Помоги проекту - поделись книгой:
— И по телевизору его не видели?
— У меня нет телевизора, — довольно сухо ответил Лептон. — Обхожусь без него.
— Вот уже полгода Амос раз в неделю выступает со своей программой, — объяснил Тони. — Он интервьюирует писателей. Нет-нет, не критикует, ни в коем случае — просто старается их разговорить и вызвать на откровенность.
— Ясно, не критикует. — И Лептон горько усмехнулся. — Я всегда говорил: телевидение и объективная литературная критика несовместимы.
Тут Филиппе пришла в голову великолепная мысль.
— Если хотите познакомиться с Амосом, я могу помочь. Мы решили устроить небольшую вечеринку в его честь. Приезжайте к нам в воскресенье часам к шести и привозите с собой Шэдболтов.
Лептон еще раз грациозно поклонился, и Филиппа подумала, почему у критиков такие очаровательные манеры, а так называемые художники слова обязательно дикие и невоспитанные?
— Не сомневаюсь, что Шэдболты с удовольствием примут ваше приглашение, если только они не заняты вечером. Понимаете, я уже предупредил их, что уеду в воскресенье. Я закажу такси и приеду один.
— Я могла бы заехать за вами, — предложила Филиппа, — если вы, конечно, не возражаете.
Лептон улыбнулся.
— Меня никогда не вдохновлял пример английского критика, который на протяжении всей своей длинной и скучной жизни ни разу не пожелал встретиться с писателем.
Какая у него симпатичная улыбка, подумала Филиппа, и она вспомнила старый анекдот о хвастливом повесе времен короля Эдуарда: «Пусть меня считают самым уродливым мужчиной в Европе, но стоит мне пробыть с женщиной полчаса наедине, и она моя, даже если мой соперник сам Аполлон». Ну а полчаса в обществе Мориса Лептона? Мысль эта приятно взволновала Филиппу, и она принялась обдумывать, что бы такое ей надеть, когда она поедет за ним к Шэдболтам. Морис Лептон, конечно, не в ее вкусе, по крайней мере не совсем… Она даже не уверена, может ли он ей понравиться, но…
В натуре Филиппы было что-то кошачье, и охота всегда доставляла ей удовольствие, независимо от того, какое чувство она испытывала к намеченной жертве: страсть, влечение или даже ненависть. Ей удалось устроить свою жизнь так, чтобы наслаждаться преимуществом замужней жизни, и радостями вольной охоты. Идеальная жизнь, считала Филиппа, — это все иметь и ничем не поступаться. И хотя у нее бывали промахи, пока все благополучно сходило ей с рук. Правда, иногда Филиппе мучительно хотелось узнать, а не догадывается ли о чем-нибудь Тони.
Лептон стал прощаться, и Филиппа чуть-чуть задержала его руку в своей. Их взгляды встретились, и необычное волнение охватило Филиппу. Она даже немного испугалась. Ища удовольствий, она старалась избегать любви и не терять власти над своими чувствами.
— Ну как тебе Леппи? — спросил Тони, когда поезд отошел от платформы.
— Не знаю, — ответила Филиппа, все еще находясь во власти бездонных глаз Лептона. — Мне кажется, он опасный человек.
— Опасный? Этот книжный червь? Да он лет двадцать не выходил на солнце, — рассмеялся Тони.
3
В воскресенье в полдень Амоса Коттла разбудили солнечные лучи, сквозь незанавешенное огромное окно упавшие на двуспальную кровать, где он лежал во влажной неразберихе простынь.
Амос протер опухшие глаза и, не желая вставать, прислушался к тишине пустого дома. Им владело беспокойство, причину которого он несколько минут не мог понять, а потом вспомнил: Вера… Сегодня он должен встретить Веру в аэропорту.
Амос медленно встал, нащупал халат, шлепанцы, долго изучал свое лицо в зеркале.
