Игромания Bet

И еще босс ЦСКА рядом. Словно для того, чтобы мы не могли ни о чем с Киа договариваться. Чтобы все было под его контролем. И вдруг Киа, подмигивая, протягивает мне бумаги. И глядя на них, я понимаю, что это то, о чем я боюсь мечтать… «Мы только что составили это с господином Мухачовым», — зловеще улыбнулся Гинер. «Это контракт — до осени получаешь бонус — миллион», — подбодрил возникший на месте Журабиа Юрок.

Я изящно вывел свою аристократическую фамилию — Тертулин. И как только я дернул обрамляющий вензель вокруг автографа, меня тряхануло по вискам.

Фрагмент 18. Возвращение на шпилевую землю.

Совершенно реальный Мухачов, а не тот, что прикидывался хозяином «Коринтианса», — так вот, настоящий Мухачов включил свет (чуть глаза не прожег) и подставил лестницу.

— Я тут бросил пакет с салфетками. Сотри гель. И вышел…

Тумана в голове никакого. Абсолютная ясность и четкость! Не было ощущения, что все приснилось, потому что я не спал, был с открытыми глазами — свет сразу ударил по ним. За один и пять — я их не закрывал, пока играл в финале Кубка УЕФА. Прислушался к своим ощущениям. Прислушался и услышал, что меня зовет Мухачов. Нетерпеливо и громко. Я двинул на первый этаж.

Юрок раскачивался в кресле-качалке и читал огромную книжку, в которой было не меньше полутора тысяч страниц. Он оторвал глаза и с удивлением, даже с вызовом сказал, что за воротами меня давно ждет такси. И снова уткнулся в книгу.

— А расписка?

— Да вы же мне дали.

И даже не протянул руку, не проводил до двери. Я не стал заморачиваться по поводу странной перемены в поведении Юрка. Главное — пакет у меня. Еще раз заглянул в него, чтобы убедиться, что Мухачов не подсунул куклу, пока я штормил на «Жозе Алваладе».

Теперь начинается новая жизнь. Жизнь победителя! Я сел в такси, как в самолет… Личный самолет. Ковер-самолет. И подо мной полетели покоренные города и империи.

Фрагмент 19.

С паршивого комментария

хоть долларов сто.

В «Вертеп» на финал не пошел. Чтобы не сорваться и не наделать левых ставок. Я раскидал деньги через знакомых по разным конторам, и когда Вагнер не забил, тут же всем заслал sms с просьбой поставить в перерыве на победу ЦСКА в основное время. Сам рванул в «Вертеп» и засадил штукарь. За десять. Приличный коэф выкатили. Волнения — никакого. Хотя в общей сложности на кону двадцатка. Уже из пачки Мухачова.

Я не остался в «Вертепе», хотя, кажется, Ванечка и Клипа обиделись. Они сооружали какой-то дикий «экспресс» еще в понедельник. Я отказался. И они чуть ли не Пряникова запустили в дело. Вот тут уж повод обижаться мне. Впрочем, ладно… Запустили и запустили.

Дома я почти не радовался. Ничего неожиданного. Думбадзе орал, как женщины в сериалах. Чтобы поинтереснее стало смотреть, я позвонил Клипе и предложил сотку на оставшиеся тридцать минут, что Думбадзе выдаст больше трех благодарностей. Клипа принял.

Думбадзе — безнадежный. Он еще тридцать лет будет комментировать и все равно не запомнит фамилии игроков, не научится разбираться в игре. Когда он ведет репортаж, «Вертеп» бесится. Но я нашел, как примирить его со шпилевым народом. Думбадзе боится иметь собственное мнение, поэтому для него важно опереться на абстрактные авторитеты.

Он не скажет, что сборная России х…и пинала. Вдруг из Кремля позвонят его начальству. Думбадзе вместо этого скажет: по мнению экспертов, сборная выступила неудачно. И вроде бы он сам ни при чем. Страус грузинский! Поэтому в репортажах Думбадзе стаями появляются мифические эксперты, аналитики, обозреватели, наблюдатели и специалисты.

Я открыл эту особенность и начал предлагать всем ставки. Например, больше четырех с половиной экспертов-аналитиков-обозревателей-наблюдателей за матч. Три раза выиграл. Пришлось повышать «тотал». Потом решили играть парами. Я беру экспертов и наблюдателей, а, скажем, Клипа — аналитиков и обозревателей. И чьих будет больше… Вот здесь действительно непредсказуемо. По неуловимому душевному расположению Думбадзе бросается за прикрытием то к одним, то к другим. Вдруг наблюдатели оказываются у него в немилости на целый месяц. Потом амнистия, и уже аналитики теряют его расположение. Но ведь без них тоже долго не протянешь! Глядишь, и они снова влияют на умы сограждан.

Вот я и просчитал… ЦСКА побеждает. Вся страна смотрит. Значит, у Думбадзе отличный шанс к нужным высокопоставленным людям подлизаться. Клипа в охваченном азартом «Вертепе» этого скумекать не мог. Поэтому наивно принял ставку.

Думбадзе наверняка летел с ЦСКА в чартере — вот готовая благодарность ближе к концу репортажа. После окончания игры поблагодарит руководство, тренерский штаб и игроков ЦСКА за праздник, который они подарили людям. Это два. Третья — благодарность Мутко. Не знаю за что. Но Думбадзе обязательно придумает. Надо же как-то нового хозяина РФС пиарить. А четвертая благодарность… Ну, должен же быть какой-то риск!..

Думбадзе долго тянул и вывалил все уже после третьего гола. В результате я эффектно «доехал». Четвертая благодарность была настолько очевидной, что я расстроился из-за своей недогадливости. Напоследок Думбадзе поблагодарил свой же канал и начальников за организацию трансляции. Благодарность зрителям за внимание и за то, что смотрели матч, не считается.

Сотка, поднятая на Думбадзе, была по-настоящему шпилевой и здорово растрясла настроение. Мухачов своим полтинником и «MAGICom» вернул меня к жизни. К нормальной профессиональной тотализаторной жизни. Клипа орал что-то в трубку про то, что у них доехал «экспресс» из пяти позиций. Предлагал спрыснуть это дело. Но я знал, что должен быть в другом месте.

Фрагмент 20. Доезд до Пушки.

Мой «купер» мчался по ночной Москве и вместе с другими посвященными энергично перебибикивался. Пусть все просыпаются! Я не мог тускло провести вечер в «Вертепе» — мне нужны люди! Много людей!! Пусть и незнакомых, но радостных и счастливых. Кажется, я переломил бездарное течение своей жизни и сейчас начнутся победы. Я включил музыку и орал в открытое окно.

Менты тоже радовались и посмеивались. Поэтому без штрафов и остановок докатил до МХАТа. Бросил машину у входа в «Джонку». К Пушке съезжались. Все-все. Сразу купил пива. Себе и каким-то парням.

Студентам. У студентов никогда нет денег. Студенты вроде невезучих шпилеров. Ха-ха. Меня сносило куда-то вместе со всеми. Пушкину повязали конский шарфик. Предприимчивые девушки вывели лошадей, чтобы подзаработать, — народ ведь хочет покататься в такую ночь…

Я катался. Меня целовали девушки. У меня был шарф. У меня были деньги. В карманах немного, но в общем и целом они имелись. Теперь имелись. Теперь все будет по-другому. Я постоянно повторял эту фразу. И все соглашались. У всех все будет по-другому. Всем хорошо. Мухачов — гений! Это он все придумал. Главное — не снимать шапочку, нашпигованную проводками. И тогда все останется на своих местах… Пушкин, шарфик, кони, студенты, пиво, запруженная Тверская и девушка в очках, стирающая кровь с моей губы платочком, на котором изображен утенок с добрыми-добрыми глазами.

Девушка — отличница, учится на юрфаке. Она коснулась меня. Подзарядила чем-то хорошим, и теперь все будет прекрасно после ее прикосновения. Точно-точно.

Фрагмент 21. Пустота с журавликом.

Проснулся в ванне. Холодной и неудобной. И откуда-то капало. Покоя не было. Вместо покоя было пусто. И больно. Лицо болело. Я вышел из сортира и оказался в прихожей. А из прихожей в большую комнату. Огромная комната. Без обоев, с рисунками на стенах. Что-то абстрактное и жизнерадостное. Нарисовано большими мазками. Просто цветные пятна. Не шедевр, но с хорошим настроением. Настроение — главное.

Картонный журавлик свисал на толстой красной нитке с потолка. За что цеплялся — непонятно. И тоже раскрашенный. Журавлик парил в тумане и нехотя разворачивался через левое крыло. Это потому, что я зашел в комнату и по ней двинулся воздушный поток — вот журавлика и закрутило. Лучик солнца совсем чуть-чуть бил через крышу дома напротив и окончательно рассеивался, сталкиваясь с журавликом.

Кажется, утро. Потому что все еще спят. Всех — много. Человек пятнадцать. Вперемешку свалились. Или свалены. Кто-то уже, наверное, того… Мало дышит. Дым вроде светового фильтра. Как на дискотеке. Здесь вчера веселились. И сегодня тоже. Им все время весело. Я наклонился и перевернул пару тел. Заглянул в лица тем, кто валялся на спине. Не узнал. Все чужие. Постоял немного. Хотел покричать: «Кубок наш!» Но потом решил не будить. Хотя они бы и не проснулись. Тогда еще глупее — чего орать, если все равно никто не услышит?

Просто вышел из квартиры. Спустился по лестнице и оказался в переулке. Справа в арке суетилось уличное движение, и я пошел туда. И выбрался на Тверскую. То есть я спал в Грохольском, рядом с Пушкой. И рядом с машиной. Я купил жвачку и билет в театр. На «Ревизора». Жвачку в двойном экземпляре засунул в рот, а билет выкинул в окно. Опустил сиденье до упора и еще поспал. Недолго. Проснулся, открыл дверь и блеванул. Снова пошла кровь из разбитой губы.

И новый день не принес мне счастья…

Фрагмент 22. Чтиво без налива.

Клипа купил книжку. Невозможно дурацкую. Раньше в аэропортах только газеты продавали, а сейчас и книжки, и альбомы, и путеводители. Культурная революция в помойке, блин! «Истинная Россия». Борзовато названо! И фамилия с выеб…м — Фоминго. Вроде как Фомин, но Фомин не простой — в валенках и тельнике, а Фомин из-за границы. Иван Фоминго. За один и семь — псевдоним.

Клипа из-за него ни грамма в самолете не выпил, хотя в duty free купил два флакона вискаря. Да что там вискарь… На стюардесс не реагировал!

Он напрочь забыл и про то, что я ему должен. Задолбал в такси, чтобы я немедленно отдал ему проспоренный штукарь, а я сказал, что сниму с карточки в аэропорту и отдам девятьсот. Я на Думбадзе сотку выиграл. Когда в пятницу обмывал свою победу в Кубке УЕФА, то начал базарить из-за Вагнера… Из-за отъезда негрилы в «Коринтианс». Сказал, что с одним Оличем «конюшня» не потянет, зря Кирю в «Москву» отдавали и все такое.

Клипа спьяну заартачился и сказал — ни фига, Гинер нипочем Вагнера не отпустит, потому что Вагнер сильный, чертила. А я захотел Клипу проучить и предложил замазать на тысячу долларов, что об отъезде Вагнера объявят через пять дней. Максимум пять! Новый контракт подписан, и он не станет здесь сидеть. Я-то ведь знал!

Замазали. Клипа потом еще долго ругал Вагнера и выдал целый список одинаров, которые тот ему запорол.

— «Зениту» прошлой осенью на девяносто четвертой минуте никому на фиг не нужный третий мяч забил и погубил мне роскошный «низ» за два двадцать пять. С «Осером» в Москве опять ставил «низ». По холодной погодке-то. Пусть всего за рупь и шесть ставил, но такой «дармовой» ставка смотрелась, что не поставить невозможно было. «Конюшня» как раз тогда жутко прошлась по «низам» в УЕФА. А эта ох…ая рожа в конце забивает. Ведешь 2:0 — нормальный счет для первой игры. Ну засуши игру, в оборонке посиди, зачем лезть-то? Нет, сука, все испортил. А с «Челсями» в Москве я ставил на ничью за треху, так он пеналь не забил. Было бы 1:1. «Челси» бы и не дернулись во втором тайме. Идеальный «доезд». «Кони» тут же убили бы игру, как приличные люди. Ты понимаешь? Вот сучонок бразильский! Он мне все ставки засирает. Все! Чертяка с косичками.

— Так чего ты сейчас на него спорил? Пусть катится в Бразилию.

— Пусть, — согласился Клипа.

— Ну хочешь, отменим ставку, — пожалел я Клипу.

— Ни фига, — упорствовал помутневший от пива и мороженого Клипа, — слово надо держать. Мое слово мужское.

— Но если спор не в кайф.

— Хочу!! — упрямился Клипа. — Хочу, потому что прав. Никуда он не уйдет. В Бразилию — не уйдет. В Европу — не уйдет. Я должен наконец что-то выиграть на Вагнере.

И ведь выиграл! Но я же сам за Вагнера подписывал контракт! Все было реально. И вот получается, «MAGIC», сука, наврал. У Юрка сбой в программе — остальное-то сбылось. Или, может, Гинер все купил? Передумал? Разорвал подписанный контракт?

Не знаю, что там стряслось, но в газетах ни слова про отъезд Вагнера. А если бы он подписал контракт, то об этом ко вторнику уже все бы настрочили. Мы специально и «Спорт-экспресс», и «Советский спорт» в такси прошерстили. Ни намека. А я на всякий случай еще и «Футбол-хоккей» в Шереметьеве купил. И там ничего. Вот Клипа и вцепился — отдавай бабки. Я хотел отдать, но Клипа купил книжку, уперся в нее и про долг забыл. Забыл — сам виноват. Зачитался, придурок… Еще и цитировал вслух.

Суть теории Фоминго в том, что Россия — страна, в которой никогда не было официальной власти, а были исключительно криминальные группировки. Крестные отцы — духовенство, святые — это смотрящие, князья — авторитеты, а дьяки — шестерки. Слабая видимая власть, конечно, существовала, но реально на процессы в стране не влияла. А впоследствии историю фальсифицировали. Теневых лидеров сделали официальными людьми, а тех, кто принимал иностранцев в Кремле и издавал законы, либо вообще забыли, либо принизили их значимость.

Так, например, страной в шестнадцатом веке управлял царь Федор Басманов. Но вор в законе Ивашка Грозный не только объединил столичные криминальные группировки, но также захотел подмять под себя регионалов. В результате, когда царь подписывал с Казанью мирное соглашение, Ивашка устроил поножовщину на банкете и порешил татарских паханов и братков.

Правда, некоторые авторитеты, наоборот, не желали оставаться с темной репутацией. Батый понял, что его погонялово звучит жестковато, поэтому убил мелкого вырождающегося аристократа Александра Невского, находившегося у новгородских авторитетов за ссученного. Убил и взял его имя. И вообще авторитетские кликухи вроде Всеволод Большое Гнездо и Иван Калита постепенно выходили из моды. Вместо этого принято было брать гордые никнеймы вроде Дмитрия Донского.

Большое внимание Фоминго уделил истории киллерства на Руси. Этот институт был уважаемым и востребованным. Первое упоминание о заказном убийстве находится в «Песне о вещем Олеге». Фоминго предположил, что не гробовая змея, а специальная мини-стрела с пуховой оправой, начиненная ядом, вывела из строя неугодного князя. Потом пострадали Борис и Глеб — молодые авторитеты, за которых проголосовала сходка. А еще она обязала Святополка Окаянного отдать Борису и Глебу общак. Но тот промотался и, не желая выглядеть падлой в глазах братвы, нанял киллеров, убил братьев, а потом сказал, что как раз перед этим рассчитался с ними. А убийство повесил на придорожную банду-отрицаловку.

