Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Знак Бесконечности - Райдо Витич на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

Райдо Витич

 З н а к Б е с к о н е ч н о с т и

‘Я не вернусь’ –– так говорил когда-то и туман, глотал мои слова и превращал их в воду. Я все отдам за продолжение пути, оставлю позади свою беспечную свободу.

Не потерять бы в серебре ее одну, заветную.

Не по себе от этой тихой и чужой зимы, с которой мы на ты. Нам не стерпеть друг друга, и до войны нам не добраться никогда - моя беспечная звезда ведет меня по кругу.

Не потерять бы в серебре ее одну, заветную.

А в облаках застыл луны неверный свет и в нем перемешались города, и я зову ее несмело.

Не потерять бы в серебре ее одну, заветную.

БИ-2

Глава 1

Белое и черное.

Ночь и день.

Добро и зло.

Незыблемые понятия человеческой морали, стоящие монументами законов бытия на разных полюсах, и словно пограничные столбы, делящие поступки, да и саму жизнь на две половины: ту самую светлую и ту самую темную. На одной живет зло, на другой –– добро…

Меня всегда занимал вопрос: чем же тогда в человеческих умах занята середина? Или ее нет вовсе? Тогда к какой грани они относят утро и вечер?

Интересно, как бы в таком случае квалифицировал заурядный обыватель то, что я собираюсь совершить? Ведь добра всегда поровну со злом, и оба весьма относительны и граница меж ними строго субъективна. Наверняка он бы потерялся в определении.

Впрочем, не все ли равно кто и что думает?

Главное –– я знаю, что делаю. И отчитываться ни перед кем из смертных не собираюсь, и их глупые понятия о мироустройстве интересуют меня не больше, чем зрячего книги для слепых.

Я не представляю день без утра и никому другому не советую, а зло и добро в моем понимании две дороги к одной цели –– одна короткая, другая длинная, и лишь в этом разница. Так стоит ли идти длинной, если на ней столько же колдобин и теплого, мягкого мха для отдыха и раздумий, как и на другой? Естественно –– нет. Для меня. Потому что я не человек или не совсем человек.

Я –– ведьма.

Конечно, я могла бы называть себя колдуньей, но, увы, знаю много больше, чем они и сил имею –– не чета, и фокусы показывать не люблю. Скучно и унизительно. И вообще, живу я по законам и черту дозволенного без особой надобности не приступаю.

Волшебница? В совершенстве владеющая законами тьмы? Слишком громко и абсолютно не точно. Как можно чистить конюшню и не запачкаться? Естественно, никак.

Значит я ведьма. Нет, не та старая беззубая карга с клюкой и отвратительной бородавкой на носу, какой рисуют образ посвященной потомки. И хоть стара я неимоверно и клюку имею, но больше пятидесяти лет мне никто не даст, и зубы у меня целы, и бородавки отсутствуют, а взгляд по-прежнему остер и с легкостью зрит грядущие события, как и в давние дни беззаботной юности человечества.

И ведьма –– производное от ‘ведать’, а не ‘вередить’. Вот вам и монументальность человеческих законов. Четкое определение размыть и заменить, а зыбкое облечь в жесткие рамки. Суть меняется и смысл, но многие ли задумываются? Конечно, зачем? Они ведь так заняты более важными делами…Например ловить нас, чтоб сжечь на костре. И неважно, что 99% из обвиненных такие же ведьмы, как я Фея трех ручьев, главное –– служение Богу!

Жаль, мне не дожить до тех времен, когда аутодафе станет нормой –– вот бы я им объяснила суть Бога и Дьявола. Зла бы натворила –– от души и без препятствий. Зато сколько людей бы выжило! Чума бы не скосила бы две трети Европы. СПИД властвовал бы на полвека меньше…

Впрочем, что это я? И сегодня костры вспыхивают, и ряды знатких несут потери, но ни мне, ни любой другой в голову не приходит вмешиваться –– закон для всех един. Случайностей не бывает, а равновесие так зыбко, что чуть качни эмоциями эфир, и пойдет цепная реакция, как волна, увеличиваясь и ширясь к конечной точке. Поэтому и не даем эмоциям волю. Каждая из нас не ведает страха, жалости и временных рамок. Мы слишком много знаем, чтоб бояться, слишком много несем на своих плечах, чтоб жалеть, и слишком далеко видим, чтоб обращать внимание на быстротечное время, придуманное человеком для собственного успокоения.

Ох, уж эти человеческие изобретения! Вон Склодовскую взять –– положит свою жизнь на безликий изотоп и сгорит, ничего не увидев вокруг. Добро творила, великое открытие на благо человечества…Чтоб потом это человечество содрогнулось, узнав о гибели двух японских городов с невинными жертвами. Вот бы они ей спасибо-то сказали! Сама-то хоть ведала, что творила? Нет, благо ей блазнилось –– дутый идол человеческой гордыни. Добро ей виделось в едких вонючих ингредиентах, разъедающих сначала ее органы, а потом и тысячи мало знакомых и с ней, и с ее ‘великим открытием’.

О, эти человеческие желания… и страх, сопровождающий каждую двуногую особь от рожденья до погребенья. Сколько глупостей рождают они? Больше, чем что-либо другое. А сколько бредовых гипотез появляется в попытке заглушить фобии и оправдать собственную слепоту? Все в четкие рамки системы, на полочки ‘объективных’ определений. Спорю на пучок вереска, что останови я с товарками солнце, появилась бы стройная теория о смещении полюсов или что-то в этом роде, но даже и близко ни один из ученых не подошел бы в своих измышлениях к истинной причине случившегося.

И правильно! Зачем давать свитки Мертвого моря ребенку, не умеющему не только читать, но и ходить.

Всему свое время.

Всему.

Сначала встретятся двое, потом у них родится ребенок, который в свое время прикоснется к тайному. Тогда найдется пергамент, чернила и сухой сосуд, а воды надежно укроют его труд от чужих глаз, ровно на тот срок, что надлежит.

Пока не родится человек, наделенный возможностью взять.

Пока не родится человек, способный понять.

Пока не придет время способное оценить.

Пока не придет пора тайному стать явным.

Бусинка к бусинке нанизывает моя внучка на нить, вышивая узор на свадебной тунике.

Год к году, век к веку вьется изгиб земной жизни.

И когда-нибудь бусинки закончатся…

Я ясно вижу грядущий день, как тот узор, что слагает Марина. Он, как тень вчерашнего, еще зыбкий, только оформляющийся силуэт завтра. Рисунок придуман и бусин ровно столько, сколько понадобится на его исполнение. Но если подменить мелкий жемчуг крупным, то он неуловимо изменится, и нить, совсем немного, но станет длинней.

Именно это я и задумала. И пока меня не остановили…

–– Бабушка, тебе не холодно?

Милая девочка, моя кровь. Чистая, еще безгрешная душа. Она не наделена тем, что я. Если и можно назвать ее ведуньей, то с большой натяжкой, но кто сказал, что это плохо? Наоборот –– счастье, которое она не осознает. Она способна удивляться, любить, жалеть. Мир, такой скучный и предсказуемый для меня, для нее арена зрелищ, дарующая острые, незабываемые чувства и ощущения. Она наивна и любознательна, и увлечена им, как любой ребенок новой игрушкой. Она еще не знает, что многие игрушки способны не только ломаться, но и ломать.

–– Что с тобой, бабушка? Почему ты так пристально смотришь в небо?

–– Видишь, звезда. Она еще держится, но уже готова сорваться и кануть в темноту. Если это случится, она увлечет за собой остальных. Именно она, никакая другая …

–– Звезда –– чья-то душа. Если умрет один человек –– не значит, что умрут все. Смерть, как и жизнь, естественна и закономерна. Ты сама говорила…

–– Да. А теперь представь колодезную цепь. Нет одного звена –– она стала короче –– ничего страшного, хоть и неприятно. А если это звено исчезло по середине? Ты больше не достанешь воды, а вода –– это жизнь.

–– Ты говоришь загадками, бабушка.

–– Просто устала. Пойдем?

Я стала сентиментальна –– старею. Значит, мое время заканчивается. Но я еще успею заслонить свою кровь от бед. Она достойна жизни, как и многие другие чистые души.

Пусть глупцы и профаны говорят –– это зло –– мне все равно.

Во только бы не остановили…

Г Л А В А 2

Октябрь радовал теплом. Артур Львович Вайсберг устроился на уютной лавочке в сквере. Место тихое и немноголюдное в эти утренние часы и стратегически приятное –– шикарный обзор, чуть не на все 360 градусов. Что и ценно. Клиент был ему еще неизвестен в деле и потому внушал естественное опасение. КГБ хоть и почило в бозе, но его ‘сынок’ работал не хуже.

Вообще, Артур Львович предпочитал старых проверенных клиентов и новых не брал принципиально, что и спасало его от многих неприятностей и опасностей, но просьбы Васина не обсуждаются. Крут авторитет, но живет по закону и оттого полезен в профессии Вайсберг не меньше холодного сердца, сухих рук и острого глаза.

А обещал ему ‘Вася’, как та золотая рыбка –– три желанья, а это, считай, весь мир. Такое не пропускают и не игнорируют, если с умом дружат. А Вайсберг дружил. Давно и трепетно. И оттого немного тосковал и томился в ожидании –– клиент, как и его заказ, интересовал и настораживал. Что за птица, за которую сам Вася просит? Пингвин, павлин или пичуга? Скорей –– первое. Павлин не тянет, если и нужен авторитету, то все прошло бы в рамках стандартного договора со стандартной оплатой по факту. За пичугу же мог только такой же просить, причем униженно и настырно, суля повышенную ставку и премиальные, которые ни тот, ни другой на деле потянуть бы не смогли, не оставшись без оперенья. Значит, пингвин.

Артур Львович открыл журнал и, закинув ногу на ногу, стал изображать вдумчиво читающего человека, не забывая при этом зорко поглядывать по сторонам.

А вот и птичка.

Высокий, стройный мужчина, лет 30, размеренной походкой шел к скамейке. Длинные светлые волосы, острый взгляд серых глаз, орлиный нос и наряд, тянувший на новенький ‘субару’.

–– Здравствуйте, –– с достоинством сказал мужчина. Сел, аккуратно подтянув брюки на коленях. ‘10.00. Педант’, –– отстраненно отметил Вайсберг и кивнул, не отрываясь от красочной иллюстрации журнала.

–– Доброе утро.

–– Познакомимся?

–– Зачем? –– выказал удивление Вайсберг, посмотрел в серые глаза. Не уютный молодой человек: взгляд далеко не тридцатилетнего повесы-франта. Акцент народов северо-западного региона заграницы. Все это отложилось в памяти мужчины, как нечто неопределенное, но возможно нужное и важное.

–– Из вежливости. Яахве Лойкэ.

–– Норвежец?

–– Скандинав, –– прозвучало это насмешливо и надменно. Вайсберг пожал плечами: хоть негроид. –– Я от Васи.

Наконец-то. Артур Львович вопросительно покосился на мужчину. Тот вытащил из внутреннего кармана пиджака конверт и аккуратно вложил в открытые страницы журнала. Тот захлопнулся, поглотив его, свернулся трубочкой в тонких пальцах Вайсберга. Взгляд мужчины потерял туман безразличия, стал пристальным и внимательным:

–– Слушаю.

–– Меня интересует все: чем дышит, с кем спит,…если спит. Мысли, чувства, характер, возможности. Докладывайте о каждой мелочи. И будьте готовы. Связь…Вам будут звонить каждые три дня. Место и время назначите сами.

–– К чему готовить?

–– К закономерному финалу.

–– Срок?

–– Пока информация.

–– Возможно снятие заказа?

–– Не думаю. Отсрочка, не более. Следите, смотрите, докладывайте. Продумайте варианты. Обсудим и тогда наметим срок. В любом случае на выполнение у вас не больше десяти дней. И еще, –– взгляд мужчины стал холодным и колючим, как пурга в Заполярье. –– Хочу вас предупредить: не вздумайте утаивать информацию, не пытайтесь играть со мной и не надейтесь выйти из дела. Вы лучший в своей профессии, так оправдайте мои ожидания. Не занимайтесь самодеятельностью. Иначе…смерть покажется вам наградой.

–– Как мрачно и страшно, –– натянуто улыбнулся Вайсберг, окинув его не менее холодным взглядом.

–– Хорошо, надеюсь, мы поняли друг друга и эксцессов не будет, –– кивнул Лойкэ, расслабившись. –– Значит, в случае удовлетворительного финала дела, получите десятикратную ставку, лично от меня и …что-нибудь еще? Не стесняйтесь.

–– Да что вы! Это я с виду робкий, –– взгляд мужчины стал жестким. –– Вы читали мои рекомендации, раз обратились ко мне через весьма значимую фигуру. К чему, в таком случае, угрозы и посулы?

–– Вы имеете принципы, потому бываете непредсказуемы. Мне это импонирует, но не может не насторожить.

–– Ребенок? –– скулы Артура Львовича слегка побелели.

–– Нет. Вы правильно отметили –– я знаком с вашими рекомендациями.

–– Тогда недоразумений не возникнет, –– заверил Вайсберг, вставая. –– До свидания.

Минут сорок он плутал по улочкам скорее не из-за опасения, а из-за отработанной годами привычки и, наконец, смело направился по месту работы. Прием начинался в 11.00. В 15.00 он свободен, а еще через две недели –– законный отпуск. Как по заказу. Может быть, именно это его и настораживало?

Вайсберг, лавируя меж людьми, наполняющими больничный коридор, прошел в свой кабинет и, закрывшись на ключ, в первую очередь открыл журнал, достал конверт. В нем лежала фотография молодой особы с усталыми глазами и каштановой копной волос. Снимок был сделан с цветного рисунка весьма талантливого, но, как и все портреты приблизительного в чертах.

–– Не ребенок, говоришь? –– задумчиво протянул он, щуря глаза на курносое, по-детски беззащитное личико, и перевернул фото: предположительно –– Мирович. Меровиг. Мейринг. Возможны варианты. Имя неизвестно. Другие данные: примерно 25-27. Все примерно, а город наш –– точно. Ладно.

Вайсберг сжег конверт с фото, и, открыв окно, чтоб проветрилось, начал переодеваться.

Через пару минут в кабинет стали ломиться –– Наташа, его медсестра, умильная мадам внушительной комплекции и щедрого характера.

–– Артур Львович, миленький, –– заканючила она с порога, вытягивая губы трубочкой. –– Вы не могли бы одну девушку без очереди принять? Очень надо. Ну, пожалуйста. Ой, а что у вас окно-то открыто?

–– Тепло, Наташа, пусть. А что, очередь там большая?

–– Нет, бабулька одна.

––Хорошо, веди свою знакомую, –– снисходительно улыбнулся доктор.

–– Ой, какой вы замечательный, отзывчивый!



Поделиться книгой:

На главную
Назад