Летучие собаки

— Вот видишь. Значит, больше не будем об этом. Обещай мне спрятать шоколадку так, чтобы, кроме тебя, ее никто не нашел. Ни твоя мама, ни брат, ни сестры. И пожалуйста, только в день рождения Хедды достань ее из тайника. Ни одна живая душа не должна знать о плитке. А если до пятого мая вы покинете бункер, придется оставить подарок здесь, понятно? Чтобы в дороге он ненароком не попался кому-нибудь на глаза. Обещаешь?

— Да, обещаю. Лучше всего положить…

— Нет, не говори. Никто, кроме тебя, не должен об этом знать.

Господин Карнау сдержал слово — неважно, украдена шоколадка или нет. Он отворачивается — не хочет видеть, куда я спрячу плитку. Под подушку? Нет. Малыши наверняка заметят, если опять заползут ко мне в кровать. Но тут, под матрацем, место надежное, сюда никто не заглянет. Господин Карнау еще не повернулся. Он мне очень доверяет, а значит, никому не проболтается об одной ужасной вещи, которую сказала сегодня мама.

— Господин Карнау? Здесь есть человек… с таким еще хищным именем… Гепард…

— Ты имеешь в виду господина Гебхарда?

— Да, господин Гебхард приходил вчера вечером сюда, в бункер. И он спросил маму, я очень хорошо слышала, я не подслушивала, как недавно родителей, — на этот раз говорили достаточно громко, и было все понятно, одним словом, господин Гебхард предложил маме всех нас отсюда вывезти, он думал нас спасти, думал немедленно забрать с собой из бункера, мы уехали бы с Красным Крестом, но мама… мама не ответила «да», она сказала, что мы совсем этого не хотим и нам гораздо больше нравится здесь. Но ведь это неправда, мы бы с огромной радостью отсюда уехали.

— Хельга, не надо плакать. Иди сюда. Ты наверняка ослышалась, с какой стати мама будет такое заявлять? Ведь она желает вам только добра.

— Нет, не желает.

— Не говори так, Хельга.

— Мы умрем.

— Да как это тебе в голову взбрело?

— Мы скоро умрем.

— Хельга, прекрати.

— Мама и папа собираются всех нас убить. Мама даже не хотела брать для нас ночные рубашки и прочее. Она даже не рассчитывала, что мы проживем еще одну ночь.

— Она просто растерялась, Хельга, разве она хочет отдать на смерть шестерых любимых детей? Ты и сама в это не веришь.

— Но почему она тогда себя так ведет?

— Ты же видишь, сейчас всем несладко. Но в одном уверяю тебя, Хельга: прежде чем что-нибудь случится, каждый человек здесь обязательно за вас заступится и отдаст свою жизнь.

— Точно?

— Совершенно точно. — Господин Карнау смотрит мне в глаза. И не моргает. Тому, что он говорит, можно верить. Даже если больше никто не вызовется нам помочь, господин Карнау всегда будет рядом. В дверь стучится Хильде:

— Хельга, вы здесь?

Туалет закрыт. Изнутри. Значит, кто-то там сидит. Вот так всегда: когда нужно очень срочно, туалет занят.

— Мама, это ты?

Но никто не отвечает. И стучать бесполезно.

— Долго еще?

Мама по-прежнему молчит. Наверно, ей опять нехорошо. Черт. Где здесь еще уборная? На этом этаже больше нет, но внизу наверняка есть еще одна. Должна быть, не поднимаются же они все время наверх, если им хочется. Мне остается только сойти вниз. Одной. Вообще-то это не разрешается. Но не могу же я, старшая, наделать в штаны! Мама тогда сильно рассердится, ведь ей снова придется стирать. У нас с собой не так много вещей.

На лестнице никого, только слышно, как внизу работают люди, как переговариваются в дальней комнате. Может, туалет сразу под лестницей, там вроде есть какая-то каморка. Спросить не у кого. Неважно. Если никого нет, значит, я никому не помешаю.

И правда туалет. Но воняет омерзительно. А мне уже не вытерпеть, я не могу бежать обратно наверх и ждать перед нашим. Как противно! Срочно пописать. Да тут и не засидишься — такая вонь и грязь. Воздух так насыщен мочой, что нужно задерживать дыхание. Похоже, это мужской туалет.

На кафеле каракули. Нам, детям, никогда не разрешают рисовать на стенах. Ни дома, ни здесь. Вон девочка с улыбкой на лице, очень грубо, всего несколько штрихов. Руки сложены за головой, и за длинными волосами их не видно. Голая. Огромные груди, с большими сосками. Ноги широко расставлены, а между ними черные царапины. Наверное, волосики. Что за люди малюют такие картинки?

Даже нет туалетной бумаги? Есть, последний клочок. Поскорее бы выйти. Какое счастье, снаружи больше не пахнет. Из комнаты по-прежнему доносится голос, только один, хотя человек с кем-то разговаривает. Он видит, как я заглядываю в открытую дверь, и машет рукой, приглашая войти, молча показывает на кресло. А сам продолжает говорить в микрофон. Это телефонная станция: вон коммутатор, куда поспешно вставляются провода.

Разговоры один за другим переключаются. В углу трещит телефонный аппарат. Вдруг сверху поступает неотложный звонок, телефонист срывает наушники и бежит в соседнюю комнату. Передав трубку солдату, подходит ко мне:

— Что, Хельга, заблудилась?

— Нет, но другой туалет был занят.

— Зато благодаря этой случайности ты увидела нашу телефонную станцию.

— Вам нравится столько звонить?

— Да ведь звонят не мне. Но из разговоров я много чего узнаю.

— А можно тоже разок позвонить наверх?

— Сегодня вряд ли получится, слишком много важных переговоров. Завтра должно быть поспокойнее. А с кем ты хочешь поговорить?

— Не знаю.

На пульте раздается треск, телефонист надевает наушники. Смотрит на меня, пожимает плечами и улыбается:

— Ну вот, опять работа.

Русские идут. Топают вниз по лестнице. Мы прячемся в клетке с собаками. Те стоят смирно, им надо нас прикрывать. Мы сидим на корточках, хотим остаться незамеченными. Шерсть Коко царапает мне лицо. Все хорошо пригнулись, русские не увидят? Они уже рядом. Теперь не дышать. Неужели расстреляют? Значит, сейчас умрем? И никто не поможет. Шаги приближаются. Собаки дрожат, но с места не сходят. Какой здесь, в клетке, запах, кажется, животные уже не раз писали на пол, там, где мы теперь сидим. И рука моя тоже мокрая, но это неважно. Если не дышать, то и собачьего помета нельзя унюхать. Вдруг из коридора кто-то кричит:

— Ну-ка выходите!

Русский? Он знает, где мы? Сейчас заберет с собой? Где же мама и папа? Где остальные? Почему так тихо? Только не дышать. Еще секунду. Надеюсь, малыши тоже продержатся без воздуха.

— Живее вылезайте!

Шаги совсем близко. Слышно даже дыхание. Громкое дыхание. Собаки начинают волноваться и переминаются с одной лапы на другую. Человек стоит у самой решетки. Сейчас заметит, что клетка не заперта. Мы попались. Дверца заскрипела. Собаки потихоньку оттесняют нас к стенке. Мы отводим глаза, мы не смотрим на дверцу. Собаки расступаются. И он входит, видны его черные сапоги. Он повторяет:

— Вылезайте. Что еще за фокусы?

Вон его волосы. Это Великан, с такой высоты сразу увидел нас за собаками:

— Нашли где прятаться! В такой жуткой грязи.

Перед нами стоит господин Штумпфекер.

И протягивает руки. Хочет задушить? Говорит:

— Пойдемте, дети, вам здесь не место. Мама обыскалась вас наверху.

Мы так напутаны, что не в силах подняться. У господина Штумпфекера действительно ничего плохого на уме? Раз наше укрытие нашли, нужно выходить. Доктор подгоняет:

— Живо наверх, там хоть руки помоете. Ничего же не стряслось, как вас сюда занесло? Сюда, к собакам, такого и впрямь никто не ожидал…

Господин Штумпфекер кивает головой и странно улыбается. Под левым глазом у него дергается большой шрам. Мы стрелой проносимся мимо и летим вверх по лестнице к маме. Та уже стоит в коридоре. К счастью, отделались от господина Штумпфекера. Мама рада нас видеть:

— Да вы как будто задыхаетесь. Неужели так быстро бежали?

— Нам было страшно и хотелось поскорее к тебе.

— Где вы прятались?

— Внизу в клетке у собак.

— Но ведь одним туда нельзя спускаться.

— Мы только хотели позвонить.

— Позвонить?

— Да, вчера телефонист сказал, что сегодня мы можем позвонить. Но опять ничего не вышло, связь с внешним миром прервана.

— Ну-ка садитесь сюда и давайте хорошенько причешемся. Сейчас пойдем прогуляемся по коридорам. Вместе с папой. Он только проснулся, внизу сегодня всю ночь работали.

— А куда пойдем?

— В другой бункер. На праздник к берлинцам.

— Там будут другие дети?

— Я уверена.

— А что за праздник такой?

— Проща… — мама запнулась на полуслове.

В этот момент папа подходил к двери и все слышал; он говорит:

— Ничего особенного, просто люди в бомбоубежище тоже должны немножко порадоваться.

Папа несет корзинку с подарками. Бомбят теперь прямо над нами. Гулять уже давно не разрешается. Все дрожит. Надеюсь, идти недалеко. Свет в длинном коридоре вдруг начинает мигать. Только бы не отключился, иначе мы затеряемся в этом лабиринте. Но мигание не прекращается. Двигаемся очень медленно, целую вечность. Наконец-то попадаем в другое помещение, где нас встречает медсестра. Видимо, рядом лазарет: кругом врачи в халатах. Все испачканы в крови. Вводят раненых, те еле держатся на ногах. У одного нет ушей, вся голова забинтована. Хайде к маме:

— Почему он так обвязан?

Мама молчит. Люди продолжают стекаться, есть женщины и дети. У них измученный вид. Отступаем на шаг назад, хотим спрятаться за мамой и папой. Хильде даже немножко стыдно: мы так хорошо одеты, словно никакой войны нет. Но оставаться около стенки нельзя, нужно сесть с родителями за стол, прямо посередине. Люди разглядывают нас в упор. Теснятся друг к дружке, глаз не сводят, верно, задумали что-то недоброе. Мама шепчет:

— Они рады нашему приходу.

Сначала папа говорит несколько слов, а потом раздает принесенные с собой вещи. Другие дети получают сласти. Мы с неохотой помогаем дарить подарки. Раньше нам нравилось, но сейчас немножко страшно. Из толпы к столу выступает мальчик. Что ему от нас надо?

Ничего. Мальчик просто хочет спеть вместе с нами. К нему пристегнут аккордеон, так можно играть даже с перевязанной левой рукой. У мальчика не хватает двух передних зубов, и, когда он открывает рот, это видно. С первых же аккордов песню подхватывают, ужасно громко, да тут еще взрывы со всех сторон, даже снизу, хоть это и невозможно, бомбардировке нет конца, грохот просто невыносимый, но люди не останавливаются и упорно продолжают петь; теперь уже вообще ничего не слышно, только рты открываются и закрываются.

Мамин шиньон сполз набок. Рыжий пучок, который закрепляется шпильками. Мама лежит в кровати и не хочет выходить из комнаты. Мы видели ее заплаканные глаза. Хотя до этого она сказала, что мы скоро покинем бункер. Сказала, что мы спасемся на самолете. Что он унесет нас из этого города далеко-далеко, туда, где бои давно окончились. Наверное, господин Карнау очень серьезно с ней поговорил и убедил, что пора, наконец, отсюда выбираться.

Но мама все равно целый день плачет. Нам тоже не радостно. Хильде и Хельмут неожиданно затевают драку. Почему — никто толком не знает. Хельмут толкает сестру, та царапается, Хельмут пытается увернуться от ее ногтей и дает Хильде пинка, но она, воспользовавшись моментом, вцепляется брату в волосы и тянет так сильно, что тот падает. Хельмут продолжает отбиваться, но Хильде уже его оседлала и крепко держит за руки. Брат кричит и норовит плюнуть ей в лицо, но все время промахивается. Шипит через свою зубную пластинку. Тут в дверях появляется мама и кричит:

— Прекратите, прекратите! Как вы можете сейчас ссориться?

Мгновенно наступает тишина. Все замирают. Хильде по-прежнему сидит на Хельмуте, но тот больше не сопротивляется. Оба опускают руки и пялятся на маму. Мы, остальные, тоже глядим во все глаза. Ни звука. Все это время мы наблюдали, как борются Хильде и Хельмут, но теперь видим только маму. И ее красные от слез глаза. Как она крепко держится за дверь. Как дрожит всем телом. И как дышит, как поднимается и опускается под платьем ее грудь. Ни одного слова. Все застыли в оцепенении. И это длится бесконечно долго.

Мы не знаем, как потом получилось, что молчание было прервано. Кто сказал первое слово? Мама? Или Хельмут, который не мог дольше выдержать под тяжестью Хильде? И кто первый сошел с места? Никто ничего не помнит. Брат с сестрой примиряются только вечером. Господин Карнау, заглянув, сразу подмечает, что все опечалены. Сегодня он укладывает нас: мама сказала, у нее нет сил. Карнау стоит перед умывальником и выдавливает пасту каждому на щетку. Недоумевает:

— Да что с вами сегодня?

— Просто мама какая-то странная, хотя мы скоро улетим.

— Улетите? Ну вот, значит, вам не долго осталось сидеть в этом темном подземелье. Значит, вы наконец-то увидите небо. Наверху, я уверен, прекрасная солнечная погода. Может, вы полетите на юг, в горы. И тогда наступит мир, только представьте себе — война окончена.

Хильде говорит:

— В горах мы однажды слышали тирольское пение. А вы так умеете?

— Нет, Хильде, к сожалению, не умею.

— А мы немножко умеем. Люди в горах нам показали.

И Хольде издает смешной звук. Хильде хихикает:

— Разве это переливы, Хольде. Послушай, вот как надо. — Хильде выводит настоящую трель, правда ее хватает только на секунду, но звучит как в Тироле.

— У тебя здорово получается, Хильде, — хвалит сестру господин Карнау. — Покажешь нам?

Все смотрят в зеркало на Хильде, как она ставит губы и как пенящаяся паста течет у нее по подбородку.

— Еще, Хильде, еще.

— Только помедленнее, чтобы ничего не упустить.

Вдруг Хильде визжит: