Кривой (оборачивается, с достоинством). Это я нарочно такой вежливый. Для политики. (Слушает.)
Арчибальд. Ну, что он отвечает?
Кривой. Не хочет пить.
Арчибальд (жалобно). А есть? Может быть, он есть хочет? Так, маленький перекусончик?
Кривой (у двери). Мсье, а мсье, может быть, мсье есть хотят? На кухне еще осталось немного холодного мяса и сыра, и если мсье позволят?… (Слушает; оборачиваясь.) Нет. Он говорит, что если кто-нибудь двинется из этой комнаты, он швырнет бомбу. И что ультиматум насчет выдачи мсье Арчибальда истекает ровно в три часа.
Дюплесси-Морле (неожиданно визжит). В конце концов, не ночевать же мне здесь! Это сумасшествие! В девять я должен быть у себя в бюро! Западногерманский министр здравоохранения будет на другом конце провода. Важное соглашение в рамках Общего рынка. Речь идет о французской экономике.
Шеф (раздраженно). Дюплесси-Морле, не надувайтесь как индюк! В данный момент больше нет французской экономики. Есть сумасшедший с пластиковой бомбой в руках. В прихожей. И все.
Дюплесси-Морле (вне себя). Ну, хватит! Киносеанс подзатянулся! Никто не может мне помешать позвонить префекту! Через десять минут здесь будет полиция.
Шеф (кричит, насмешливо). И бу-у-ум!
Дюплесси-Морле (снимает трубку со старого телефонного аппарата, крутит ручку). Ну и аппарат! Какая допотопная рухлядь! Алло! Алло!
Мелюзина (подскакивает, вырывает аппарат). С ума сошел! Негодяй! Плевать мне на французскую экономику! Плевать мне на твои деньги! Я не хочу подыхать!
Дюплесси-Морле (борется с ней, кричит в телефонную трубку). Алло! Алло! (Поворачивается к остальным.) Нет гудков.
Арчибальд (мрачно). Ну ясно, он перерезал провод. Тактика прямого действия. В его издательстве выходила книга и на эту тему.
Дюплесси-Морле (взорвавшись, смешно кричит). Но, в конце концов, мы во Франции. В двадцатом веке! В цивилизованной стране! Ведь есть же еще законы, полиция, правительство!
Шеф. Да. Может быть. Но это недостоверно. И потом, все это так далеко отсюда. Мы на пустынном островке, и кругом ночь. Ни на кого, кроме себя, рассчитывать не приходится. Пробил час расплаты, хороший мой. Как вы изволите выражаться.
Гнетущая пауза.
Дюплесси-Морле (поворачивается к Арчибальду, строго). Арчибальд, можно быть трусом – по себе знаю, но не до такой же степени.
Арчибальд (упрямо). И до такой степени тоже можно.
Дюплесси-Морле (поднимается, решительно). Я сам буду с ним говорить! Я один с ним не разговаривал. Он даже не знает, что я здесь.
Кривой (машинально). В непростреливаемый угол.
Дюплесси-Морле (испуганно отскакивает в сторону). О! Простите. (Начинает солидно и сердечно.) Алло, дорогой мсье. Это Дюплесси-Морле. «Дюплесси-Морле. Аспирин и писатель»… Да-да. По-моему, недавно встречались на новоселье у Понтадуров. Они, кажется, и ваши добрые друзья? Друг мой, мы здесь с женой совершенно случайно. Я хочу вам сказать, что совершенно разделяю вашу точку зрения, и если бы дело было только во мне… Как?… Говорите немножко громче. Слышимость не очень хорошая. Алло!.. Да… О том, что случилось с вашей дочерью? Да, знаю. Я всей душой с вами. Но, черт возьми, дорогой мой, не следует преувеличивать. Мы живем в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Вы культурный человек. Мыслитель. Проницательный и отважный… Почему развратник? Почему сволочь? (Неожиданно кричит.) А вы с вашей книжечкой в оранжевой обложке? Все мои дети от первого брака ее прочли. Даже самый маленький, девятилетний, от третьего брака, тоже. Но ведь я же не делаю из этого историй… Как? Я вас не очень хорошо понимаю. Артикулируйте лучше!.. Как?!.. Да как вы смеете со мной так разговаривать?!.. Не знаю, что удерживает меня от того, чтобы набить вам физиономию.
Шеф (тихо). А я, кажется, знаю.
