Всадник на вороном коне

Я воевал и не хочу, чтобы и тебе досталась эта тяжелая доля. Но верю, что, если придется, ты смело пойдешь, в бой, будешь сражаться честно, не щадя врага, не боясь отдать за Родину жизнь.

Скоро настанет день присяги. Я хочу, чтобы, произнося торжественную клятву, ты вспомнил свой дом, свою мать и меня, твоего отца, бывшего солдата, чтобы вспомнил своих друзей, школьных учителей, родной город, нашу улицу. Тогда слова присяги наполнятся для тебя конкретным смыслом. Я верю, что ты будешь хорошим солдатом. Жму руку. Твой отец».

Отец писал, как воин воину. Если бы Юра поехал на побывку к родственникам, отец, наверно, написал бы, что обнимает и целует. А тут: «Жму руку. Твой отец».

Он, Юрий, сейчас единственный, кто представляет Козырьковых в армии. Нет, их семья не из военных. У всех штатские профессии, но всем привелось служить в армии, защищать Родину. Отец в Отечественную был офицером-пехотинцем. Взводом, а потом ротой командовал. Дед еще в гражданскую воевал. В Отечественную партизаном был, фашисты схватили его, повесили. Младший брат отца — танкист. Сгорел в своей машине. Старшая сестра отца санинструктором была. Вынесла из-под огня раненого командира. В последний момент, когда за укрытие заползала, сама ранена была. В один госпиталь попали. У командира обе ноги ампутировали — гангрена началась. Папина сестра ухаживала за ним, влюбилась. После госпиталя поженились, теперь у них двое детей. Мама в школе еще училась, в старших классах, в госпиталь ходила, стихи читала бойцам, письма за них писала. Вот и получается — штатские все близкие, и все с армией слиты…

Время — вещь необычайно короткая. Так хотелось еще раз прочитать письмо, но перерыв закончился, и сержант приказал строиться.

Юра вложил письмо в конверт.

— Дома все ладно? — спросил сержант.

— Все хорошо, товарищ сержант.

Перед обедом, в казарме, Юра опять достал письмо отца. Успокоенный, внутренне окрепший, он пошел к выходу — была команда на построение. У двери услыхал, как сержант Ромкин распекает кого-то за пыльные сапоги. Глянул на свои — и у него сапоги заметно посерели. Повернулся, побежал в бытовую комнату, схватил щетку, надраил сапоги до блеска. Из казармы вылетел пулей. И все-таки опоздал — рота уже построилась.

Капитан Малиновский взглянул на Юру, как на диковинку.

Юра вытянулся, выкрикнул «раааз…» и смятенно замолк.

— Конечно, я разрешу стать в строй, — сказал капитан. — Но разве вы не знаете, что в строй опаздывать нельзя?

Юра опустил взгляд на сапоги. Капитан тоже посмотрел на них и, видно, ничего значительного не усмотрев, продолжал:

— Разве вам не говорили, что строй — святое место, что строй надо уважать? Вся рота могла быть в строю, но вся рота не в строю потому, что нет в строю вас, понимаете?..

Хоть капитан и задавал вопрос за вопросом, он не спрашивал, а внушал: тому-то вас учили, то-то вы сами должны были сообразить, а то-то вы не изволили усвоить. Именно язвительное «изволили» угадывалось в скрипучем голосе капитана.

Губы у Юры подрагивали, и он до боли закусил верхнюю — в кончике носа отдалось.

«Не психовать, не психовать, — мысленно уговаривал себя Юра и мысленно же говорил капитану: — Ну и накажите!»

Капитан не наказал.

Юра занял свое место в строю и услышал шепот Прохора. Тот будто самому себе с возмущением говорил:

— Безобразие. Рота торопится, и из-за нее влетает хорошему человеку…

Юра не обиделся. Пожалел, что нельзя обернуться и ткнуть кулаком в поджарый живот этого пересмешника.

9

Пришлось-таки Максиму и в зверинце побывать, и на мотогонках по круговой стене, что возле базара, и даже в кукольном театре. Не сказал бы, что не интересно было. Наоборот, интересно, особенно в зверинце. Особенно там, где звери вроде бы на свободе: в вольере для зебр и оленей, на искусственном пруду, где водоплавающие птицы. Беззаботно играли, попрошайничали, гримасничали в клетках обезьяны, будто не в плену. Что значит — не люди. И не львы, не тигры. Как могли люди от них, несвободолюбивых, произойти?..

А тетя Катя неутомимо придумывала и предлагала новые «мероприятия». Чаще всего такие, какие располагали к покою.

— Он же мальчик, — терпеливо объяснял ей дядя Лева. — Не все ему лежать-отдыхать, не все гулять с тобою. Надо ему и самому побыть, своими делами заняться…

Тетя Катя иронично прищурилась, откинула голову:

— В футбол сыграть?

— И в футбол, — подтвердил дядя Лева.

— Так все футболисты из нашего дома в пионерских лагерях культурно отдыхают, оздоровляются. Или у бабушек гостят, — победно заявила тетя и выдвинула свое: — Давайте на детский курорт поедем. Там золотой пляж…

— Сегодня не выйдет: в часть иду. Могу племянника с собой взять.

— Ага! — обрадовался Максим.

— Никаких «ага», — перебила тетя. — Сказала: сегодня — море!

— Так тебе же нельзя на солнце! — встревожился дядя.

— Ничего, рискну, — решительно заявила тетя и вышла на балкон.

Слышно было, как она позвала Ирину и спросила, не собирается ли та на море? Ирина собиралась. С минуты на минуту ждала подругу, чтобы с ней отправиться на пляж.

— Взяли бы Максима, а? — Тетя боялась отказа и задабривала молодую соседку. — Тебя он станет слушаться…

Ирина долго не отвечала, видно, колебалась.

— Ладно, берем ваше чадо ненаглядное.

Максим поднялся с дивана и пошел за плавками. В конце концов, море есть море. Даже если идешь на него под конвоем.

…Автобусом доехали до улицы Ленина. По теневой стороне пошли к парку. Пересекли его и оказались у причала — отсюда катера ходили на дальний городской пляж.

И в автобусе, и на улице — всюду Ира и ее подруга Лена опекали Максима, будто он малыш-несмышленыш: глаз с него не спускали, норовили за ручку вести. Максим снисходительно уступал им, когда они просили не отдаляться от них, но за руку вести не позволил.

— Что я — дошкольник?

— Разве ты совсем взрослый? — удивилась Ира. — Тогда давай под руку.

— И под руку не хочу, — смутился Максим.

— Не приглянулась я тебе? Может, Елена приглянется?

Максим сердито отвел глаза.

— Ладно, — смилостивилась Ирина. — Шагай самостоятельно, только не потеряйся…

Ирина отвернулась, словно решила больше не замечать Максима. А Лена, хоть и не хватала за руки и ни слова не говорила, все же не выпускала Максима из поля зрения. Да это ничего — пусть присматривает. Лена молчит, идет неторопливо, держится очень прямо — высокая, она из-за этого кажется еще выше. Волосы у нее светлые, а глаза серые, даже темно-серые, может быть, потому, что очень густы длинные ресницы.

Ирина тоже красивая. Шею выгибает, как цирковая лошадка. И волосы ее, «конский хвост» на затылке, колышутся тяжело и красиво. Вот только чересчур насмешливая.

Подошел катер. Купили билеты, по узкому и короткому трапу поднялись на борт. И хоть небольшое суденышко, а все ж морское, все ж плавает, и оборудование на нем, как на настоящем судне. Только поменьше.

Девушки под тент спрятались. Максим на носу, возле самого борта устроился. Правда, на виду у девушек — так они потребовали.

Катер на быстром ходу мягко покачивался. Навстречу бежали пологие зеленые и гладкие волны. Далеко впереди они были голубыми, но по мере приближения отчего-то зеленели. А под носом катера вскипали белые усы. И почти все на катере белое. Словно это белая морская птица. И слышно, как постукивает ее сильное сердце. И в ушах отдается гудение легкого ветра: будто слушаешь морскую звучащую раковину.

Максим выпрямился, положил руку на металлический прут, что шел по тонкому бортику. Не держался, а именно положил. Как бывалый моряк, как капитан, что стоит одиноко и думает о своем, пока вахту несут помощники.

Берег был справа. Берег — это узкая прибойная полоса. Потом что-то коричневое, тоже узкое, не поймешь отсюда — что именно. Подальше — сизые камни. А еще дальше — перемежается рыжее с зеленым: то трава, то высохшая на солнце глина — на огромнейшем, залитом солнцем пустыре. Над пустырем низко стлался ветер, теплый, нагревшийся на камнях и глине, как на печи. Он медленно тек, и в его струях причудливо текли очертания горных отрогов.

Сам того не заметив, Максим забыл, что он морской капитан, что его ждут на таинственных островах. Он всматривался в берег, и воображение уносило его в иные времена.

От берега пустырь не резко, но заметно глазу поднимается. Сначала ровно поднимается, а потом, метрах в трехстах, выгибается, вздувается цепью пологих холмов. На самом массивном и высоком стоит памятник — белый, плоский, как лезвие меча, расширяющегося к концу. Максим слыхал, что этот памятник воздвигнут точно на том рубеже, которого во время войны достигли десантники. Они высадились на берегу, под огнем, бросились на сизые камни, на глинистый берег. Вполне возможно, что рыжие проплешины между зелеными лоскутами травы остались с тех дней, когда здесь рвались снаряды и мины, выворачивали землю бомбы. Фашисты изо всех сил старались остановить морскую пехоту, уничтожить, разнести в клочья. Но десантники спрыгивали с катеров в холодную зимнюю воду и бежали к берегу, занимали в строю места тех, кто погиб…

Убитые похоронены здесь, на клочке земли, на котором происходили большие бои и совершались большие подвиги.

За первым рядом холмов тянется второй. Там, выделяясь на синеватом размытом горячим ветром горном фоне, хорошо видны братская могила и памятник павшим — тесная группа десантников на гранитном постаменте. Так они шли в атаку: плечо в плечо, бесстрашно, стремительно, неудержимо… И среди них шел самый молодой морской пехотинец — Максим Синев. С автоматом, в каске, в черном бушлате, в черных брюках-клеш, заправленных в грубые солдатские сапоги. Шел, готовый вынести любые лишения, готовый умереть и не способный отступить.

Берег вдается в море. Катер огибает его, с трех сторон показывая знаменитый пустырь и памятники на нем. И с трех сторон видится Максиму смертельный бой, грозное движение десантников и смелые действия того морского пехотинца пионера Максима Синева-Катер повернул к железным мосткам, на которых толпились пестро одетые курортники-«дикари». Пассажиры подняли гвалт, и Максим не расслышал слов Иры, но по взмаху поднятой руки понял: иди сюда, будем высаживаться. Вяло протискивался он к трапу, не понимая, как можно суетиться, когда ты в таком месте и когда в ушах стоит грохот боя, а перед глазами — мужественные фигуры десантников.

— Укачало тебя? — заботливо спросила Ира, невольно щекоча губами ухо.

Максим мотнул головой: дескать, ничуть.

На мостках — толкотня. Раскаленные тела отдыхающих липнут со всех сторон — сразу не продерешься.

Сойдя с мостков, люди бросаются вправо и влево, чуть не наступая на любителей позагорать.

Возле пивных ларьков, возле ящиков с мороженым и лотков с пирожками — очереди. В глазах рябит от разноцветных купальников и плавок, шапочек, панамок и сомбреро, очков и зонтиков.

В душном зное смешались сухие запахи камней и дерева и влажный запах моря.

И яркое праздничное настроение вдруг охватило Максима. Только что бились тут десантники, только что они победили и теперь идут дальше, у самых холмов идут спокойные и усталые, хорошо поработавшие люди. Идут и говорят: мы победили, мы смели врага с этой земли, купайтесь, грейтесь на солнце — никто вас не тронет, никто не посмеет тронуть. Мы бодрствуем, мы в строю…

Солнце светило в лицо, солнце смотрело в глаза, обдавало многоцветным жаром, сильное, веселое, летнее солнце.

Пот высыпал на Максимкином носу. Голову пекло, и Максим не противился, когда Ира надела на него новенькую матерчатую кепочку — белую, в голубую полоску.

— Рубашку пока не снимай — сгоришь на солнце, — сказала Ира, быстро и ловко обходя лежащих.

Метров сто прошли, пока отыскали подходящее местечко около воды — не очень людное, на чистых мелких камешках. Девушки растянулись на ярких мохнатых полотенцах. Максим пошел к воде.

— Не спеши купаться! — предупредила Ира. — Остынь!

Максим кивнул и осторожно поставил ногу на толстый слой водорослей, лежавших между морем и берегом, — на ту самую коричневую полосу, что была видна с катера. Сколько же надо было прибойным волнам набросать водорослей, чтобы образовалась эта длинная и пухлая подушка! Поверху она слежалась, а внизу была влажной и рыхлой. Чтобы попасть в море, надо пройти по этой пружинистой подушке. Она кажется ненадежной — боязно: вдруг провалишься в сырую скользкую массу, в которой наверняка водятся всякие мелкие морские твари, студенистые и холодные.

Вода смывала темно-зеленые лохмотья по краю, прибивала к ним щепки, окурки, огрызки яблок. В воде, близко к поверхности, лежали плоские пыльные камни, а между камнями метались крошечные рыбешки.

Максим ступил на камни, на которых когда-то, военной зимой, оскальзались подошвы крепких сапог морских пехотинцев. Он вглядывался в воду — никаких следов боя, ни гильзы, ни куска железа. А ведь много оружия было тут утеряно! Все собрано, унесено. Может, в глубине что-то и осталось, но то, что осталось, уже не угрожает людям…

Он повел ногами, стирая с камней ил, взбил неприятную муть. Перебарывая отвращение, вылавливал и выбрасывал на берег мусор. Муть быстро осела, образовался клочок моря совершенно чистый — плавай, ищи пропитание, но рыбки не оценили Максимовой работы, держались на грязном.

«Дуры набитые», — подумал Максим.

Рыбешки не обратили внимания на его слова — кучей спешили к каждому окурку, к каждому огрызку, бросались врассыпную и вновь собирались вместе…

— Максим, я же сказала — не спеши, — полусонно протянула Ира.

Он повернулся к берегу, вскинул руки, будто в них был автомат.

— Ду-ду… ду… ду-ду-ду…

Короткие очереди полоснули по берегу.

— Тьюф, тьюф… Вжью!

Эти пули заставляли врагов прижиматься к земле, визжали, рикошетом отлетая от камней…

— Ду-ду-ду!

Максим выбежал на берег, лег на камни, высматривая врагов, чтобы попусту не тратить драгоценные патроны…

Опасность миновала — враг бежал. Максим приподнялся, сел. Рука нащупала круглый плоский голыш. Еще миг — и голыш полетел в воду по крутой дуге. Дуга следующего была ниже, третьего еще ниже. Четвертый голыш заскакал по воде.

— Максим, — рассудительно заговорила Лена, — а если попадешь в кого-нибудь?

Он отошел в сторонку, выбрал камень, похожий на пестик, и другой, большой, гладкий. Раскалывал серые, черные, белые, коричневые, пестрые, в крапинку, и полосатые камешки, разглядывал изломы.

— Максим, отлетит осколок, глаз поранит, — с укором произнесла Ира. — Иди полежи возле нас, скоро купаться пойдем.

Это «скоро» растянулось настолько, что у Максима от лежания все мышцы затекли — он вертелся и вздыхал. И девушки вздыхали: вот, мол, неугомонный. Наконец они поднялись, пошли к воде. Осторожно и зябко входили в море, будто оно северное какое-нибудь. Максим сделал шаг-другой и бросился в воду.

Максим плавал, окуная лицо в воду, смело брал медуз в руки, а девушки, натыкаясь на круглые водянистые тела, взвизгивали, будто обжигались. Не успел наплаваться, как девушки выгнали из воды.

Они разлеглись загорать, а он кружил поодаль, оглядывая камни, выискивая замысловатые, необычные, и нашел небольшой голыш с дыркой. Посмотрел на солнце — сквозная!

Девушки заинтересовались.

— Так это «куриный бог»! — воскликнула Ира.

— Почему? — спросил Максим.

— Кто его знает, — пожала Ира плечами. — Говорят, на счастье попадается. Мне ни разу не удалось найти. Ты везучий, береги его.

Максим протянул «куриного бога» Ире.

— Спасибо, ты великодушный мужчина.

А «великодушный мужчина» очень быстро набрал пяток «куриных богов». И потерял интерес к ним: сами в руки лезут, что за поиск!

Максима влекло подальше от моря, за серую россыпь камней, где рыжая глина перемежалась с зеленой, обожженной солнцем травой. Да куда там! Девушки говорили, дремали, оглядывали купальные костюмы и халатики соседок, но умудрялись одновременно следить и за Максимом. Они словно нарочно не позволяли ему делать то, что он хочет, и заставляли делать то, что он не хочет. Когда, разомлевший от жары, он задремывал, они расталкивали его и заставляли лезть в ставшее отчего-то прохладным море. Когда он привыкал к воде, с удовольствием плескался в ней, они вытаскивали его на берег. Когда он удалялся на десяток метров, они приказывали вернуться и лечь.