Большие грустные глаза, как у заблудившейся собаки, подумал он с горечью. Складки в уголках рта выдают затаенное страдание. Редкая поросль пестрой бороды милосердно скрывает едва намеченный подбородок. Неудивительно, что Мэг Веси с ним нянчится.
Она из тех женщин, которые любят возиться с несчастненькими. Ну разве, глядя на него, скажешь, что он один из самых знаменитых писателей современности? Интересно, были ли разочарованы его поклонники, когда обнаружили, что создатель образов настоящих мужчин, перешагивающих через похищения, кровосмешения и пытки, обладает такой негероической внешностью?
Неожиданно пришедшее на ум сравнение утешило его — автопортрет Ван Гога. Вот на кого он похож. Гений в болезненном обличье. При мысли о гении Амос горько усмехнулся.
Тяжело вздохнув, он пошел на кухню, достал из холодильника банку апельсинового сока, сварил кофе. Выпил сначала холодного, потом горячего. Я всегда один… но с Верой мое одиночество будет еще ужаснее. Она не приедет сюда, я не позволю.
Внезапно Амоса охватило отвращение к самому себе. Зачем я тут? Зачем ввязался во все это? Ощущение, что он попал в ловушку, усиливалось после каждого успеха. Что скажут Гас и Тони, если сегодня вечером он сообщит им, что решил выйти из игры? Попытаются ли они удержать его?
Все еще в халате и в шлепанцах, Амос подошел к двери, взял воскресные «Тайме» и
«Трибюн». Соседей он не стеснялся. Вокруг пять акров леса, так что хоть раздевайся и ходи нагишом. Ну а дом — его выбрал Тони — современный, одноэтажный, со стеклянными стенами. В этой сюрреалистической, неудобной для нормального человека стеклянной коробке Амос чувствовал себя выставленным напоказ и совершенно беззащитным, однако Тони считал, что жилище Амоса Коттла должно быть именно таким, а Амос тогда получил деньги за свой первый фильм… И вот он живет здесь — узником — неподалеку от красивого дома Тони, чтобы Тони мог заодно присмотреть за ним.
…С первой страницы литературного приложения к «Тайме» на Амоса смотрело его собственное лицо. Умно сработано. Этот парень действительно похож на писателя. Амос принялся за рецензию Лептона, и чтение постепенно его успокоило. Наверное, их мистификация все же неплоха, если такой интеллектуал, как Лептон, относится к ней серьезно. А остальные относятся серьезно к Лептону, так что после его похвалы можно продать не меньше сорока тысяч экземпляров второго тиража.
Отложив «Тайме», Амос взялся за «Трибюн». На первой странице он увидел тошнотворно-романтическую чепуху Шэдболта его фотографию двадцатилетней давности.
Листая газету, Амос обнаружил на четвертой странице небольшую рецензию.
Он стал читать:
Такое начало насторожило Амоса, как настораживает шорох ползущей змеи. Читать дальше расхотелось, но не читать он уже не мог.
Амос со злостью отшвырнул газету. Черт с ним! Пусть Гас и Тони беспокоятся. Но их такие вещи никогда не огорчают. Гас говорит, что на рецензии никто не обращает внимания. И потом, Амос никогда не отождествлял себя со своими книгами. Но все-таки… Амос удивился своей ярости — ему даже захотелось схватить за горло этого Эммета Эйвери…
Снаружи донеслись какие-то звуки, и Амос испугался. Одиночество, столь необходимое ему для ощущения безопасности, сейчас будет нарушено. Он с беспокойством ждал.
Послышались легкие шаги, и у стеклянной двери возникла гибкая фигура женщины в серых брюках, зеленом свитере и зеленых туфлях. На бледном лице сияла улыбка, ярко-красные губы шевелились, произнося какие-то слова. Амос неохотно подошел к двери и отворил ее.
— Амос!
Женщина обняла его, и ему пришлось ответить на объятие. Их губы встретились. После довольно сдержанного поцелуя он отстранился.
— Фил, Тони знает, куда ты пошла?
— Нет, конечно. Я выгуливаю его боксера. Вот он, я его привязала.
— Черт-те что! В течение двух лет одно и то же каждый раз, когда ты идешь ко мне. Неужели Тони не догадывается?
— Уверена, что нет… Амос, что теперь будет?
— Не знаю, — сказал Амос и опустился на диван.
Связь с Филиппой с самого начала пугала его, но он боялся ей отказать. Кто знает, как бы она тогда настроила Тони? А теперь он боится с ней порвать. После каждой встречи с Тони в нем усиливается чувство вины, а так как видятся они часто, то оно становится невыносимым. Вина рождает страх.
— Скажи, Фил, ты уверена, что Тони ни о чем не догадывается?
— Конечно. Всякий раз, когда речь заходит о тебе, я говорю, что ты противный человек и что твоя писанина не стоит ни гроша. Он мне верит и боится, что ты узнаешь, как я о тебе думаю. Каждый раз он просит меня быть к тебе добрее.
Амос вздохнул.
— Все же мы не очень осмотрительны.
— Не волнуйся, Тони, — засмеялась Филиппа. — Его не меньше, чем нас, беспокоит приезд Веры. Он думает, что ты сорвешься.
— Если с кем и можно спиться, так это с Верой.
Филиппа села рядом с Амосом и прижалась к нему.
— Амос, это правда, что ты лечился?
— Да.
— Тони рассказал мне об этом в пятницу. Почему ты никогда не говорил?
— А зачем?
— Многие мужчины любят поверять свои секреты женщинам. Это сближает. — Филиппа повернула голову, и их глаза встретились. — Почему Вера решила вернуться?
Он отодвинулся и отвел взгляд.
— Думаю, у нее ничего не получилось, а я теперь гораздо известнее, чем тогда, когда она меня оставила. Может быть, она слышала в студии обо мне и о статьях Лептона и решила, что я сейчас что-то представляю собой. Если это так, то рецензия Эйвери в сегодняшней «Трибюн» должна ее отпугнуть.
— А если нет?
Амос пожал плечами.
— Откуда я знаю? Вот встречу ее и привезу к вам. Это я должен сделать. Потом вернусь сюда, а она останется. Все. Тони и Гас позаботятся, чтобы держать ее подальше от меня.
Филиппа с любопытством посмотрела на него.
— Почему ты такой пассивный, Амос? Вера вертит тобой как хочет. Зачем тебе ее встречать? Пусть едет Тони.
— Он предлагал, но я отказался. Я хочу встретиться с ней и показать, как она мне теперь безразлична.
— На твоем месте я бы ее ненавидела.
— Ты — возможно. А я… как это говорят — мне плевать на нее.
— Что ж, наверное, так лучше. Ненависть — тоже чувство, как и любовь, а вот безразличие может убить. Если она поверит, то оставит тебя в покое. Мне жаль ее.
— Тебе? Веру?
— И Веру, и любую женщину, которая имеет с тобой дело. — Филиппа сверкнула глазами. — Ведь я никогда по-настоящему не нравилась тебе?
— Я счастлив с тобой, — осторожно ответил Амос.
— Но ты меня не любишь?
Их взгляды опять встретились, и в его глазах она прочитала искреннее изумление.
— Фил, ради бога, что такая женщина, как ты, могла во мне найти? Я не молод, не силен, не весел, не галантен. Я даже не остроумен и не любезен. Иногда мне кажется, что ты влюблена не в меня, а в мои книги. Умные женщины часто подсознательно ищут в мужчине превосходство ума, так же как глупые — богатство или привлекательную внешность. Разве не так? Любовь интеллектуального мужчины придает остроту ощущениям? Только так я могу объяснить, почему тебя не мучает совесть. В истории талант всегда оправдывал адюльтер.
— Какое мерзкое слово.
— Талант или адюльтер? — Амос вздохнул. — Хорошо, пусть я не прав, но мне кажется, ты любишь свою любовь к гению, как другие любят богатство или власть. Понравился бы тебе Амос Коттл, будь он простым механиком в гараже? Сомневаюсь. Деньги и власть тебя не волнуют, потому что так или иначе ты всю жизнь имеешь с ними дело. Интеллект — совсем другое. Это загадка, которая внушает тебе беспокойство. Женщинам свойственно влюбляться в то, что выше их понимания. Скажи, разве я не прав?
— Какое это имеет значение? — Голос Филиппы слегка охрип, она наклонилась к Амосу и закрыла глаза. Губы ее приоткрылись, и Амоса охватило страстное желание.
— Никакого, — пробормотал он, дрожащими руками срывая с нее одежду.
Потом ему стало страшно. Дверь не заперта, и Тони мог беспрепятственно войти в любую минуту.
Филиппа искренне удивилась.
— Ты и вправду чувствуешь себя виноватым?
— Он столько для меня сделал!
— Да, он издал твою первую книгу, но ведь он на ней хорошо заработал.
— Тони так доверчив. Если он узнает, это станет для него трагедией. Что тогда? Вот отчего я не могу быть спокойным и удивляюсь твоему спокойствию.
— Вот как! Я не писатель, это они любят копаться в себе. Но иногда и они забывают о своей профессии и становятся просто людьми. Ты же — никогда. Ты только наблюдаешь и никогда не участвуешь. Ты только зритель и никогда — актер. Даже когда любишь, какая-то часть тебя будто отсутствует, ты не весь тут. Как будто чего-то не хватает. Почему ты никогда не рассказываешь мне о своей жизни? О матери, об отце, о твоей школе, о девочке, которую ты в первый раз поцеловал. Многие мужчины говорят об этом. Ты — никогда. Ладно… Лучше скажи, Вера могла бы тебя шантажировать, если бы захотела? Может, она что-то знает и потому так уверена, что ты ее примешь?
— Нет, Вера ничего не знает, — спокойно сказал Амос, но Филиппа заметила тревогу, промелькнувшую в его глазах. Ее выстрел попал в цель, и Амос всеми силами постарался это скрыть. Он встал и подошел к окну.
— Ну а кто-то другой, — настаивала Филиппа. — Ты никогда мне не рассказывал о своем прошлом.
— О нем написано на обложке моего романа, — сказал Амос и бросил ей книгу. Филиппа рассмеялась.
— Знаю я, как Тони сочиняет такие вещи.
— Но я дал ему факты, — резко парировал Амос. — Кстати, уже около трех. Возьми себе что-нибудь выпить, а я пока приму душ. Мне надо в аэропорт.
Услыхав плеск в ванной, Филиппа села на кровать и принялась — в который раз! — за биографию Амоса на обложке «Страстного пилигрима».
Задумавшись, Филиппа отложила книгу. Гладкие, банальные фразы мало что сказали ей о настоящем Амосе. Он никогда не говорил о своем детстве в Китае или своих скитаниях. Не очень чувствительная от природы, Филиппа вдруг ощутила пустоту, поняв, что ее связь с Амосом с самого начала была только физической. До сих пор она все еще ничего не знает о нем — и совершенно его не понимает. Теперь, когда приезд Веры ускорил кризис в их отношениях, невозможно предсказать, как он поведет себя дальше.
Неожиданно она почувствовала отвращение к Амосу. Разве он достоин ее любви? Она знала, что отныне отвращение будет расти. Она разлюбила Амоса, как когда-то разлюбила Тони…
Войдя в столовую, Филиппа увидела на полу скомканную «Трибюн», подняла газету и, разгладив страницы, внимательно прочитала рецензию Эммета Эйвери, которую мельком проглядела утром. Филиппа вспомнила, какую ярость эта заметка вызвала у Тони.
— Ничтожество! Подумать только, ведь это я познакомил его с издателем, потому что он нам не подошел. Вот он мне и припомнил!
Поделиться книгой: