в дверь). Что?… (Мелюзине.) Он тебя слышал. Когда здесь кричат, там все слышно. (Слушает, потом оборачивается.) Он принципиально против абортов.
Арчибальд (краснеет). Он? Шеф. Он.
Арчибальд (в негодовании). Это какой-то шиворот-навыворотный мир. Кому и чему можно верить?! А его голубая книжка Роземонды Параплюи? «Как научиться самой делать себе аборты»! Он издал ее стодвадцатитысячным тиражом!
Шеф (в дверь). А как же ваша голубенькая книжка Роземонды Параплюи «Как научиться самой делать себе аборты»? Ведь вы ее издали тиражом в сто двадцать тысяч! (Выслушивает ответ, поворачивается к присутствующим.) Он говорит, что он также издавал двухсоттысячными тиражами кулинарные книги, но что он по ним ни разу даже яйца не приказал сварить. (Отворачивается. Упав духом.) Мда. Это тупик. Тут бы впору Киссенджера звать.
Роза. (молча, не замеченная никем, встает, присаживается на корточки у двери, зовет). Грацциано! Это Роза.
Все оборачиваются от неожиданности, слушают.
(У двери.) Слушай, Грацциано, мы ведь свои люди? А? Давай поговорим. Арчибальд, конечно, скотина. Это мы все знаем. Но я с тобой не о нем, а о Цецилии хочу поговорить. Ведь я девушка. Я-то лучше понимаю, что с ней произошло. Мне ведь совсем недавно было столько же, сколько ей. А когда я поступила так, как она, мне было даже меньше, чем ей. Это был мой инструктор по лыжам. Ему было около сорока лет. У него было такое же усталое выражение лица, как у нашего Арчибальда.
Арчибальд (уязвленный, бросает на себя взгляд в зеркало). Гм. Усталый!
Шеф (поднимаясь, кричит). Ах ты дрянь! Так это тот швейцарский пастух, которого ты притащила к нам в шале. Эта деревенщина! От него за два метра несло потом и кислым молоком, а поверх всего он душился пачулями. Этот кроманьонец в лазоревых брючках! Этот трижды болван!
Роза (обернувшись, кричит агрессивно). Да!
Шеф (садится, подавленно). Черт возьми! Мир еще гаже, чем я о нем думал. А я ведь и так все вижу в черном свете.
Роза (у двери, продолжает). Послушай, Грацциано. Я тоже была совсем маленькая. И если не считать разговорчиков с подружками ну и еще кое-чего, я была и совсем чистой. А ведь это я его спровоцировала… А, брось! Ничего ты в этом не понимаешь! Чувственность меня не мучила. Совсем меня это и не интересовало. В день, когда это произошло, мне было больно. Мне это показалось, скорее, противно. Вот когда он на лыжах шел, я от него балдела. Но только на лыжах. А как мужчина он мне казался старым и противным. Мне просто нужно было как-то найти себя.
Шеф (зло кричит). Ну и как? Нашла?
Роза (ласково, у двери). Ты, Грацциано, не знаешь, что такое девочки. При моей блистательной мамаше-невидимке и моем рассеянном папаше-бабнике мне было так одиноко в доме. У брата и у сестры была. своя жизнь. Конечно, с раннего детства в доме жили няни, но они, скорее, занимались папой. Нужно было распорядиться собой самостоятельно. Вот я и распорядилась.
Шеф (почти робко). Уж не хочешь ли ты сказать, что это ты из-за…
Роза (жестко). Да.
Пауза.
(Продолжает у двери, просто.) Девочки так одиноки. Вот ты Грацциано, разговариваешь когда-нибудь со своей дочерью?… (Слушает, потом улыбается.) Ну, конечно. Ты был так занят. У тебя свое дело. Политическая борьба. А у твоей дочери своя. И у нее ни базы, ни платформы, ни теории. Знаешь, ведь настоящие пролетарии – это дети. Никто никогда не дал себе труда создать теорию, рассматривающую проблему детей. Ни те, кто отделываются от них оплеухами, ни те, кто откупаются карманными деньгами.
Шеф (тянет ее за руку, неожиданно). Кто тебя всему этому научил?
Роза (оборачивается, спокойно, без раздражения). Ты.
Шеф (кричит, будто желая успокоить самого себя). Ну-ну, что ты там чирикаешь? Несчастная! Ни о чем, кроме себя самой и собственного удовольствия, ты же не думаешь.
Роза (смотрит на него, спокойно). Это самое и чирикаю! Просто ты никогда не давал себе труда вслушаться. Ты, папа, такой рассеянный.
Мгновение смотрят друг на друга.
(В запальчивости неожиданно кричит.) Да, я думаю только о себе! Да, я сплю с кем попало! То, что я делаю, сплошное свинство! Сердце у меня величиной с высохший орех и плевать мне на все и на всех вас! Да и на себя тоже! (Отходит, закуривает сигарету и падает в кресло.) Пауза.
Арчибальд (скромно напоминает). А Грацциано? Нельзя оставлять его в одиночестве. Он может рассердиться.
Шеф (неожиданно кричит, всех этим пугая). Плевал я на вашего Грацциано! (Потом неожиданно добавляет.) Если он слушал так же внимательно, как я, он должен был бы уже отложить свою бомбу и начать подбивать бабки.
Артур, слушавший до этого с невозмутимым видом, снимает ноги со стола и тихонько встает, нехорошо улыбаясь.
Артур. Так давай и мы тоже подобьем, дорогой папочка. Случай уникальный.
Шеф (с опаской смотрит на него). А ты что хочешь разыграть? По-твоему, еще мало? Какие разоблачения ты намереваешься сделать?
Артур (продолжая улыбаться). Незначительные, но небезынтересные. Вчера утром я заходил к тебе на чердак. Думал, может быть, там, у тебя на диване зажму наконец эту гретхен. Я прочел твой роман.
Шеф (надменно). Ну и что он, нехорош?
Артур. Один из лучших. Ты явно был в ударе. Но некрасиво это.
Шеф (замкнуто). Такое у меня ремесло. Секс и насилие. Я всегда торгую одним и тем же товаром. И вы этим живете.
Артур (зло). И тебе не стыдно было диктовать все это молодой наивной девушке? Какие мысли ты ей мог внушить? Или именно это и входило в твои намерения, старый сатир?
Шеф (неожиданно мягко). Можно друг друга не понимать. У нас для этого много причин. Но за что ты меня, малыш, ненавидишь?
Артур (замкнуто). Я тебя не ненавижу. И если бы ты не был моим отцом, я считал бы тебя просто потрясающим типом. Но у меня о тебе другое мнение.
Шеф (мягко). У меня тоже. О нас обоих. Жизнь – вещь трудная. Ты это уже понимаешь, а вот доживешь до моих лет…
Артур. Ну, это еще нескоро.
Шеф. Ошибаешься, совсем близко.
Артур (усмехнувшись). А что значит «Птички гадят повсюду»? То есть всю дорогу, до конца?
Шеф (с едва уловимым цинизмом). А что, плохое название?
Артур (неожиданно, с болью). Нет, отличное. Отличное. Но ты и в самом деле нас так видишь? Конечно, мы не ангелы, но все же, что мы тебе сделали?
Шеф (твердо). Ничего. В этом-то я вас и упрекаю.
Артур (зло). Какое – совпадение! И мы тебя в том же самом упрекаем.
Шеф (не без юмора). В итоге получается, что мы друг друга ни в чем не упрекаем, и все к лучшему в этом лучшем из миров. (Неожиданно кричит.) Ты думаешь, легко жить и при этом оставаться чистеньким? Думаешь, паршивец, легко жить и при этом не убивать?
В этот момент на галерее появляется Труда в длинной, до пят, в высшей степени «непарижской» рубашке. Волосы заплетены на ночь в косички. Одновременно трогательная и смешная. В руках держит огромный револьвер.
Труда (кричит). Руки вверх! Все вы убийцы!
Ошеломленные, все поднимают руки.
Кривой (кричит окаменевшему Дюплесси-Морле). Руки, вам говорят!
Дюплесси-Морле (наконец поднимает руки и визжит). Сумасшедший дом! Что здесь все-таки происходит?
Девочки (в восторге прыскают от смеха). Вы не нервничайте! Это так каждую ночь. Гретхен же сомнамбула. У нас в комнате такое кино каждую ночь!
Труда молча, целясь в присутствующих из револьвера, начинает медленно спускаться по лестнице. Все потихоньку пятятся назад.
Артур (подтрунивая, вполголоса Шефу, отступающему с ним рядом). «Птички гадят повсюду». Глава тридцатая. Молодая норвежка, живущая в доме «за стол», спускается вниз, чтобы всех их вывести на чистую воду. Видишь теперь, к чему приводит плохая литература?
Шеф (бормочет, продолжая отступать). Но где она нашла мою петарду?
Медленно гаснет свет. Все жалким стадом сбились в угол под ужасным невидящим взглядом Труды. Раздается записанный на пленку голос Шефа, который диктует. Полное затемнение.
Голос Шефа. «И вот однажды ночью Ингрид решила убедиться сама. Она знала, что у Мак-Грегора в одном из ящиков стола еще со времен национально-освободительной войны лежал всегда заряженный пистолет. Ингрид завладела им и тихо спустилась в холл замка, как только пробило полночь…».
В кромешной тьме вдалеке бьет двенадцать ударов колокол. Раздается выстрел. Женский крик. Звон разбитого стекла. Крик обезумевшего в ночи павлина. Сцена внезапно освещается. Все стоят на прежних местах с поднятыми вверх руками. Кричит, глядя то на них, то на револьвер у себя в руках, ошеломленная, ничего не понимающая Труда.
Труда. Что я наделала? Что это? Что я наделала?
Шеф (бросается к ней и ловко разоружает). Ничего, моя маленькая! Давайте-ка мне сюда эту штуку. Вы просто разбили вазу.
Дюплесси-Морле (все еще с поднятыми руками, визжит взбешенный). В двух сантиметрах от моей головы! Я в последний раз требую прекратить это безобразие! Хватит!
Мелюзина (раздражена, кричит). Да замолчите вы, Дюплесси-Морле. Только вас и слышно. Разбилась ваза. И вы можете опустить руки.
Труда. Но что я делаю в гостиной в ночной рубашке? (Обезумевшая, прижимает к себе рубашку.) О! Мне стыдно! О! Это совсем непарижская рубашка…
Шеф. Девочка моя! Просто вы сомнамбула. Вы не знали?
Труда (кричит в тоске). Я говорила во сне? Что я сказала?
Шеф (улыбается). Что мы все убийцы.
Труда (обводит всех взглядом, смущенно). О! Это было так невежливо. Простите. (Встревоженно.) Вы уверены, что я не говорила ничего другого?
Шеф. Нет, моя девочка. А что вы еще могли сказать?
Труда (залившись краской). Не знаю. Девочки уже смеялись надо мной и говорили мне, что я разговариваю во сне, они пересказывали мне мои слова. Но я, конечно, никогда такого не говорила. (Смущенно.) Ведь вы их знаете, мсье. Они не злые, нет, но они такие насмешницы.
Девочки (смеются). Не сойти нам с этого места! Не сойти нам с этого места!
Шеф (в раздражении). Что еще?
Девочки. Не сойти нам с этого места, дедушка! Мы с ней спим в одной комнате две недели и уже знаем ее репертуар. Хочешь, мы тебе повторим монологи гретхен. Нам очень хочется! Особенно последние. А ты, папочка, что скажешь?
Арчибальд (неожиданно тоном благородного отца семейства). Ну хватит! Все здесь уже сыты вашими дерзостями. Немедленно отправляйтесь спать! Три часа утра! В такое время детям нечего делать в гостиной. (Подталкивает девочек.) Ступайте! Брысь отсюда! И поживей! Вы меня доведете! Я вас в пансион отдам.
Девочки (отступая). Конечно, тебе этого хотелось бы. Тебе тогда было бы спокойней, что говорить! Две такие невинные и глазастенькие крошки, как мы. Это, конечно, папочка, стеснительно. Правда ведь? А?
Арчибальд (неожиданно выходит из себя, бьет дочерей по лицу). Вот вам! Получайте свое законное! Оплеухи первые, но дать их вам надо было двенадцать лет назад!
Девочки (воют). Убийца! Мамочка, он бьет нас.
Люси (бросается к Арчибальду). Это противно всем нашим принципам! Мы никогда не били детей!
Арчибальд. Плевать мне на принципы! Надо же когда-то начинать! Марш в постель! Немедленно! Ни слова больше!
Шеф. Да что с вами, старина, случилось?
Арчибальд (тащит девочек на галерею). Отец я им или нет?
Шеф. Вы только сегодня об этом догадались?
Девочки (вне себя). Паразит! Жаба! Палач детей! Вы его не знаете! Вы еще не знаете, на что он способен!
Люси (вырывает дочерей из рук Арчибальда). Арчибальд! Я приказываю тебе. Отпусти их! Ты смешон! Ты же всегда как тряпка! Что за странный припадок отцовской строгости?!
Арчибальд. У нас у всех здесь достаточно драматическое положение. У меня особенно. Так могут у меня нервы сдать или нет? Три часа утра. Я считаю, что детям в такое позднее время нечего делать в гостиной. Вы согласны со мной? Они должны спать, как все дети в их возрасте. Вот и все!
Девочки (хихикают у матери за спиной). «Вот и все»! Черта с два! «Я считаю»! Дудки! Ты лучше скажи, папочка, что ты здорово вляпался!
Люси (недоумевая). Но почему?
Девочки (передразнивают). «Но почему?»
Длинная пауза. Все смотрят на Арчибальда, который пытается взять себя в руки.
(Неожиданно успокоившись; друг другу.) Черт побери! Ты как, согласна? А вот ничего больше не скажем. Вы ведь этого хотели? Теперь мы – сама скромность! Вам же хуже будет. И чтобы доказать, какие мы послушные девочки, мы сейчас же пойдем спать. Действительно, уже так поздно! А завтра утром в школу! Завтра сочинение! Спокойной ночи, папочка! Спокойной ночи, мамочка! Спокойной ночи, фрейлейн! Счастливых снов…
Всеобщее оцепенение. Девочки покорно поднимаются по лестнице и исчезают на галерее.
Арчибальд (немного приходя в себя). Понятия не имею, что эти сумасшедшие хотели рассказать. Уверен, что и фрейлейн Труда не знает. Не так ли, фрейлейн?
Труда (внезапно разразившись бурными детскими слезами). О! Мсье Арчибальд! Какая трусость! Я никогда не лгала! Никогда! Я всегда признавала свои ошибки. Всегда! (Рыдая, подходит к Шефу.) Простите меня, мсье. Вы не закончили еще диктовать мне ваш роман. Я очень хотела быть вам полезной. Мне это было очень приятно, потому что я вас очень люблю! Очень. По сравнению с Германией вы здесь все такие шлюхи! (Плачет еще громче.) Лучше мне вернуться домой! Там меня никто ни в чем не упрекнет. Завтра в шесть поезд. Я им уеду.
Роза (подскакивает). Хорошенькое дело! А кто будет заниматься моим ребенком?
Труда (в слезах). Вы.
Роза (встает в ужасе). Вы совсем с ума сошли! Не бросите же вы меня с ребенком на руках. У вас нет никакого чувства ответственности!
Труда (с галереи, с достоинством). Неправда. Есть! Много! Именно поэтому я и должна исчезнуть!
Шеф (кричит). Ради бога! Я обожаю тайны, но когда я сам их сочиняю! (Догоняет Труду на лестнице, обнимает.) Девочка моя, расскажите мне, мне одному, в чем дело?
Труда (отбивается). Ни за что! Особенно вам, мсье.
Шеф. Почему?
Труда (в слезах, окончательно растерявшись). Потому что… Потому что вы мне как отец. Я вас слишком уважаю, мсье.