Дюплесси-Морле (отходит от дверей, уязвленный). Совершенно невоспитанный человек! (Взрывается.) Я тоже человек левых убеждений. Да, на свой манер! Я давал деньги всем группировкам. Даже самым маленьким. Даже таким, у которых, кроме программы, напечатанной на ротапринте, генерального секретаря и четырех членов, нет ничего! И ему, когда он начинал, между прочим, тоже давал деньги. Когда он был никому не известным мелким левацким книготорговцем. Он забыл. Я раздавал деньги без счета. Всем. Имею же я право высказаться. Революция – ладно! Конец капитализму – ладно! Но нужно же оставаться воспитанными людьми.
Люси (неожиданно встает со своего места, подходит к двери и начинает нежно, совершенно иным тоном). Джулио. Это Люси… Ну, конечно, я здесь. И ты прекрасно это знаешь… Ты-то не разыгрывай комедию. То, что произошло, ужасно, Джулио. Незачем тебе говорить, что я думаю об Арчибальде. Как?… Да. Конечно, сволочь. Грязная сволочь.
Арчибальд (весь в напряжении, униженно ее подбадривает). Ну! Ну же! Давай! Он это любит!
Люси (у дверей). Нет. Я тебе это говорю не для того, чтобы доставить тебе удовольствие, Джулио. Ты достаточно часто бывал свидетелем того, как он заставлял меня страдать. Поэтому не тебе сомневаться, что я действительно о нем так думаю. Вспомни, сколько раз я в слезах приходила к тебе в лавку и ты обнимал меня успокаивая. Ты говорил мне ласковые и разумные вещи, и я потихоньку успокаивалась… Что?… Я тебя очень любила, Джулио. Я тебя всегда очень любила. Если хочешь знать, ты, может быть, вообще единственный человек, к которому я испытываю чувство нежности.
Арчибальд. Давай. Так. Говоришь, что надо!
Люси (у двери). Что ты сказал?… Не кричи так громко. (Слушает, потом улыбается.) Штерман – это совсем другое. В Штермана я влюблена.
Арчибальд (падая духом). А, черт! Не вызывай его на ревность. Нашла время!
Люси (слушает у двери и отвечает). Джулио, у нас не только душа есть, но и тело. И мы свободны… Кто рогат? Какое старомодное слово. А потом, какие у тебя на меня права, Джулио?… Ну, если уж ты так дорожишь этой буржуазной формулировкой, я не вижу никого, кроме Арчибальда, к кому можно бы было ее применить.
Арчибальд (одобрительно). Хорошо. Очень хорошо!
Люси (продолжает). То, в чем я тебе отказала, Джулио, не имеет отношения к дружбе – будь она самой нежной… Секс – это совсем другое. Мы сами по себе, он сам по себе. Это сильнее нас. Ты издал об этом кучу книг. Уж тебе ли этого не знать, толстяк Джулио? Секс решает за нас, а у нас разве что право совещательного голоса.
Арчибальд. Ты сбиваешься! Ты его обидишь!
Люси (слушает, затем восклицает любезно). Но я испытываю к тебе большую нежность, Джулио! Ты мой единственный настоящий товарищ! (Слушает, отрицательно качает головой, отходит от двери, с неожиданной яростью.) Нет! Ну нет! Больше я не хочу тебя слушать! Ты отвратителен!
Арчибальд. Люси, не отпускай его! Не отпускай! Не прерывай диалог! Он совсем перестанет разговаривать.
Люси (смотрит на него, спокойно). А что я, по-твоему, должна сказать ему? Что я в него влюблена?
Арчибальд. Ну да!
Люси. И если он забудет, что ты сделал с его дочерью, и даст тебе уйти отсюда живым, то я завтра стану его любовницей?
Арчибальд. Ну да. Ну конечно! Скажи ему все, что угодно. Лишь бы он убрался отсюда со своей пушкой. А там посмотрим.
Люси. Сожалею, старик. Я не могу пустить к себе в постель невесть кого.
Арчибальд (вне себя). Какая тебе разница? Штерман или он? Я, я твой муж, согласен, а ты кривляешься. Ложилась же ты спать без разбору, с кем придется, через два года после нашей свадьбы.
Люси. А ты?
Арчибальд. Ну и я, конечно… согласен. Мы ложились в постель от скуки, от нечего делать. Но вот теперь, когда это надо для дела…
Люси (смотрит на него, неожиданно серьезно). А ты знаешь, ведь я вначале тебя любила.
Арчибальд (испугавшись, показывает в сторону двери). Тише! Вдруг он услышит?!
Люси (искренне). Все это свинство между мамой и папой, вечные семейные сцены… Ты знаешь, чего я всей душой хотела? Быть верной женой. Чтобы у меня был муж и дом. Тихий дом. И чтобы шли дни, похожие один на другой. Пусть это даже немножко скучно. Вот о чем я мечтала девочкой.
Арчибальд (пожимает плечами). Все девочки об этом мечтают. Но потом они вырастают.
Люси. Нет, не все девочки, ты мне поверь. Не все, а те, кто способен любить. Между уроками фортепьяно, чтением басен Лафонтена и изучением таблицы умножения у них бывает время научиться любить.
Арчибальд. Вот и создала бы такой дом для своих дочерей.
Люси. Ты так высмеивал мои буржуазные привычки, что мне пришлось приноравливаться к «духу времени». Только я никогда толком не понимала, в чем он заключается, этот самый «дух времени». (Неожиданно подходит к двери и кричит.) Я не люблю тебя, Джулио! Я не могу тебя любить. Я любила Арчибальда, а теперь никого больше не люблю. И никогда больше не полюблю! Никогда! (Рыдая, падает в кресло.)
Шеф, ласковый и несколько смущенный, подходит к ней.
Шеф. Успокойся, малышка. Мы с тобой как-нибудь поговорим. Вдвоем. Об всем, что ты только что сказала.
Арчибальд (забившись в свой угол, неожиданно со слезами в голосе). Во всем я виноват! Всегда! Все зло от меня! А я же человек невероятной чувствительности! Я тоже любил, и я надеялся, что мы вдвоем что-нибудь построим. Но жизнь все поломала, что поделаешь? И эта малышка. Думаешь, я ей зла хотел! Я ведь, лаская ее, испытывал к ней бесконечную нежность. (Плачущим голосом.) А-а, где вам понять? Вы никогда ничего не понимаете. Изо всех цветов вы знаете только белый и черный. А все это не так просто. (Патетически.) Есть от чего пустить себе пулю в лоб!
Шеф (спокойно). Вам для этого даже не нужно себя утруждать. Достаточно выйти в сад прогуляться.
Арчибальд (поднимаясь, с ненавистью). Вы бы все, конечно, хотели увидеть мой бездыханный труп, да? Вы бы, конечно, хотели, чтобы я дал себя застрелить и чтобы все было в порядке, так ведь, грязные буржуа? Будь проклят ваш прогнивший мир! И вы еще удивляетесь, что его хотят взорвать! Порядок! Вам во что бы то ни стало подавай порядок! Любой ценой. Хотя бы ценой бомбежек, как во Вьетнаме!
Шеф. Арчибальд, голубчик мой, у меня такое впечатление, что вы все путаете. Впрочем, похоже, это болезнь века. Итак, определим предмет рассуждения. О чем идет речь?
Дюплесси-Морле (визжит). Речь идет о том, собирается ли этот трус сам отвечать за то, что он натворил, или он погубит нас всех? Я все сказал!
Арчибальд (забившись в глубь комнаты). Отвечать! Отвечать мне! Скажете тоже!
Дюплесси-Морле (констатирует). Сейчас, если мои часы идут точно, без двадцати пяти три.
Мелюзина (неожиданно жестко, ледяным тоном). Они, конечно, точны и безупречны. Как и все, что принадлежит вам. Заводы, автомобили, жена, аспирин, часы. Все безукоризненно отлажено.
Дюплесси-Морле. И я горжусь этим.
Мелюзина. И я была безукоризненна по отношению к вам целых пять лет. Быть может, я вас сейчас удивлю, но ведь я вам даже ни разу не изменила.
Дюплесси-Морле. Почему? Не нахожу в этом ничего удивительного.
Мелюзина. Да потому, что вы представить себе не можете, до чего вы мне осточертели.
Дюплесси-Морле (наивно вскрикивает). Как?! Но ведь мы же каждый вечер где-нибудь бываем.
Мелюзина. Вместе.
Дюплесси-Морле. Мы два раза совершили кругосветное путешествие.
Мелюзина. Вместе.
Дюплесси-Морле. Я дал вам все, чего только может пожелать женщина.
Мелюзина. Все. Но это тоже как кругосветное путешествие. Объехал вокруг. И что дальше?
Дюплесси-Морле (раздражаясь). У вас любимое дело. И то, что вы смогли посвятить себя поиску молодых непризнанных гениев, чьи пьесы не выдерживают больше семи представлений, так это потому, что у вас за спиной всегда был я. Ох уж этот театр! Подумать только, что есть такие театралы, которым все равно что смотреть! Вы с вашими гениями обходитесь мне дороже гошистов.
Мелюзина. Вы мне тоже стоите недешево.
Дюплесси-Морле. Это вы о чем? О ваших подарках к моим дням рождения? Но ведь счета Картье или Эрмес[10]всегда присылают ко мне. Не понимаю, как это я мог вам дорого стоить?
Мелюзина. Я не об этом. Что правда, то правда. Денег, кроме ваших, у меня никогда никаких не было. Я не об этом. Я о натуральной повинности.
Дюплесси-Морле. Что значит «о натуральной повинности»?
Мелюзина. А вы подумайте.
Дюплесси-Морле (после тягостной паузы). Тогда зачем же вы вышли за меня замуж? Ведь после нашей двухнедельной связи в Каннах, во время фестиваля, вы уже были достаточно на сей счет… ммм… так сказать, информированы?
Мелюзина (неожиданно просто). Да затем, что моя мать была консьержкой и я боялась упустить подвернувшийся случай.
Дюплесси-Морле (после паузы). Вы могли бы и не говорить мне этого при всех. Это невоспитанно, дорогая Мелюзина.
Мелюзина. Я пять лет притворялась воспитанной. Нет у меня никакого воспитания. (Добавляет.) И вообще, меня зовут Жанна, а не Мелюзина. Мэр вам это сказал во время бракосочетания.
Дюплесси-Морле (неожиданно просто и почти трогательно). А я думаю, что любил вас. Несмотря на мой, как вы выражаетесь, кошель. Его, между прочим, не так-то уж легко приобрести, но бедным это совершенно невозможно объяснить. (Поворачивается к присутствующим, с жалкой улыбкой, проступающей сквозь его постоянную комичность.) Простите за откровенность, друзья мои. Поверьте, я понимаю, что это неприлично.
Шеф (ласково). Грацциано виноват, Дюплесси-Морле.
Дюплесси-Морле. Почему?
Шеф. Вложил перст в язву.
Дюплесси-Морле. Не понимаю?
Шеф. Он тоже, поверьте. Сексуальная свобода – это одно, а жирный, потасканный Арчибальд, оседлавший шелковистый животик его дочери, – это другое. Вот и все. И вот уже никакая диалектика не в состоянии ему помочь. Аргументы не клеятся. Грацциано почувствовал, что его задело за нутро. И вот он взял автомат – поступок, согласен, абсолютно реакционный. Если все мы начнем говорить друг другу правду, то через пять минут нас также продерет до самого нутра. Идем мы «в ногу со временем» или нет, все равно нутро – оно всегда реакционно. Вот уже больше двадцати тысяч лет.
Мелюзина (с пылом школьницы, визжит). Оригинальность современного борца заключается в умении превращать в tabula rasa[11] свои старые, так называемые священные инстинкты. Ты отстал от жизни.
Шеф. Грацциано тоже. Но только по-другому.
Мелюзина. У него просто временное помрачение рассудка. Грацциано – это сама ясность, сам интеллект. Это один из властителей дум нашего поколения. Это наш Маркузе!
Шеф. Видишь, куда это его завело?
Арчибальд (подходит, обеспокоенно). Дети мои, по-моему, у нас тоже помрачение рассудка. Он подумает, что мы тут что-нибудь замышляем. Нужно возобновить переговоры, папочка.
Шеф (встает, философически). Ну, так в чем дело? Возобновим. Может, перестанем демонстрировать грязное белье, хотя, конечно, влипли мы хорошо.
Дюплесси-Морле (с опозданием оскорбившись). Кошель! Мешок! Получается, что вы вышли за меня замуж, потому что на деньги польстились?…
Шеф (у дверей). Грацциано, вы все еще там? (Оборачивается к присутствующим, с юмором.) Уверяю вас, он все еще там. (В дверь.) Нет, ничего новенького, старик, у меня для вас нет. Просто очень уж нудно всем сидеть здесь взаперти. Я и подумал, что мы могли бы еще немного поболтать, чтобы убить время в ожидании лучшего. Вам ведь там тоже скучно? Как вы там? Как поживает ваша жена? Дети?
Арчибальд (возмущенный бестактностью тестя). Папочка!
Шеф (оборачивается, смущенно). Да, это я неудачно. В светской обходительности я никогда не был силен. (В дверь.) Что вы говорите, дорогой друг?… Угу. (Пересказывает находящимся в комнате.) Его жена поживает хорошо. Слава богу, она ничего не знает. Так-так! И остальные дети тоже хорошо поживают. Но младшая ничего не ест и говорит, что не будет есть, если Арчибальд на ней не женится. (У двери.) Друг мой, а может быть, это выход? А?
Арчибальд. Да-да! Все, что он захочет. Я немедленно разведусь здесь и… женюсь там.
Люси (оскорбленно кричит). Арчибальд! Арчибальд (предельно низок). А тебе будет веселей, если ты останешься вдовой?
Шеф (слушает у двери). Нет, он говорит, что это невозможно. Пока продлится канитель с разводом, ребенок родится незаконнорожденным.
Арчибальд. О боже! Он думает, что он в Палермо?