Основой финансово-хозяйственной деятельности группировок был рэкет. Историки позже придумали более благовидное название для этого рода деятельности. Оброк звучит приятнее на слух. А десятина так вообще — благородно и возвышенно.

С династией Романовых, по мнению Фоминго, началось давление на подлинных хозяев жизни, власть потихоньку переходила к активизировавшимся аристократам. Это прозападное влияние. Петр Первый попытался примирить бандитский мир с миром официальным и стать полноценным императором — над всеми. Его сестра — хозяйка московской малины Сонька — держалась прежних порядков и вместе с большой вооруженной бригадой пыталась устроить переворот.

Ее ошибка в том, что жила прежними древнерусскими понятиями и поэтому назначила Петру стрелку, которую потом историки назвали стрелецким бунтом, запутавшись в терминологии. На стрелку молодой авторитет не собирался. Он накрыл врагов до нее — по хатам. Но порешив тех, кто звал его на стрелку, и захватив официальную власть, Петр понял, что в изоляции от Запада долго не протянешь, а по понятиям западные люди якшаться не станут.

Для того, чтобы разрушить прежние порядки, Петр создает мощнейшую питерскую криминальную группировку, собрав по стране всех отморозков и беспредельщиков. Попутно Петр вывозит в Европу через Менщикова общак и отмывает в местных банках. Прежде всего в голландских. Увлечение флотом — просто красивая ширма для осуществления финансовых махинаций в этом регионе. Попутно Петр борется со старыми воровскими понятиями и прикрывает многие монастырские малины, упраздняет должность главного крестного отца — патриарха.

С эпохи Петра исконная русская воровская жизнь потихоньку уходит в подполье. Она по-прежнему имеет влияние на общественную жизнь, но уже не контролирует ее. Да и сами авторитеты, воры в законе и простые шестерки все больше тяготеют к государственной службе. Их дети порывают с традициями блатной жизни, что создает духовный раскол в обществе. Этим и объясняет Фоминго русскую революцию. Из воровского мира ушли, а прежние понты остались. От отцов, дедов и прадедов. Так, оказывается, Ленин был дальним отпрыском крупного казанского вора в законе Ульяшки Лысого, которому пришлось в восемнадцатом веке бежать как беспределыцику из родного города от мести всего криминального сообщества.

А еще проводились генеалогические линии от суздальских и черниговских к подольским и таганским. Это значит, что в современных преступных группировках свирепствовали прямые потомки князей и их воинов. Короче, нагородил Фоминго такого, что лучше бы Клипа напился, подрался и уснул в багажном отсеке. А вместо этого он медленно шел по аэропорту Ататюрка, вперившись в книжонку, и даже не смог покурить. Достал сигарету одной рукой, не глядя, любимую зажигалку достал… И выронил. И даже не заметил. Я вытащил из-под урны это чудо дизайна, догнал Клипу, чтобы помочь ему прикурить, но он потерял сигарету и вообще забыл, что хотел сделать. Так увлекся чтением.

Я сунул зажигалку в карман, предварительно рассмотрев ее. Каждый раз, когда видишь ее, хочется внимательно изучать. Клипе сделали зажигалку по спецзаказу, и он гордился ею до невозможности. Всем показывал. Мужики завидовали.

Это была вытянувшаяся в сладострастном порыве голая девица из серебристого металла. Если ей нажать на лобок, то изо рта вырывалось пламя. Огромная струя. И вот это сокровище Клипа потерял из-за книжонки Фоминго.

Клипу посадили в такси на переднее сиденье, чтобы он мог зачитывать куски своей исторической прозы водителю, а нас не трогал. Цифры на счетчике замелькали, как палочки в руках барабанщика, — дикой дробью он отвлекает внимание от плутовства фокусника, с которым работает в паре. Клипу все это не занимало нимало, он неожиданно захлопнул Фоминго и весело сказал:

— Будем брать Куликово поле! Будем брать…

Мы даже не возражали: надо — возьмем. Какие проблемы? Взять Куликово поле? Да ерунда.

Тех же шапкозакидательских настроений на завтрашний вечер придерживались и болелы, обгонявшие нас с флагами и шарфиками. Когда подъехали к гостинице, счетчик настрекотал на сорок долларов. Высветились, конечно, турецкие деньги, но водила уверенно сказал, что это и есть сорок долларов. Тютелька в тютельку. Клипа дал пятьдесят. Водила убедил, что у него нет сдачи. На том и расстались.

Фрагмент 23. Накурил на приключения.

Клипа забронировал отель с мудреным названием — «P.Loti». Клипа сказал, что это похоже на «плати!». По части денег у Клипы фантазия работает.

Номера оказались достойными. У меня сингл, а на себя Клипа отчего-то пожадничал — утрамбовался в дабл вместе с Ванечкой. Видимо, чтобы было кого использовать в качестве слуги. Пока я знакомился со своим номером, Клипа снова полез в книгу, а Ванечка по заданию жены пошел на шопинг с длинным списком. Почти со свитком. Я в результате остался один на один со Стамбулом. Обменял двести долларов, чтобы чувствовать себя в компании с ним уверенно, и двинул вдоль трамвайных путей. Под вопли рыжих и конопатых англичан.

Они за своего приняли — за один и четыре. Потому что я в майке «Ливера». Я не болею за «Ливер» — просто ненавижу итальянцев. Все эти «Лацио», Ди Канио, Матерацци и прочие — один сплошной фашизм. Итальянцы — смазливые подонки. Вот в чем их фишка. Лупят друг друга по ногам, а потом целуются, как пидоры последние. А потом опять — по ногам. И так до бесконечности. И одни «низы». Бесчеловечные, душераздирающие «низы». А я «низы» не люблю. Это получается, что болеешь против игры. Чтобы не забивали. Для тех, кто ставит на «низы», лучше всего, чтобы матч начался и сразу закончился. А какое тут удовольствие? Да, кстати, об удовольствиях…

Запах чего-то запретного раззадорил ноздри, и я стал искать его источник. И нашел. У кладбища. Конечно, мусульманские покойники и их надгробные камни так благоухать не могли, поэтому я шмыгнул в арку, разделявшую кладбище на две равные части. На арке было многозначительно написано «Mistic Waterpipe Garden». А на плитах кладбища развлекались кошки.

Я разлегся на пестром пуфе, мне принесли кальян, и тут все стрессы и печали улетучились вместе с дымом в просмоленном потолке злачной хибары. Кажется, и восточные красавицы посетили меня в эти минуты умиротворения. С открытыми пупками в обрамлении блесток и с закрытыми лицами. Или ничего такого не было, а просто было хорошо? В конце концов, все это не так уж важно — было или не было…

Я расплатился и вышел. Сумерки не уменьшили столпотворение. Даже наоборот. Болелы занимали уличные кафе группировками, по национальному признаку, и между глотками пива переругивались через трамвайные пути. Турки снисходительно улыбались.

А я не улыбался — я решил уйти с большой улицы, чтобы меня не доставали итальяшки. Взял вправо после большой серой мечети, прошествовал под мостом и по неведомой душевной прихоти свернул направо — в узкий коридор. И тут люди закончились. До этого их было много. Даже слишком много. Сначала показалось удивительным, что они могут закончиться. Но так и случилось. Никого нет. Даже кошек. Не исключено, что люди совсем рядом — просто притаились… Но от этого еще тревожнее. Кто знает, что им в голову придет?

Басурмане, может, затаились в своих халупах с неизвестными целями, и чуть что — прыгнут на меня с саблями. С них станется — вон додумались же конюшню из церкви устроить. И при этом она вроде действующая — с крестами и с подземным сортиром при входе. Церковный сортир — это круто! Стоит посетить. Но церковную конюшню в первую очередь.

Фрагмент 24. Готический шпиль.

Церковь за аркой в стене напоминала елочную игрушку, и в ней действительно отдыхали лошади. Я спустился по ступенькам, открыл дверь и, несмотря на полумрак, сразу же углядел их при входе, в правом углу. Меня поразили не столько уздечки с дорогими камнями, сколько огромные полотняные уборы на головах лошадей, подвязанные на шеях изысканными шнурками.

В разных углах церкви горели свечки, но не перед иконами, а просто так. Несколько перебитых икон валялось на полу. Подсвечники тоже находились в нерабочем состоянии — ими, наверное, здесь все подряд крушили. Их тусклый свет больше пугал, чем помогал разглядеть смутные контуры предметов и людей.

Из алтаря доносились нечленораздельные выкрики — кажется, на итальянском. Шесть рыцарей сидели на ступеньках у входа — точнее, у пролома. Дверцы были снесены неким мощным антирелигиозным телом. Один из охранников двинулся ко мне, но главный сделал жест, чтобы он меня оставил. И я заглянул за иконостас, откуда доносились возгласы. Тут было значительно лучше с освещением. Если сравнивать с остальной частью церкви, то это следовало, не мелочась, назвать иллюминацией.

На большом столе в центре спала девушка. Ее голова свесилась вниз. Распущенные длинные волосы прикрывали лицо. Девушка не утруждалась приличиями и позволяла себе находиться в присутствии мужчин без одежды. Правда, благородные вельможи, возлежавшие рядом, вероятно, из чувства стыдливости накрыли ее священническими одеждами с крестами.

Сами вельможи — а глядя на их прикиды, не приходилось сомневаться, что знатные — расположились вокруг выломанного из стены камня, на котором мозаикой изображался какой-то святой с блюдцем нимба вокруг головы. Рядом виднелась дыра, и мне не составило труда предположить, что в нише за святым хранились богатства. Они лежали на полу блестящей кучей у ног почтенных игроков.

В странноватом воздухе церкви порхали знакомые, разгоняющие скуку флюиды. Шпилевые флюиды! Аристократы бросали кости на огромном камне — он выполнял функцию игрового стола. Я сразу понял, что эти из наших. Возлежали они на множестве красных подушек и попивали вино из золотых церковных сосудов.

Мне стало стыдно за мою ливерпульскую майку и белесые джинсы — выгонят сейчас из приличного общества, как бомжа. Но зато у меня на указательном пальце был перстень Цезаря, в который они вперились.

А еще меня спасла обувь. Мода, конечно, глупая, но иной раз просто необходимая штука. Благородная троица вместе со слугами уставилась на мои шузы. Загиб их носовой части вызвал смятение и шепоток.

Старец, у которого, как мне показалось, не двигались глаза, но зато каждая черточка лица жила напряженной обособленной жизнью, отчего возникало ощущение, что под кожей старцевой физиономии проходит битва микроорганизмов — с маневрами, фланговыми ловушками, предательствами и героизмом элитных воинов, — так вот, старец в пурпурных сапогах выслушал склонившегося к его уху халдея и поприветствовал меня:

— Здравствуй, чужеземец! Я дож Венеции Энрико Дандоло. А это Бонифаций Монферратский — король Салоник. — Он указал на задумчивого и грустного мужчину, кивнувшего патлатой головой.

— А вот Балдуин Фландрский — император Византийский. — Жест не потребовался, так как, кроме бочковидного увальня, аристократов в алтаре не наблюдалось.

— Мы хозяева Константинополя, — продолжал дож.

— Мы взяли его оружием и нашей доблестью, посрамив нечестивых схизматиков-греков. Нам покорилась почти вся Византия. А скоро и Иерусалим откроет святыни нашим рыцарям, принявшим знак креста.

— Не стоит торопиться в Иерусалим. Нам и тут хорошо, — хихикнул, сунув мордочку в кубок, Балдуин.

— Вот молодость… Все знает, всех уму-разуму учит, нас, стариков, ни во что не ставит. О мире горнем забывает.

— Вы бы, дож, вспомнили о горнем мире, когда требовали с нас долг в пятьдесят тысяч серебряных марок за переправу войск через море. Если бы вы нас сюда в погашение долга не привели, мы бы уже давно в Иерусалиме слезы покаянные пускали, — подал голос Бонифаций, превратившийся из печального рыцаря в рыцаря саркастического.

— Ничего, Гроб Господень за это время не заплесневел, — заржал Балдуин.

Дож вспомнил обо мне и вернулся к допросу с элементами знакомства: