Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, чего ты?.. — протянул Жора.
— Признание товарищей — великая вещь, — с улыбкой в голосе проговорил высокий и пожал Жоре руку.
Максиму голос показался удивительно знакомым? Кто же он, этот великан?.. А-а, так это же комдив полковник Велих!
Комдив между тем всмотрелся в ребят и узнал Максима:
— Это ты, Синев? Добрый вечер! Как тебе у нас?
Максим не сразу нашелся, что сказать, но Прохор, который держался с полковником свободнее и непринужденнее всех, вступил в разговор:
— Хорошо ему у нас! И нам с ним — соответственно…
После коротенькой заминки Прохор представился:
— Рядовой Бембин.
За ним другие представились, бросив руки по швам, вскинув подбородки: пусть видит комдив, какие бравые солдаты эти новички!
— Могу я, товарищи сослуживцы, вместе с вами поразмяться?
Полковник склонился над гирей, опустив на чугунную дугу большую руку, задумался, собираясь с силами, резко выпрямился. Гиря вскинулась над ним. Потом он несколько раз выжал ее, покидал, перехватывая то одной, то другой рукой. Силен и ловок полковник!
Комдив аккуратно поставил гирю, шумно выдохнул:
— Занимайтесь, а я еще побегаю…
— Чей-нибудь рекорд побить хотите? — спросил Бембин.
— Куда мне, — засмеялся комдив. — Понимаете, двигаюсь мало — все в кабинете или в машине… Конфигурация… гм… изменилась, центр тяжести сместился: живот вперед, плечи назад! Не годится так командиру. Как вы думаете?
— Не годится, — вежливо согласились солдаты.
— Вот и бегаю, в форму вхожу. Для нас, солдат, это первое дело — форма… Хочешь не хочешь — бегай!
Комдив шагнул было к дорожке, но тут же остановился — Бембин заговорил:
— Все-таки мы слишком напираем на то, что у древнеримских легионеров в чести было. Нам же не придется пешком идти в дальние провинции, не придется тащить на себе тяжелое вооружение!
— Не придется, — согласился комдив. — У нас техника, сами знаете, — наиновейшая. И в достатке ее — чтобы мы пешком не ходили и оружие и боеприпасы не таскали на себе. Однако напряжения в современном бою такие, что не снились ни древнеримским легионерам, ни былинным русским богатырям. Незакаленный, нетренированный человек не выдюжит. Так что физподготовка и шагистика не только для стройности фигуры необходимы…
И побежал по дорожке, рослый и могучий.
А Юра засмеялся.
— Чего ты? — удивился Костя.
— Знали бы вы… Наш сержант, видели, как ходит?
— Ну, видели. Ну и что? — нетерпеливо спросил Костя.
— Он ходит — плечи назад, как у комдива. А комдив, оказывается, не рад этому…
Комдив отмерял круг за кругом: пропадал в темноте, выныривал из нее, пробегал по ближнему повороту. И забывалось то, чего нельзя забывать — он на войне был! Он скоро генералом станет, а спрашивает с себя, как солдат…
Все младшие братья на свете завидуют своим старшим братьям, потому что все мальчишки на свете хотят быть старше, чем они есть. И Максим всегда завидовал своему старшему брату Володе. И никогда не завидовал так сильно, как сегодня. Окажись он сегодня на месте Володи, выбрал бы только одно — армию. И в это теплое и тихое утро поднялся бы вместе с солдатами, вместе с ними сделал бы зарядку, позавтракал и шагал бы на занятия.
Максим стоял под деревьями и смотрел, как рота, в которой служит Юра Козырьков, возвращается из столовой. Сейчас солдатам разрешат сделать перекур, а потом построят снова и…
Произошло неожиданное. Рота остановилась перед казармой. С крыльца сошел командир роты капитан Малиновский и недовольно сказал что-то. Максим слышал строгий и резкий голос, но не мог разобрать слов. Потом солдат растянули в цепочку вокруг казармы, и они пошли в стороны от нее, наклоняясь и что-то поднимая с земли. Что они там растеряли, что собирают?
Скоро Максим понял, в чем дело, но не поверил себе: солдаты поднимали бумажки, щепки, обломки камней и складывали в кучки. Да разве это солдатская обязанность?
Он пораньше выбрался из дому, чтобы вместе с друзьями начать новый солдатский день — и на тебе!
Он слышал, что в армии в наказание дают наряды — мыть полы или еще что там. Так то отдельным солдатам, когда они провинятся! Не могли же целую роту наказать! Наряд целой роте — это невозможно… Невозможно, а вот же — убирает рота мусор!
Охваченный недоумением и огорчением, Максим пошел к скамейке в тени, сел, отвернулся.
Тут его и обнаружил Юра Козырьков, когда уборка закончилась и объявили перекур.
Здороваясь, Максим встал и внимательно посмотрел на Юру — тот был совершенно спокоен. А Жора Белей, который накануне вечером невозмутимо отнесся к тому, что хотят побить его рекорд, мрачно прошел мимо. Рядом с ним, что-то горячо втолковывая, шел Костя Журихин. Он тоже не заметил Максима.
— А за что вас всех? — осторожно спросил Максим: слово «наказали» не слетало с языка.
Юра и так понял, мотнул головой:
— Нет, не наказали нас. Выговор, правда, был от командира роты, за то что намусорено вокруг казармы. Ну и приказ: убрать и впредь не сорить…
— Так, выходит…
— Ничего не выходит… Кто за нас тут порядок наводить станет? Чужой дядя?
— Но вы же не уборщицы! Вы солдаты!
— Жора Белей то же самое сержанту говорил. На том заводе, где Жора до армии работал, пьянчуг и прогульщиков из слесарей и токарей в уборщики переводили. Ему и обидно стало…
— А вам?
— Да и мне, — признался Юра. — Сначала.
— Значит, сначала неохота было?
Максим вспомнил, как нудно было убирать класс после уроков. Староста и дежурные заставляют, а пацаны стараются увернуться. Лазят между партами одни девчонки, а пацаны, которых все-таки задержат в классе, увиливают, волынят…
— Приказ есть приказ, — сказал Юра. Наверно, он чьи-то слова повторял. — В армии так: не умеешь — научат, не хочешь — заставят. Все правильно.
Максим видел: Юра согласен с этими услышанными от кого-то из старших словами.
Да, в солдатской службе есть и такое, чему не очень-то обрадуешься, но иначе нельзя. И это надо понимать, если хочешь быть хорошим солдатом.
Приказали строиться. Если бы Максим сейчас оказался в строю и если бы роту снова послали убирать мусор, он не стал стыдиться. Пришлось бы — один всю территорию полка убрал…
8
Сержант Ромкин многого достиг — по его команде ребята вертелись на месте из стороны в сторону, вертелись быстро и четко, упруго вертелись, не теряя равновесия и не цепляясь сапогами за землю. Все это поначалу было: и равновесие теряли, и землю ногами загребали, но через все это сержант Ромкин провел молодых солдат, провел решительно, настойчиво, уверенно. Теперь и на сто восемьдесят градусов, то есть кругом, ребята поворачивались, будто были вставлены в прочные и устойчивые приборы на шариках-подшипниках. Поворачивались лихо и картинно, строго по уставу — не придерешься. Некоторые из ребят выполняли приказы с артистическим блеском. Почти как сержант Ромкин. Если бы положить на ноты команды, поданные сержантом Ромкиным!
Раскатистое «кру», выразительная пауза, а затем мягко и изящно выстреленное «гом», в котором вместо «о» едва-едва слышится этакое форсистое «ё». Впрочем, в подобной передаче красота команды сержанта Ромкина утрачивается почти полностью. Жаль!
Когда ребята «дозрели», пришел черед другому действию — движению, точнее, движению шагом, а еще точнее — движению в строю.
Не простое это дело, как мы порой думаем. Даже ходьба вообще. Иной до седых волос доживет, так и не научившись ходить как полагается. Он кое-как передвигается, убежденный, что врубает в землю свой след. Поставь его в строй — окажется, что он элементарно не владеет собственными ногами…
Сержант Ромкин вывел ребят на плац с той же деловитой торжественностью, с какой молодых космонавтов выводят на стартовую площадку космодрома.
Построил отделение в одну шеренгу и приказал:
— Строевым шагом — марш!
Миг недвижности и тишины, как перед великим событием. Затем шеренга колыхнулась, выгнулась, ощетинилась нестройно выброшенными руками и двинулась вперед. Так двинулась бы гусеница, если бы она вздумала двигаться боком.
— Отделение, стой!.. И это движение в строю? — трагически тихо сказал сержант и шагнул к Косте, остановился перед ним. — Стараться, рядовой Журихин, надо разумно. Вы и теперь напружинились, будто вас судорога схватила!
Прохор Бембин тихо пискнул — похоже, хотел рассмеяться и подавил смех.
— А рядовой Бембин, — повысил сержант голос, — под ноги смотрит, чего-то ищет на асфальте… Не оправдывайтесь, рядовой Бембин!
Прохор открыл и закрыл рот. Ромкин внимательно посмотрел на солдата, подождал — действительно ли замолк? — и перевел взгляд на Жору Белея.
У того в глазах ни радости, ни печали — полнейшее спокойствие: мол, мне все равно.
— Что вы так плечи опустили? — поинтересовался Ромкин. — Тяжело их вам нести? Подтянитесь — легче станет… Старайтесь, старайтесь — все равно ведь придется освоить все, что положено! Так вот!
Жора повел плечами.
— Так вот, — удовлетворенно повторил Ромкин — и к Юре: — А вы, рядовой Козырьков, раскачиваетесь в строю…
— Как — раскачиваюсь? — удивился Юра: за ним это раньше не замечалось, а теперь он считал, что шагал если не элегантно, то, во всяком случае, правильно. — Как это — раскачиваюсь?
— Как маятник, — пояснил сержант.
При других обстоятельствах солдаты встретили бы этот ответ одобрительным смехом — они ценили чувство юмора.
— Вы, как тот повар, — задумчиво произнес сержант и после паузы уточнил: — Как незадачливый повар, который в отдельности хорошо очистит картошку, нашинкует капусту и все остальное, а собрать борщ из всего этого… не соберет…
Сержант коротко вздохнул, будто рычажок переключил, заговорил в обычной своей строгой и суховатой манере:
— Пока стоите или в одиночку шагаете, вы еще похожи на солдат. А вместе… Тронетесь шеренгой — расхлябанность демонстрируете. Забываете все, чему обучены. Никакой красоты. А красота — в единообразии, четкости… Будем учиться!
Это «будем учиться» прозвучало не как обещание, а как предупреждение: себя не жалеть, на время не оглядываться, пока не выучимся.
Юре казалось, что надо бы небольшой перерыв сделать, собраться с силами, он подумал, что сержант зря так проявляет свою командирскую волю. Однако никто теперь не смог бы что-либо изменить — это Юра ощутил с тоскливым сознанием собственного бессилия.
Сержант Ромкин раз за разом возвращал ребят к краю площадки. Он заметил: солдаты явно устали. Он верил: его воля сильнее их усталости. И требовал: идти легко и внушительно! идти экономно и мощно!
И они пошли легко и внушительно, экономно и мощно.
Пошел и Юра, откровенно пораженный тем, что проделал Ромкин.
— На сегодня хватит. Перерыв!
«На сегодня хватит». Значит, еще не все! Да бог с ним. Главное — перерыв! Ребята повалились на траву возле плаца. Они обессилели настолько, что заядлые курильщики не закурили, а говоруны не заговорили.
Сержант остался на ногах, как напоказ:
— Не поверите, но когда пойдете всерьез, то усталость отступит, сапоги полегчают вдвое. Обмундирование мягче шелка покажется. Тогда услышите: идет отделение, и все вокруг звучит в одном ритме с его шагом. И все, кто поблизости, свой шаг приноравливают к шагу отделения…
— Да вы поэт, товарищ сержант! — восхитился Прохор.
— Я — командир отделения, а что в нашем деле есть поэзия, то это факт, — ответил сержант без улыбки.
От плаца до казармы — рукой подать. Но отсюда ее видно плохо — деревья мешают. Наступил час, когда приносят письма. Никто из новичков еще не получал весточек из дому — родные не успели ответить, вернее, ответные письма не успели прибыть в часть. Но со дня на день должны прибыть, и молодые солдаты следят за почтой с нетерпеливой надеждой, при каждой возможности подходят к столу дневального: вдруг недосмотрел, а письмо уже лежит, ждет. Так вот, наступил час, когда приносят письма, и все сто солдат, отдыхая на траве, ищут прогалинку между стволами, высматривают — не появился ли письмоносец? Он не заставил ждать, скорым шагом, который присущ всем, кто спешит доставить весть, направился к казарме, скрылся в ней.
Ребята дружно обратили взоры к Ромкину.
— Идите вы, рядовой Бембин, — распорядился сержант.
К казарме Прохор мчался, а обратно развалочкой шел — ему письма не было.
— Чего плетешься? — крикнул Костя.
— Зачем нехорошо поступаешь? — обиделся Сусян.
— Поторапливайтесь! — сержант даже рукой взмахнул.
Прохор затрусил, пряча руку за спиной. Приблизившись, остановился, наигранно тяжело перевел дух.
— Устраивать коллективный танец? — поинтересовался Костя.
— А как же, — ответил Бембин.
Пляс был бурным и коротким. Прохор царским жестом вручил письма — всего три на отделение, одно — Юре Козырькову.
Юра отошел под дерево, сел, разорвал конверт по краю, достал письмо, узнал крупный разборчивый почерк отца и круглые буковки, выведенные материнской рукой в самом конце письма. Мама целовала тысячу раз, просила беречь себя, уговаривала почаще писать — хоть открыточку в два-три слова, но почаще.
«Здравствуй, дорогой сын! — писал отец. — Спасибо, что телеграфировал: сообщил адрес, дал знать, что прибыл на место и все в порядке, жив-здоров. Мы тут надеемся, что все это ты подтвердишь письмом. У нас все хорошо. Мы скучаем по тебе, хотя понимаем — служба есть служба. Ты, конечно, уже военный человек, но жизнь твоя лишь начинается, все у тебя впереди. У тебя может оказаться любая профессия, но есть профессия, обязательная для всех, дело, которым обязаны владеть и музыканты, и учителя, и строители, и все другие. Это военная профессия. Каждый из нас обязан быть воином, настоящим, на нынешнем уровне.
Помни, мой сын, нельзя служить Родине вполсилы. Ей надо отдать всего себя. Желаю тебе стать грамотным и надежным защитником Родины, от всего отцовского сердца желаю.
Поделиться книгой: