Лючия, Лючия

Я оборачиваюсь, посылаю ему воздушный поцелуй и иду к автобусной остановке.

Каждое утро, выходя из автобуса на остановке на углу Тридцать пятой улицы и Пятой авеню, я удивляюсь тому факту, что работаю в лучшем магазине Нью-Йорка. Мне просто в это не верится. Самый мой любимый момент, это когда пассажиры, выходящие на станции метро «Тридцать пятая улица», сливаются с толпой, идущей от автобусной остановки в сторону магазина. Словно громадная волна, мы шествуем вверх по крутому склону улицы, которая внезапно обрывается, открывая нам «Б. Олтман» — огромный магазин, занимающий целый квартал.

Когда в 1906 году магазин открылся, то назывался «Дворец торговли»; это имя подходит ему до сих пор. На Пятой авеню все дома примечательны в архитектурном плане, но этот — какой-то особенный. Грандиозное здание в шесть этажей, в стиле итальянского ренессанса. Шестиметровые потолки и стеклянная витрина в два этажа, украшенная колоннадой из французского известняка. Над каждой витриной сделан полукруглый навес из дымчатого зеленого стекла; с противоположной стороны улицы это выглядит так, словно кто-то мастерски разложил на полочке множество элегантных солнцезащитных очков от Тиффани.

В магазине продаются товары только самого высшего качества. Тщательно отобранные по всему свету, они выставлены в витринах в самом привлекательном для покупателей ракурсе. Так же делает и папа в своей лавке. Всякий раз, когда я захожу в магазин через центральный вход, я испытываю восхищение, за которым следует чувство уверенности в себе. Я смотрю вверх на переливающиеся люстры, вдыхаю аромат лучших в мире духов — с нотами фрезии, мускуса, розы — и верю, что все в моих силах. Начинается мой рабочий день.

Просто удивительно, что каждую вторую пятницу месяца я получаю чек на свое имя — листочек голубой бумаги, на котором напечатано: «Выплатить по предъявлению: мисс Лючия Сартори». В правом нижнем углу стоит печать Р. Прескотта, помощника управляющего, а слева вверху аккуратно подписано: «Бухгалтерия».

До нашего отдела на третьем этаже мне нравится подниматься на эскалаторе, потому что я хочу видеть снова и снова витрины магазина. Каждый месяц их обновляют оформители, славящиеся своими очень реалистичными работами. Прошлой зимой они построили ледяной каток из зеркал, окружили его вечнозелеными деревьями, украшенными хлопьями искусственного снега, и установили фигуры людей, катающихся на коньках парами. Над их головами прикрепили стеклянные звезды, которые раскачивались из стороны в сторону, трепетали, крутились вокруг своей оси, создавая какую-то сказочную атмосферу. Манекены были одеты в строгие сине-белые вязаные свитера. Эта витрина была настолько популярной, что каждая девушка Нью-Йорка, включая меня, купила отцу такой свитер в подарок на Рождество.

Когда бы я ни проходила мимо стеклянной, обтянутой бархатом витрины с панелями из полированного мореного дерева, где выставлено бессчетное количество самых разнообразных сумок, мне кажется, что все они принадлежат недавно приехавшим в город туристам. В этой витрине есть и австралийские броши из горного хрусталя, сделанные по последней моде, и лаковые кожаные перчатки из Испании, и вечерние бисерные сумочки, мерцающие в мягком свете ламп. Куда ни взглянешь, везде сокровища. Боже, спасибо тебе, что существует такая вещь, как продажа в кредит.

Мой путь всегда одинаков. Каждое утро я иду по первому этажу мимо «Домашних принадлежностей для мужчин», «Рубашек на заказ», «Шелков»; потом мимо «Изготовления эстампов» и «Канцелярских принадлежностей» к эскалатору. Поднимаюсь на второй этаж и шагаю мимо «Одежды для новорожденных», «Одежды для детей» к «Одежде для женщин». Потом снова иду к эскалатору и поднимаюсь на третий этаж. Захожу в отдел «Шубы, плащи, пальто». Там я снимаю перчатки, провожу рукой по роскошному норковому или лисьему пальто. Шикарный соболь! Королевский горностай! Нарядный леопард! Девушка могла бы блуждать тут вечно и не устать от всего этого великолепия.

К моменту, когда я открываю двойную дверь с надписью «Пошив женской одежды на заказ», которая ведет в нашу «святая святых» — большую комнату с длинным столом для кройки, чертежной доской, швейными машинами и паровым гладильным прессом, — я готова приступить к делу. Мой начальник и главный модельер одежды, Делмарр (никаких фамилий, так авангардно), наливает себе чашечку кофе из черно-белого видавшего виды термоса в металлической оплетке. Делмарр выглядит так, словно позирует для статьи «Знаменитости города» в журнал «Джеральд». На нем серый твидовый пиджак с черными замшевыми нашивками на локтях и черные шерстяные брюки. «Безупречный внешний вид — половина успеха», — повторяет нам Делмарр. Он высокий, худощавый, и у него такие широкие ступни, что ему пришлось шить свои замшевые мокасины с кисточками на заказ. Делмарру эти мокасины очень нравятся. «Этот сапожник, должно быть, гений. Чтобы сделать такие стильные и удобные туфли, нужно разбираться в искусстве и знать основы проектирования».

У Делмарра открытое лицо с широкими скулами, глубокие ямочки на щеках и волевой подбородок. У него красивое лицо, а в блеске глаз можно увидеть и ум, и мудрость. Делмарр — «любитель все усложнять», как все время твердит моя лучшая подруга Рут. Когда он не занят делом, то проводит время на светских вечеринках, всегда в окружении девушек. Наш начальник — дамский любимчик. В нем удивительным образом сочетается все, что женщины так ценят в мужчинах: он высокий, красивый, неугомонный. Сейчас и всегда его имя будет на страницах модных журналов. Он, кажется, знает всех. Если к нам приходит новая заказчица, он не может успокоиться, пока не выяснит, что, пусть через десятое лицо, но уже знаком с ней. Что же касается вкуса, то он знает, что будет модным, еще до того, как вещи поступят в продажу. Это какое-то особое чутье.

— Привет, малышка, — широко улыбаясь, говорит он. — Что нового в Гринвиче?

Делмарр достает серебряный портсигар из кармана пиджака, вынимает оттуда сигарету и закуривает.

— Хм, первая неделя октября, и яблоки нового урожая уже прибыли.

Он откидывает голову назад и смеется. Никто не умеет смеяться как Делмарр; так, будто смех идет откуда-то изнутри.

— С такими новостями нам бы лучше жить где-нибудь в Огайо. Что дальше? Пора косить сено в Центральном парке?

— Может быть.

— Ага, значит, твой папа провел день, художественно выкладывая яблоки пирамидкой. Иногда мне нравится наблюдать за ним, — искренне говорит Делмарр. — Тут нужен особый дар. Это целое театральное представление. Истинный талант.

— Я же говорила, что он из семьи искусных фермеров. — Из термоса Делмарра я наливаю себе чашечку кофе и возвращаюсь к своему рабочему месту.

Рут Каспиан, моя напарница, выглядывает из-за своего швейного стола:

— Почему в темно-синем? Как будто на похороны собралась. Кто-то умер?

— Никто, насколько мне известно.

— Это платье такое строгое. Ты слишком хороша, чтобы носить строгие платья. От него нужно поскорее избавиться.

— Это подарок.

— Верни его. — Рут берет розовый мелок и аккуратно подправляет линию низа платья, которую она только что нарисовала.

— Не могу. Его подарила мне родственница. Моя будущая свекровь.

— Ой, — гримасничает она, соскальзывает со стула и потягивается.

Рут стройная миниатюрная девушка, около ста пятидесяти пяти сантиметров ростом. Нам обеим по двадцать пять, но ей можно дать намного меньше. Прекрасные кудрявые каштановые волосы словно кружево обрамляют ее лицо. У нее молочной белизны кожа и карие глаза — отличный контраст с ее любимой ярко-красной помадой.

— Понятно. Ты надела его, чтобы поразить миссис Де Мартино. Старую перечницу. Расскажешь потом, как все прошло. Моя будущая свекровь подарила мне зонтик. Может, мне открыть его в комнате и отпугивать им от нее чертей? Она суеверна. Русская.

— Миссис Де Мартино была мила со мной. Мне не на что жаловаться.

— Счастливица. Гольдфарб помогает мне планировать вечер в честь помолвки и настаивает, чтобы мы устроили его в Латинском квартале.

— Может, хотя бы чуточку постараешься сделать радостное лицо?

— Нет, — решительно заявляет Рут, но ее тон веселит меня. — Я слишком практична, чтобы тратиться на показуху, ты ведь знаешь. Я не хочу ехать в Латинский квартал ни со своими родными, ни с семьей Харви. Они будут сидеть там как болваны, не зная, как себя ведут в таких местах, словно их занесло дурным бруклинским ветром.

— Дай им шанс.

— Хорошо, откровенно говоря, я просто не хочу становиться Гольдфарб.

Рут сворачивает свой эскиз трубочкой, протягивает его мне, и я кладу его в корзину позади своего стола. Позже мы покажем все наши эскизы Делмарру, какие-то из них он отберет, чтобы показать нашим заказчицам следующей весной.

— Но ведь ты любишь Харви, — напоминаю ей я.

— Я люблю его. Да, люблю. С четырнадцати лет. Ему тогда было пятнадцать. Мы танцевали в «Морис акрс» в Поконосе, а потом он купил нам по хот-догу. Но мне никогда не нравилась его фамилия. Невероятно, я должна променять Каспиан, фамилию, которая мне так нравится, на… на Гольдфарб!

— Не должна, — говорит Делмарр, бросая бланки заказов в корзину, делает последнюю затяжку и швыряет окурок в окно. — На дворе 1950-й год. Сейчас полно женщин, которые оставляют свою фамилию.

— Да? Их не старыми девами называют? — ворчит Рут.

— Нет, это замужние женщины. Особенно женщины искусства. Актрисы. Знаменитые дамы, которые стали известными прежде, чем вышли замуж.

— Кто? — любопытствует Рут.

— Ты слышала о Лант и Фонтейн?

— Безусловно.

— Они не Лант и Лант, так ведь? — пожимает плечами Делмарр и, взяв корзину, уходит в свой кабинет.

Рут громко говорит, так, чтобы Делмарр слышал:

— Харви ни за что не согласится на Каспиан и Гольдфарб, вот увидишь. Это будет звучать так, будто мы обсуждаем покупки на рыбном рынке на Нижней Ист-Сайд.[9]

— Ты хотя бы поинтересуйся у него. Может, он и не против.

— Маловероятно. И начинать не стоит. Я буду его женой, и хочу взять его фамилию. Давайте больше не будем об этом. Харви все решил еще десять лет назад. Он даже придумал имена нашим будущим детям: сыну — Майкл, в честь его деда Майрона; и дочери — Сьюзан, в честь его бабки Садии.

Я вдруг чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Рут говорит о детях и об именах, которые выбрал для них ее будущий супруг, и вообще чего Харви хочет, чего не хочет. А ведь она — великолепная художница и может нарисовать все, что угодно, у нее превосходный вкус, и она действительно разбирается в том, что делает. Делмарр говорит, что когда-нибудь Рут станет знаменитой на весь мир. И вот все эти разговоры о Харви. Мне становится ясно, что этой мечте не суждено сбыться. Неужели Рут не понимает, о чем она сейчас размышляет?

— Что? Тебе не нравится имя Сьюзан? — поворачивается ко мне Рут.

— Нет, что ты, прекрасное имя.

— Тогда в чем дело? — внимательно смотрит на меня напарница.

Рут отлично понимает, о чем я думаю, но у меня нет ни малейшего желания с ней спорить. Я слишком дорожу нашей дружбой, чтобы навязывать ей свое мнение. Я просто улыбаюсь и говорю:

— Ни в чем.

— Врунишка. — Рут достает черный мелок и начинает делать набросок. — Тебе не на что жаловаться. Де Мартино звучит так же мило, как и Сартори. Тебе повезло.

Я гляжу на свою левую руку, на ней — золотое обручальное кольцо с бриллиантиком в один карат. Полагаю, мне действительно повезло. Я помолвлена с хорошим итальянским парнем, которого знаю с самого детства. Он нравится моим родителям. Даже мои братья не возражают.

— Данте позволил бы тебе сохранить твою фамилию. Он сделает все, о чем бы ты ни попросила. Не знаю, и как у тебя это получается, Лю. Ты до конца своих дней проживешь с человеком, у которого такое доброе сердце. Таких, как он, мало.

— Лючия, Рут, зайдите ко мне, — зовет Делмарр. Мы с Рут переглядываемся. У Делмарра такой строгий тон, а это обычно означает плохие новости.

— Хорошо, что мы сделали не так? — входя в кабинет Делмарра, спрашивает Рут. — Миссис Фиссе не поправился воротник на концертном платье?

— Нет, как раз наоборот. И именно поэтому я пошел к Хильде Крамер и попросил ее сделать вам прибавку к зарплате.

— Прибавку?! — смотрю я на подругу.

— И что она сказала? — невозмутимо интересуется Рут.

Делмарр улыбается:

— Поздравляю. Теперь вы будете получать не сорок шесть семьдесят пять в неделю, а сорок восемь пятьдесят.

— Спасибо! — хлопаю я в ладоши.

— Спасибо, — серьезно говорит Рут.

Она, наверное, еще не до конца осознает случившееся. Это такая великолепная новость.

— Вы, девушки, делаете мою работу здесь приятной. Вы упорно трудитесь, берете дополнительные заказы, если я прошу, помнится, как-то даже трудились в выходные. Вы — опытны, умны и с вами всегда есть о чем поговорить. Я рад, что Хильда Крамер согласилась. Я очень счастлив.

Мы с Рут смотрим друг на друга. Встаем и подходим к Делмарру, чтобы выразить ему нашу благодарность. Мы понимаем, что нам не следует этого делать. Рут знает мои мысли, а я — ее. Но мы не можем сдерживаться и бросаемся обнимать Делмарра. Он отталкивает нас, как любопытных щенков.

— Довольно, малышки. Возвращайтесь к работе. Сартори, пойдем. Нас ждут в примерочной.

Я подхожу к своему столу, надеваю на запястье игольницу, беру швейный мелок и иду с Делмарром в примерочную. Наша любимая модель, Ирен Облонски, русская красавица ста восьмидесяти сантиметров ростом, блондинка с лебединой шеей, длинными ногами и острыми коленками, стоит на маленькой деревянной подставке в нижнем белье. В примерочной три зеркала, и в каждом из них она похожа на розу: тонкий стебель с прекрасным бутоном. У Ирен длинные худые руки и округлые плечи, во рту сигарета. Она откровенно скучает.

Делмарр осторожно вынимает у нее изо рта сигарету и кладет ее в пепельницу.

— Ножницы, — протягивает он руку.

Я вкладываю их в его руку, как делала Кей Фрэнсис в роли медицинской сестры в одной из мелодрам. Делмарр туго оборачивает белую подкладочную ткань вокруг талии Ирен и начинает резать. Он отрезает, я закалываю. Я повторяю каждое его движение, вдоль спины, под мышками, по декольте. Потом мы драпируем красивыми складками юбку. И вот Ирен с ног до головы зашита в подкладочную ткань.

— Юбку надо сделать уже в области колен. Жак Фат тоже предлагает такое платье, юбка, напоминающая хвост русалки, — входя, говорит Рут. — Юбка для того такая узкая, чтобы девушка передвигалась маленькими шажками.

Делмарр одобрительно кивает, и я закалываю юбку так, что это сужение в районе коленей кажется второй шеей на теле Ирен.

— Так, подумаем, каким будет верх платья. Нет, только не открытое, надоело.

Делмарр отрезает несколько кусков ткани, протягивает их мне. Потом берет большой отрез, складывает его гармошкой и делает пышный воротник. Из тех кусков, что мне передал начальник, мы делаем тугой лиф. Я быстро все закрепляю. В этом платье Ирен кажется еще стройнее. Очень смело, если учесть, что Нью-Йорк уже пережил времена зауженных юбок и корсетов. Но почему-то это платье смотрится современно и впечатляюще.

— Готово, — заколов последнюю булавку, отступает назад Делмарр.

— Хм, необычно, — говорит Рут.

Медленно поворачиваясь, Ирен сначала поднимает руки вверх, потом разводит их в стороны. Потом останавливается и рассматривает себя в зеркало.

— Отпад, — пожимает она плечами.

— Давайте сделаем такое платье из атласа. Рубиново-красного цвета. Не вишневого, не гранатового, а рубинового. И к нему широкий пояс: около десяти сантиметров, с простой квадратной пряжкой. Ремень будет ровно по талии, из того же материала, потому что я бы не хотел дробить черным ремнем линию платья. Рубин от макушки до самого пола. Сшейте мне его к пятнице.

— Есть, сэр!

— Элен, Виолетта, — не сводя глаз с Ирен, зовет Делмарр.

Элен Ганнон, наша закройщица, стройная рыжеволосая девушка, с такой точеной фигурой, что и сама могла бы быть моделью, впархивает в комнату. Останавливается при виде платья и заявляет:

— Ха-ха. Да тут воротник размером с Нью-Джерси. Мило, Делмарр. Но разве матушка не учила тебя: чем проще, тем лучше. У этого платья больше слоев, чем у тюльпана лепестков.

— Это называется au courant,[10] — говорит ей Делмарр. — Виолетта, где же ты?

Виолетта Петерс, миниатюрная брюнетка, ответственная за сборку платья, влетает в примерочную.

— Здесь я, здесь, — нервно говорит она.

Виолетта переживает по любому поводу, но ей не нужно беспокоиться за свою работу. Сам Делмарр учил ее, они друзья. Виолетта разглядывает Ирен:

— Трудоемкое платьице.

Делмарр не обращает на нее никакого внимания:

— Ха-ха.

Элен и Виолетта кружат вокруг Ирен, как пчелы, осторожно открепляют подкладочную ткань, раскладывают ее на длинном столе для кройки.

Я иду в комнату, где хранятся ткани, и проверяю наши запасы: высокие рулоны с бархатом, шерстью, шелком, габардином, но единственный найденный мною отрез атласа — цвета кофе с молоком, оставшийся от свадебного платья, которое мы шили для одной гречанки из Квинза (сколько сил на него потратили).

— К чему такая спешка? — возвращаясь на свое рабочее место, спрашиваю я Делмарра.

— Сестры Макгуайр дают новое представление в «Карлайл». И они хотят, чтобы все было как в Париже.

— Сестры Макгуайр! Рут умрет, когда я ей скажу.