Шаг в четвертое измерение

— Бросим жребий, — сказал он, вытаскивая из кармана полукрону. — Если решка, иду я.

— А не поручить ли бросить жребий мисс Стоктон? — предложил я.

Шарпантье рассмеялся.

— Однако, мой друг, вы суеверны!

С чисто галльским поклоном он передал монету Алисе.

Она приступила к выполнению обязанностей сибиллы весьма серьезно. Перед тем как испросить совета у богини, она сняла перчатки. Монета, величиной с наш пятидесяти-центовик, взлетела в воздух и упала ей на ладонь, и она мгновенно сжала ее в кулаке. Затем, разжав пальцы, она протянула ее мне. Решка!

Шарпантье не на шутку огорчился.

— Везет вам, Данбар. Вы только генерируете идеи, а осуществлять их должен кто-то другой. Если Джонни разоблачит меня, то, надеюсь, вы объясните мистеру Стоктону, что именно вы настояли на перехвате мальчика.

— Беру всю ответственность на себя, — решительно сказала Алиса. — Я бы не пошла на это, если бы Джонни не оказался в опасной близости от того места, где он исчез в прошлый раз. Все это мне очень не нравится.

— Отлично. Ну тогда «Au revoir!»

Шарпантье отдал рукой воинский салют. Выскользнув через брешь в земляной стене, он, низко наклонившись, начал продираться через кусты. Ничего не было видно, даже его головы. Вероятно, Шарпантье, говоря о своих качествах охотника, выслеживающего зверя, сильно поскромничал. Он легко нес вперед свое тело, бесшумно ступая по земле. Почти совсем не слышался треск ломаемых веток. Любой порыв ветра наделал бы гораздо больше шума. Очень искусно, вдумчиво, выбирал он самые густые делянки среди вересковых зарослей, самые густые поросли. Он либо брал уроки по выслеживанию зверя у Ангуса Макхета, либо прошел курс тренировок «коммандос» во французской армии, где его научили бесшумно подкрадываться к вражескому часовому. Вскоре мы уже не видели никаких признаков его продвижения с того места, где остались вдвоем с Алисой.

— Нужно было пойти вместе с ним, — сказала она, с тревогой всматриваясь туда, где скрылся Шарпантье.

— Нам лучше следить отсюда за передвижениями Джонни, — возразил я.

Мальчик, по-прежнему низко опустив голову, что-то выискивал на земле.

— Что он там ищет? Стал бы он выбираться из запертой комнаты до завтрака, чтобы отыскать то, что потерял там накануне?

— Только в том случае, если это — нечто весьма для него важное, — ответил я. — А то, что важно для ребенка, для нас может не иметь никакого значения.

— Вы считаете Джонни ребенком? — Ее глаза посерьезнели. — Ему четырнадцать. А в таком возрасте мальчик уже не совсем ребенок.

Хотя я убеждал ее не спускать глаз с Джонни, сам не мог оторваться от ее лица. Мягкая зелень домотканого платья так шла к ее нежной коже и яркому, почти бронзовому цвету каштановых волос. Стоя рядом с ней в этом чистом, лишенном теней сером пространстве, я четко видел текстуру ее кожи, нежную, словно самый изысканный и тонкий китайский шелк. Я краснел, чувствуя, как неровно бьется у меня сердце. Боже, и это всего вторая наша встреча!

Вдруг моя память унеслась на десятилетие назад, к лекции в одной аудитории, в которой угрюмый профессор новейшей психологии нудно вбивал нам в головы одну из своих любимых догм:

«Не существует такого понятия, как любовь с первого взгляда. Грубое половое влечение может возникнуть с первого взгляда, но оно не имеет ничего общего с любовью, о чем вам может убедительно рассказать любой зоолог. Комплекс человеческих чувств, вульгарно называемый "любовью", — это, по сути, конечный продукт многолетнего совместного опыта и общих воспоминаний. У любви нет других более вразумительных определений. Если говорить с научной точки зрения, то невозможно любить кого-то в точном смысле этого глагола, если только вы не общались на постоянной основе с этим человеком по крайней мере лет пять, хотя десять или даже двадцать приводят к лучшему результату».

К несчастью для науки, у меня не было ничего грубого в чувствах к Алисе Стоктон. Они не могли бы стать более сложными, более нежными или тревожащими, знай я ее пятьдесят или даже сто лет. Она вдруг пробудила все мои пять чувств, и они получили легкие стимулы от почти болезненной ее яркости, что бывает с человеком в момент физической опасности. В то же время ее присутствие рядом затуманивало, смущало мое сознание, словно я выпил на один коктейль больше, чем требовалось.

И нужно сказать, что она лишь осложнила ситуацию — в тот момент, когда сжала мою руку в своей. Я не ношу перчатки, а свои она сняла, когда подбрасывала монету. Пронзивший меня электрошок от ее теплых пальцев лишил меня на несколько секунд дара речи и способности двигаться.

— Ах! — она сильно сжимала мою руку, но я понял, что этот жест не свидетельствовал о ее нежных чувствах ко мне. Лицо ее побледнело. Она напряженно всматривалась в болото, и глаза ее расширились от ужаса. Ее рука могла бы сжать любой предмет, оказавшийся в этот момент рядом.

Я с трудом приходил в себя.

— Что случилось?

— Разве вы не видели? — резко сказала она, убрав свою руку. — Где Джонни?

Ее слова, произнесенные с укором, тут же разрушили все очарование, которому я бессознательно поддался. Я начал напряженно всматриваться в предгорный скат под нами. Там не было никаких признаков фигуры со склоненной головой, которая шныряла между кустов несколько секунд назад. Я повернулся к ней.

— Где вы в последний раз видели его?

Она дала тот ответ, который я ожидал и которого очень боялся.

— На том самом месте, где он, по словам Мориса, исчез в предыдущий раз.

В дальнейшем укрытии не было смысла. Мы побежали вниз по склону. Я все увеличивал шаг, и она с трудом поспевала за мной.

— Все произошло так, как описывал Морис, — доносился ее голос из-за спины. — Только что он был там, и вдруг — исчез!

Я сбавил шаг, чтобы она меня догнала.

— На нем была куртка верескового цвета, и она сливалась с этим болотом, — сказал я. — Если бы он не двигался, то мы наверняка бы его потеряли раньше. Может, он сейчас просто остановился, может, притаился, притворился, что спит.

— Но и в этом случае я бы увидела его волосы, — тяжело вздохнула она. — Они у него такие яркие, блестящие…

Мы подошли к этому злосчастному месту. Высохшее дерево и громадный валун, на которые указал Шарпантье, стали для нас довольно точными координатами. Мы старательно, шаг за шагом, обошли весь участок, точно так, как это делал сам Джонни несколько минут назад. Мы ничего не обнаружили, кроме зарослей крапивы и вереска, а также одного колючего куста, который впился мне в руку, словно рассерженная кошка. Не было никаких следов, так как земля там была усеяна пробивавшимися на землю корнями и густыми сорняками. Я поднял голову, чтобы еще раз оглядеть весь окружающий пейзаж. Как говорил Стоктон, он был удивительно, необычайно пустынным. На сей раз не было ни солнца, ни ветра, на тетерева, — одно голое болото, простирающееся от реки до длинного четко очерченного хребта, возвышающегося под низким бледным небосводом. Трудно было себе представить более пустынное, более заброшенное место. Здесь слышался единственный звук — сдавленное пофыркивание быстрого течения реки Тор у подножия горы, которое в этой горловине пыталось перепрыгнуть через самое себя в торопливом стремлении поскорее Добраться до Далриады и соединиться с морской пучиной.

Вдруг лицо Алисы еще больше побледнело.

— А где Морис?

Я-то совсем о нем забыл. Вновь я начал шарить взглядом по склону. День был безветренный, кусты стояли неподвижно. Набрав полные легкие воздуха, я закричал: «Шар-пан-тье!! Где вы?» Но мне не ответило даже передразнивающее обычно всех эхо.

Теперь уже я взял руки Алисы в свои. Они были холодные и сильно дрожали. Ее глаза были похожи на глаза

Джонни, когда он пристально глядел на луч от моего фонарика, — бледные и блестящие, похожие на стекло, в которых царил страх на грани истерики.

— Но вы же понимаете, что всему этому должно быть какое-то простое и резонное объяснение, не правда ли? — попытался утешить ее я.

Она молча кивнула, но страх не покидал ее.

— Всегда для любого явления имеется свое объяснение, — продолжал я. — Внешние проявления могут озадачивать, даже пугать, но ведь это только внешние проявления. Они не в счет.

С облегчением увидел я, что на ее бледные щеки постепенно вернулся румянец. Высвободив руки из моих, она улыбнулась:

— Знаете, мне кажется, что вы гораздо больше похожи на шотландца, хотя вы и американец.

— Почему?

— Вы так логичны! Когда шотландцы не находятся в плену мистики, они — самые рационально мыслящие люди в мире.

Может, ей не нравились рационально мыслящие люди? Она продолжала, по-прежнему мягко улыбаясь:

— У вас шотландское имя, не так ли?

— Да. Был когда-то в пятнадцатом веке поэт, которого так звали. Я всегда тайно надеялся, что он — мой далекий родственник, но это имя настолько широко распространено, что я отказался от всякой мысли о родстве с ним.

— Вы имеете в виду автора «Плача по создателям»? Да, было бы приятно оказаться его родственником. Шотландия — маленькая страна, может быть, вы на самом деле кем-то ему приходитесь, не зная ничего об этом? Надеюсь, вы не обиделись на меня за то, что я назвала вас рационально мыслящим человеком?

Я вновь заметил страх у нее в глазах, и ее голос стал еще тише.

— Приятно, когда именно такой человек находится с тобой рядом в такой момент. Ну, что мы намерены предпринять?

И я, и она, оба мы оказались совершенно беспомощными. Но ведь нужно что-то делать! Я решил ухватиться за соломинку.

— В каком направлении шел Джонни, когда вы видели его в последний момент?

— На запад, по направлению к озеру.

— Ну тогда я отправляюсь на озеро в поисках Джонни. Но вначале я отведу вас домой, в Крэддох.

— Озеро? Вы думаете, он пошел туда? Но каким образом?

— Крадучись, через кустарник вереска, как Морис.

— Но я бы непременно заметила движение веток, даже если бы и не видела самого Джонни!

— Не знаю, как и что он сделал. Но единственный «ключ», которым мы располагаем, — это то направление, в котором он шел до исчезновения. Поэтому я намерен пойти за ним.

— Почему бы мне не пойти вместе с вами?

— Кто-то же должен сообщить вашим дяде и тете о том, что произошло?

— Итак, вы предлагаете мне более трудную роль, — вздохнула она. — Мне ужасно неприятно говорить об этом с дядей Эриком, он всегда такой чувствительный… Как и вы. Но тетя Франсес… — Ее голос вдруг стал каким-то далеким, еле слышным.

Перед моими глазами вдруг предстал образ этой женщины с большими глазами, в которых отражались невыносимые страдания, которая, сидя на камнях в этой покинутой деревне, с отчаянием в голосе говорила: «Не знаю, что я буду делать… если потеряю Джонни».

— Но ваша тетка нуждается в вашей поддержке. Ваш Дядя, вероятно, сможет организовать поиски Джонни.

Я намеренно старался быть «чувствительным», так как иного выхода не было.

— В таком случае почему я не могу вернуться домой одна? Если вы меня проводите, то потеряете уйму времени. А сейчас важна каждая минута.

Бросив взгляд на сливово-коричневое болото под тяжелым серым небом, я сказал:

— Одна? Здесь? Ни за что! И вы задерживаете меня своими спорами…

Но когда перед нами открылся Крэддох-хауз, она тут же оживилась и начала настаивать, чтобы я здесь ее оставил. Я не мог не уступить. Стоя неподалеку от маленького парка, я следил за ее удалявшейся фигуркой до тех пор, пока она благополучно не исчезла за массивными дверями. Потом я вернулся туда, откуда пришел. Вся дорога туда и обратно заняла не больше получаса. Несомненно, след Джонни был еще теплый…

Путь через лосиный лес мне показался короче после того как я его проделал в третий раз. Когда я дошел до болота за ним, то окружившая меня пустота, казалось, надсмехалась надо мной, как и Шарпантье с его неизменной улыбочкой. Вновь я громко позвал его по имени. Мой крик показался мне писком в этом необозримом пространстве тишины, вереска и застывших гор. Я спустился к берегу реки с глубоким чувством неудовлетворенности. Во мне бунтовал американец. Все это шотландское высокогорье наводнено призраками. Здесь скопилось слишком много истории! Интересно, есть ли у этого болота собственная история…

Я быстро зашагал вдоль берега реки. Постепенно долина сужалась; ее края становились все более покатыми и высокими, переходя в отвесные горы, но все же узенькая тропинка упорно вилась рядом с рекой. Неужели Джонни проделал весь этот путь в одиночку? Но куда же он мог еще пойти? Только верхний мост вел к дороге на север; Алиса видела его там. Если бы он отправился на юг, то непременно пришел бы к нашей засаде на вересковом болоте. Она, конечно, это заметила бы. Вряд ли он пошел на восток, к собственному дому в Крэддохе, или направился к Ардригу, тем более сейчас, ведь его пристанище теперь мне стало известно. Он наверняка пошел на запад, к озеру. Больше ему некуда идти, и Алиса была уверена, что он шел в этом направлении, когда… он… исчез. Мне не нравилось это слово со всеми его фольклорными полутонами. Мысленно я заменил его более удобной, широко распространенной фразой: пропал из вида. Только… как это ему удалось сделать на обширном болоте, открывшем свою голую грудь небу?

Долина заканчивалась скалистым проходом, похожим на узкий конец раструба, где сжатый со всех сторон Тор уже был не рекой, а чередой свирепых порогов. Здесь тропинка превращалась в узкий скальный выступ. Со всех сторон скалы закрывали мне вид, и я не знал, что меня ждет впереди. Только обогнув последний, я увидел перед собой такую величественную картину, что остановился, очарованный ее несравненной красотой.

Яркий, сочный луг мягко по склону спускался до самой кромки реки, где росли кучками, стоя близко друг к другу, словно собранные в гроздья, сосны. За ними лежало озеро Лох Тор, словно громадное блюдце в кольце скалистых гор, вырастающих прямо из его берегов со всех сторон, кроме той, где находился луг. На его блестящем зеркале царило мертвое спокойствие, на его поверхности не было видно ни одной морщинки ряби. Оно было вровень с берегами и отличалось каким-то скучноватым оловянным блеском. По его южному берегу была проложена тропинка, там, где берег постепенно отлого спускался; но она резко обрывалась там, где начинались потрясающие гранитные скалы Бен Тора, выходящего прямо из воды. Ни на западе, ни на севере не было видно ни тропинки, ни места, куда могла ступить нога. С дальнего конца озера начал наступать довольно прозрачный туман. Словно это его воды дышали в холодном воздухе, и пар был хорошо виден. В этом безветренном пространстве озеро было похоже на мираж — спокойное, бледное, блестящее, почти осязаемое, — таким обычно предстает видение недосягаемой воды перед изнуренным жаждой путником. Я старался передвигаться как можно тише и восхищаться красотой только шепотом, опасаясь, как бы вся эта картина перед моими глазами не исчезла. Алиса назвала меня «рационально мыслящим», но все же я бы совсем не удивился, если бы Тод Лапраик или же это дитя тумана Роб Рой Маккрегор вдруг вышли из белых испарений и окликнули меня. Ни одно место в мире не производило на меня такого острого впечатления заколдованной тишины. Ни одна дорога сюда не вела, только скалистые тропки и бурлящие пеной пороги. Луга и само озеро были закрыты от людей высокой стеной, нагромождением утесов и скал. Я вздрогнул от одной мысли о том, что здесь творится зимой, — горы, покрытые альпийской белизной, снежные обвалы, обрушивающиеся на узкий проход, река под ледяным панцирем. Даже сейчас, в августе, это было такое место, где человек, привыкший к сутолоке больших городов, чувствовал себя погребенным заживо. Могло ли это колдовское место таить в себе секрет, который так сильно подействовал на Джонни?

Вдруг я увидел сквозь стволы деревьев стены фермерского коттеджа, о котором мне говорил Стоктон. Это был тот дом, в котором жил жаждущий уединения «иностранец». То уединение, в котором он пребывал, я уже увидел. Но что это за человек? У меня были две причины, чтобы Повидать его. Медленно я начал спускаться со склона.

Не слышалось лая собаки. Никто не вышел мне навстречу. Возле дома не было сада. Всего несколько надворных строений и небольшой одноэтажный коттедж, похожий На высеченный из гранита куб, стоявший между соснами — Часовыми высаженными здесь явно для защиты от холодных ветров.

На двери даже не было звонка. Но висел дверной молоток в виде бронзового черта, отвратительная, несколько деформированная фигура, которая, казалось, корчилась и извивалась прямо на глазах. Я взял черта в руку и загромыхал им по двери.

Никто не отвечал. Я снова постучал, посильнее. Еще. Никаких звуков не доносилось из-за этих гранитных стен. Вдруг дверь широко распахнулась.

В узком проходе стоял человек. На нем был потертый халат из украшенной фигурками фланели темно-голубого и серого цветов. На отвороте были заметны следы от сваренного всмятку яйца. Он немного сутулился. Лицо его было обрамлено пушком песочного цвета. Глаза у него были яркие, хитрые, цвета льда. Щетина под носом сильно смахивала на мышиные усики. Его губы искривились в жеманной, самодовольной улыбке, в которой сквозила насмешка.

— Что вам угодно? — спросил он, и его глаза открылись чуть пошире, когда он заметил на мне военную форму.

Я ответил довольно грубо:

— Прежде всего я хочу знать, кто вы такой.

Мы разглядывали друг друга. Я был значительно выше его и значительно массивнее. Если бы он попытался захлопнуть дверь у меня перед носом, я бы запросто пресек все его действия. Посмотрев мне в глаза, он понял, что я не позволю с собой шутить.

Он наклонил голову.

— Когда вы постучали в дверь, я думал, что пришел тот мальчуган, который приносит мне продукты, — ворчливо сказал он. — В противном случае я бы ни за что не открыл. Но я ничего здесь не прячу.

— Тогда кто вы такой? — строго спросил я.

— Разве вы не знаете?

Мой вопрос его, по-видимому, забавлял. Его плечи слегка затряслись от приступа смеха. Он не был похож на того черта, изваяние которого выбрал для своего дверного молотка, — нет, он не был карликом, не извивался и не корчился передо мной.

— Неужели вы на самом деле не знаете? — закудахтал он. — Когда-то я был вашим соотечественником, и меня повсюду хорошо знали. — В голосе у него послышалась нотка самодовольства. — Причем очень хорошо знали! Будь вы немного постарше, вы, несомненно, узнали бы меня. Я — Уго Блейн.

Глава восьмая

Эта встреча была похожа на то, что он увидел, когда перед ним из-за выступа скалы открылось озеро, — теперь у него перед глазами расстилалась обширная панорама, предоставлявшая ему массу новых впечатлений. Книга Блейна, обнаруженная в комнате у Джонни, встреча Блейна с Шарпантье в Риме, и вот теперь перед ним предстал сам Блейн, который, оказывается, живет всего в нескольких милях от дома в Крэддохе. Не может быть никакого сомнения в том, что все это фрагменты единого целого…

У меня не было времени на раздумья. Блейн не спускал с меня глаз. Он заметил мой пытливый взгляд.

— Значит, вам мое имя ни о чем не говорит? — спросил он, довольный, словно глупый ребенок.

— Меня зовут Данбар, — сказал я. — Можно зайти на несколько минут?

— Я не могу вас остановить насильно, — ответил он и, повернувшись, зашлепал по узкому коридору в своих домашних туфлях без каблуков.

Закрыв за собой дверь, я последовал за ним. Мы вошли в комнату с низким потолком и двумя окнами, выходящими на озеро. В какой-то момент я позавидовал его прибежищу. Открывавшийся отсюда вид был достоин той цены, которую ему пришлось заплатить за одиночество и все неудобства. Только на его месте я бы расширил оконные проемы. Строитель этого дома, вероятно, больше заботился о сохранении тепла зимой, чем о виде на природу и свежем воздухе летом. Он пробил в стене окна всего фут в ширину и два — в длину, да к тому же они затемнялись толстой гранитной стеной.

Комната была самой примитивной из всех, которые мне Доводилось видеть в Ардриге, — это была одновременно кухня и гостиная. Большой камин предназначался как для приготовления пищи, так и для отопления, вода подавалась в кран с помощью ручного насоса. Зола забивала камин, в Раковине высилась гора грязной посуды. Три твердых деревянных стула, небольшой круглый стол и пара керосиновых ламп, судя по всему, были неотъемлемыми частями коттеджа. Раздвижной карточный столик, на котором лежали какие-то бумаги и газетные вырезки, скорее всего, принадлежал лично Блейну. Как и полуоткрытый деревянный ящик, из которого вываливались время от времени книги прямо на пол. Кроме того, там стояло плетеное кресло с подушкой, единственное удобное сиденье во всем доме. Он постарался опередить меня и захватить желанное кресло, хотя я вовсе на него не претендовал, так как подушка на нем была такой же грязной и засаленной, как и все прочее в этом жилище.