Летучие собаки

Господин Карнау говорит:

— А теперь проделаем вот что. Следите внимательно!

Коко снова уводят в другую комнату. На этот раз господин Карнау выкрикивает не его имя, а Хольдино, и пес снова тут как тут. Почему так?

Господин Карнау объясняет:

— Коко не понимает слов, а слышит по интонации, когда его зовут.

Еще раз. Теперь господин Карнау изменяет голос. Но пес все равно несется из маминой комнаты к нам, словно команды звучат одинаково. Господин Карнау видит наше сильное удивление:

— Убедились? Для Коко не важно, как и каким голосом зовет его хозяин. Но это не по глупости, наоборот: у собаки превосходный слух, и она узнает мой голос несмотря ни на что. Лучше, чем это бы получилось у человека. Коко нужно просто ласково позвать, и он придет.

Все пробуют по очереди. Господин Карнау показывает, как изменить интонацию, чтобы пес наверняка откликнулся. Чуть заслышав приветливое слово, Коко сразу начинает облизывать наши лица. Мы как раз учимся рычать, скулить и лаять, когда неожиданно возвращается мама. Какое счастье! Малыши бросаются ей навстречу и вмиг опустошают сумку с игрушками и плюшевыми зверями. Хайде крепко прижимает к себе свою любимицу. Но сестра какая-то молчаливая, стоит себе тихонько, лицо все красное. Мама сразу понимает — Хайде больна. И говорит:

— Пойдем со мной, измерим температуру.

Ночью жуткий грохот от бомбежки проникает даже сюда, вниз. Кровати трясутся. Все просыпаются. Малыши тут же в слезы:

— Что это, Хельга?

— Бункер разрушили?

— Нас разнесут на кусочки?

— Нет, здесь не достанут. Ни за что на свете.

Молча лежим в темноте и прислушиваемся. Снаружи бомбят без передышки, один удар за другим, и все ходит ходуном. Кровать, пол и стол. Кажется, гранаты разрываются все ближе и ближе. Встать и зажечь свет никто не решается. Хайде начинает хныкать. Неужели нас некому спасти? Неужели мама так крепко спит? А все остальные где? Работают? Или мы в бункере одни? Бомбят так яростно, что кричать нет смысла. Малыши, не отрываясь, смотрят в потолок.

Наверно, лучше забраться в одну кровать, будет не так страшно. Все сползают вниз, со своими зверюшками и одеялами. Как же тепло вместе, какое сплетение рук и ног! Рукав моей ночнушки насквозь промок от Хольдиных слез.

— Только не бойтесь. Фюрер обязательно разобьет врагов. Поэтому-то на улице и стреляют так громко.

На моей груди неподвижно лежит горячая голова Хайде, и когда все снова засыпают, мы по-прежнему в оцепенении глядим в потолок. А вдруг господин Карнау нас отсюда вызволит? Если уж мама и папа ничего не предпринимают, то он — единственный, кто может помочь.

Утром нас будит папа, его кожа еще хуже, чем обычно. Кажется, он тоже мало спал. Родители уединяются в соседней комнате, хотят поговорить. Но если хорошо прислушаться, все равно понятно, о чем они. Папа спрашивает маму, что она застала дома, когда туда вернулась. Мама вне себя:

— Ты даже себе не представляешь! Все разорено, все до одной комнаты. На коврах слой грязи, их и не видно, затоптаны напрочь. И в этом хаосе найти что-то для детей… Прислуга давно разбежалась, они просто бросили дом, прихватив с собой все, что могли. Теперь там размещается фольксштурм. Сначала они вообще не хотели пускать, парень лет четырнадцати стоял на карауле и тыкал в меня фаустпатроном. Только вообрази, всего четырнадцать лет, и уже солдат. Ребенок, как наша Хельга. Да куда такому гранатомет? Ведь он даже не знает, как с ним обращаться.

Папа на это ничего не говорит. Или говорит так тихо, что не разобрать. Снаружи снова гремят орудия. Малыши играют в коридоре, словно за ночь уже привыкли к грохоту. Только Хайде нельзя со всеми, она лежит в постели, потому что температура еще не спала. Вдруг снова доносится ясный папин голос, он чуть не кричит:

— О чем еще, к черту, заботиться? Ты представляешь, какое настроение там, внизу? Полная безнадега, так долго продолжаться не может. Нервы у фюрера вконец сдали. Ты вообще понимаешь, как мы все от этого страдаем?

Наверху разрывается граната. Папины слова тонут в грохоте. Или он делает паузу, когда очень шумно. Следующее, что я слышу: «Шоколад». Папа как остервенелый ревет: «Шоколад!»

Что бы это значило? В бункере есть шоколад? А нам нельзя плитку? Мы поделим ее справедливо. В коридоре малыши радостно кричат:

— Господин Карнау идет, господин Карнау идет!

Господин Карнау смотрит на меня:

— Что, Хельга, думу думаешь?

— Не знаю. Какое сегодня число?

— Сегодня вторник? Тогда двадцать четвертое апреля.

— Можно вас кое о чем попросить?

— Ну конечно.

— Скоро у Хедды день рождения, пятого мая, но у нас пока ничего для нее нет. Папа только что говорил о шоколаде, плитка шоколада была бы действительно замечательным подарком. Может, вы посмотрите, вдруг где-нибудь найдется?

— Надо хорошенько принюхаться или разок пошарить на кухне.

— Но Хедда ничего не должна узнать, иначе не получится сюрприза.

— Я не пророню ни звука. — Господин Карнау улыбается. Он единственный, кому можно доверять тайны.

— Москиты! — визжит Хедда. Мама испуганно оглядывается.

— Там москиты!

— Москиты? Здесь они нам нестрашны.

— Но мама, сама посмотри, вон они летают, под дверью.

Действительно, в корицоре маленькие черные мушки. Мама успокаивается:

— Ах, ты имеешь в виду вон тех пестрокрылок!

— Да, москитов.

— Это не москиты. Москиты кусаются. А эти не умеют.

— Но их здесь целый рой, жужжат вокруг.

— Они с кухни, Хедда. Пестрокрылки ничего тебе не сделают.

Мама думала, Хедда про самолеты. С облегчением вздохнув, она обращается к остальным:

— Наверно, проголодались? Хотите перекусить?

— Да, немножко.

Хольде спрашивает:

— Мама, а на обед будет земляника?

— Нет, к сожалению, здесь нет земляники. К тому же лето еще не наступило.

— А как было бы замечательно.

— Да, было бы замечательно. Может, попозже, когда снова выберемся отсюда. Но мы и сейчас найдем что-нибудь вкусненькое.

Пока мама готовит на кухне, нам приходится сидеть в комнате. Кажется, здешняя повариха не любит болтающихся под ногами детей. Взрослые встают поздно, и когда мы обедаем, в столовой только убирают после завтрака. «Они работают до поздней ночи, — объясняет мама, — и потом, естественно, спят до обеда». А пока все спят, мы должны вести себя тихо, так же как во время их полуденного, вернее, вечернего сна. С ума сойти! Только иногда нам разрешается спуститься на нижний этаж, если взрослые бодрствуют, а так — нет. Ночью же, когда все на ногах, спим мы.

Голова совершенно не соображает, если ты беспрестанно бегаешь туда-сюда, гонимый страхом. Из-за него наступает всеобщее отупение. Из-за страха ты даже не можешь говорить — говорить длинными предложениями. И так со всеми, не только с нами, детьми: фразы становятся все короче. Часто мама и папа делают только отрывистые замечания. А еще чаще просто спрашивают «Что?» или «Как?», будто не сразу понимают, что один из нас сказал. Будто звуки доходят до их слуха с опозданием. И слова с трудом пробиваются через вязкий воздух. Будто по-настоящему думать и говорить длинными предложениями способен теперь лишь тот, кто до сих пор не догадался, что скоро наступит наш конец.

Все здесь звучит фальшиво. У папы вообще-то совсем не такой голос, и у мамы тоже. Даже когда она улыбается, видно — что-то не так. В бункере появились жуткие типы, и те, кто раньше был совершенно нормальным, теперь ведут себя очень странно. Такое впечатление, словно все здесь обезумели. У одного, к примеру, постоянно дергаются веки, а другой недавно вдруг закричал: «Бункер — источник вечной молодости!»

Остальные тогда здорово испугались. Тут никто не кричит. Постоянно появляются новые люди, спускаются на нижний этаж и потом снова исчезают. То и дело мы видим кого-нибудь из них, большинство смотрят понуро и отмалчиваются. О чем таком страшном они там узнают? Раз в день, если нас просит к себе фюрер, мы тоже идем вниз, где слышим разные любезности и то, что все совсем не так уж скверно. Больше ничего. Ни один не хочет сказать правду, как оно обстоит на самом деле. Рот у фюрера дергается, губы дрожат в течение всего нашего визита. Потом появляется его врач, господин Штумпфекер, и отправляет нас наверх.

Во что бы поиграть? Ложка. Маленькая ложка, представим, что это совочек. А сахар — песок. Нужно раскопать в сахарнице яму. Но она снова и снова затягивается. Песок осыпается. Сползает, нужна другая ложка, чтобы его сдерживать. Вот уже понемногу просвечивает дно. Дно сахарницы. Блестит. Но песчинки опять его закрывают.

— Хедда, убери пальцы.

Вилка. Десертная вилка — это грабли. Разровняем ими сахар. Теперь разрыхлим. Во что бы еще поиграть?

— Почему нам не дают землянику?

— Земляники нет. Что вы заладили одно и то же. Сколько вам объяснять?

— Но в Ланке ты говорила: смотрите, в саду растет земляника. Так почему теперь ее нельзя? Она что, не поспела?

— Пока нет.

— А когда поспеет, нам разрешат выйти из бункера? Мы сами ее наберем.

Мама украдкой плачет. Встает из-за стола и уходит к себе в комнату. Дверь громко хлопает. Но всхлипывания все равно слышны. На секунду воцаряется полная тишина. Мама плачет, ее плач слышен через железную дверь, слышен через толстые стены бункера.

— Обязательно все время расстраивать маму?

— Почему расстраивать, Хельга?

— Ведь она все делает для нас. Штопает дырявую одежду, пришивает пуговицы и каждый день готовит. Откуда она возьмет землянику? Или вы хотите, чтобы маму убили, пока она будет искать наверху ягоды?

Никто этого не хочет. Все молча глядят в пол. Мама по-прежнему плачет у себя. Какое здесь все жалкое! Жалкий сахар. И Сахарница. И ложка, и вилка тоже. Остается только замкнуться в себе. Тут совсем некуда деваться. Стол жалкий и пол. И никуда не убежать. Жалкие комнаты и жалкие лампы. Только ходить из угла в угол. Только замкнуться. Одни собаки по-прежнему веселые. И Коко снует вокруг. Думает, у меня в руке что-нибудь для него вкусненькое. Нам никогда отсюда не выбраться.

Мама выходит из комнаты, у нее красные глаза. Она говорит:

— Вы же не собираетесь весь день так сидеть и молчать?

Хельмут спрашивает:

— Вот бы заглянуть разок в гараж, где наши машины? Когда мы приехали, папа сказал водителю, чтобы тот поставил их в гараж.

— Это слишком далеко, Хельмут, нужно идти через все коридоры. Но ты, пожалуй, спроси господина Швегермана, как там, в гараже, он с удовольствием тебе расскажет. Слышите? Больше не стреляют. А вдруг можно погулять в саду? Хотите, узнаем у охраны, не разрешат ли поиграть на свежем воздухе?

Мы надеваем курточки. Старшие помогают младшим, пока мама разыскивает караульных. А когда возвращается, то сразу говорит:

— Ну как, готовы? Охранник считает, что пока стрелять не будут.

На улице всё совсем по-другому, мы сразу это понимаем. Раньше здесь была лужайка, а теперь глубокая песчаная яма возле вырванного с корнем дерева. Малыши устремляются прямо туда и начинают ложками и вилками ковыряться в песке. За большими корнями можно вполне укрыться от русских и гранат. Хильде теребит меня за рукав:

— Смотри, Хельга, где развалины! Мы же там несколько дней назад проходили.

— Да, и колонны снесли.

— Вон лежат, совсем разбитые.

— А как изрешетили крышу…

— Наверняка скоро обвалится.

Мама тоже видит, сколько уничтожили бомбы. Никто не решается посмотреть на наш дом, даже просто в ту сторону. Здесь кругом спрятались солдаты, которые нас защищают. Неужели эти солдаты и впрямь дети? Или мама преувеличила? Воздух неподвижный. Охранник на вышке обязательно даст знать, если почувствует опасность. Бродим среди обломков и куч мусора. Дорога непроходимая. Хайде, Хедда и Хельмут играют в салки. Какое счастье, хоть немножко подышать. И помахать руками. В тесном бункере размахивать руками не рискнешь. Хольде задирает голову:

— Смотрите, вон самолет в небе.

Хельмут останавливается. Показывает пальцем на облака:

— Точно, скоро закружит над нами. Мама, почему мы не улетим отсюда на самолете?

Здесь, под землей, господин Карнау единственный из взрослых, кто не сошел сума. Другие, правда, тоже к нам добры, но ведут себя как-то чудно. Такое чувство, будто только господин Карнау ничего не скрывает. Вот и о своих тайных шоколадных поисках сразу делится со мной:

— Хельга, можно тебя на секундочку?

Ведет меня в детскую. Что он хочет сказать?

Война закончилась? Или что-то случилось? С мамой или с папой? Но если бы так, он бы волновался. Закрывает дверь и вытаскивает из кармана шоколадку.

— Вот здорово! Где вы ее достали?

— Это большой секрет. Потому как, между нами говоря, если заметят, что в потайных запасах не хватает этой плитки, поднимется невообразимый шум.

— Вы украли?

— Стоит ли вдаваться в подробности, когда речь идет о подарке ко дню рождения Хедды?

— Нет, наверное…