Никогда не отступай

— С карфагенянами?

— Да. Разумеется, эти мошенники ведут двойную игру, но что мы можем с ними поделать?

Было известно, что с запада на Карфаген наседали остатки меркской орды, а с востока — бантаги и Карфаген поставлял бантагам металл. Пэт предлагал атаковать карфагенян и разгромить их или по крайней мере блокировать их порты. Однако Буллфинч справедливо возражал, что силы военно-морского флота и так крайне распылены и сейчас совершенно неподходящий момент для того, чтобы разбирать корабли на части, перевозить их по железной дороге к Великому морю и открывать там второй фронт.

— Но воздушные корабли нужны нам немедленно! — возопил Джек. — Без них мы как без глаз.

— Я знаю, но что ты предлагаешь? Посылать в бой машины старой конструкции, чтобы их тут же сбили?

Джек понимал, что в принципе он должен испытывать облегчение, — ему предоставлялась возможность пожить в тылу, не ведая забот, до самой весны, так как на войне ему делать нечего. Он мог бы остаться в Суздале и помочь другу в проектировании и испытании новых кораблей, а заодно пообщаться с прекрасной половиной городского населения. Но при мысли о том, что Кину придется сражаться вслепую в тысячах миль от столицы, Джеку становилось не по себе.

— Признайся, у тебя наверняка приготовлено что-нибудь еще.

Чак улыбнулся и, вытащив из ящика стола большой альбом, принялся листать его.

— Удивительно, как война подстегивает фантазию, — задумчиво произнес он, — Я тут размышлял над тем, как усовершенствовать двигатели — и для ваших кораблей, и для морских судов. Мне, пожалуй, больше всего нравится вот этот. Посмотри, какой симпатяга. Джек взглянул на необычный эскиз:

— Это что за хреновина?

— Модификация старого речного парохода — вроде тех, что плавали по Миссисипи. Все лишние надстройки и прочие прибамбасы побоку, делаем только самое необходимое, как во время войны на Земле. Сверху небольшая бронированная башня, и все.

— И всего одно орудие?

— Ну да, в том-то и вся прелесть. Это будут десантные корабли для высадки войск на побережье прямо в ходе боя. Они смогут брать на борт до двухсот человек. Судно подходит к самому берегу, задняя стенка опускается, и люди спокойно сходят на сушу. Паровые орудия типа «гатлингов», которые я разрабатываю, обеспечат прикрытие.

Джек вспомнил виденный им когда-то рисунок Леонардо да Винчи. Он взял альбом Чака и перелистал его. На некоторых страницах были сделанные наспех эскизы, на других — законченные чертежи. Его внимание привлекла пушка, установленная на лафете довольно странного вида; дуло ее было направлено почти вертикально вверх. Рядом с пушкой был нарисован человечек, склонившийся над какой-то длинной трубкой с оптическими прицелами на обоих концах.

— Устройство для точной установки дальности стрельбы, — с гордостью пояснил Чак. — Принцип работы чрезвычайно прост. Монтируем два окуляра на расстоянии десяти футов друг от друга, а в середине помещаем зеркало таким образом, чтобы изображение было двойным. Наводчик, глядя на шкалу, поворачивает зеркало до тех пор, пока оба изображения не совместятся, и тогда цифры на шкале покажут расстояние до цели. А если мы знаем ширину основания мишени, то по углу поворота зеркала можем вычислить и ее высоту. После этого остается только привести в действие запальное устройство и стрелять. Вражеский корабль, попавший в фокус прицела, будет сбит.

Джек перевернул страницу. Следующий чертеж был ему понятен с первого взгляда, поскольку Чак уже рассказывал об этом изобретении — морском судне, целиком погруженном в воду. Наружу высовывалась лишь небольшая орудийная башня конической формы. Снаряды, которыми стреляло орудие, Чак называл «торпедами». Они наводились на цель с помощью сжатого воздуха, подававшегося по длинному шлангу.

Затем пошли чертежи наземных бронемашин, чье производство они только что наладили. Завод под руководством одного из бывших студентов Чака уже выпустил первую дюжину машин и опробовал их в полевых условиях. Джек поинтересовался результатами испытаний.

— Слишком низкая мощность по отношению к весу. Максимальная скорость, какую они могут развить, — четыре мили в час, а на малейшем подъеме вообще еле ползут. Наши стратеги никак не могут договориться относительно их использования в бою. Инженер Григорий Тимокин, который руководит испытаниями, считает, что все бронемашины должны быть сосредоточены в одном месте в качестве ударного кулака. Остальные же придерживаются мнения, что их надо распределить поровну между всеми подразделениями, по две штуки на каждый корпус.

— А ты как думаешь?

— Разумеется, надо держать их вместе, как и воздушные корабли в бою. Все решает количество. Это будет основным принципом ведения предстоящей войны: собрать все силы в одном месте и нанести решительный удар.

— Хм. У бантагов шестьдесят уменов, и ходят слухи, что они запросто могут поставить под ружье еще сорок, объединившись с мерками и другими ордами. Если, как ты говоришь, в этой войне все будет решать количество, то мы оказываемся в заведомо невыгодном положении.

— Значит, нам придется, как всегда, перехитрить их, только и всего. Боюсь, с их новым вождем это будет не так-то просто. Я и представить себе не мог, что у них появятся корабли, которые будут кружить над нами как ни в чем не бывало.

Внезапно Чак согнулся пополам в приступе неудержимого кашля. Лицо его исказилось от боли. Задыхаясь, он вытащил носовой платок и прижал его ко рту. Платок тут же окрасился в красный цвет. В комнату вбежала Оливия и, встав на колени рядом с Чаком, обняла его. Наконец приступ прошел. Оливия с упреком посмотрела на Джека, как будто он был всему виной.

— Сейчас же в постель! — скомандовала она мужу.

— Ну еще пару минут.

— Ни одной! Ложись немедленно!

— Жаль, нет времени, чтобы подготовить все как следует, — прохрипел Чак, взглянув на друга. — Главное — успеть бы обучить других, чтобы они могли продолжить мое дело. Исход всей войны зависит вот от этого. — Он постучал пальцем по альбому. — Все эти крылатые дирижабли, броневики и прочие новинки, которые у них имеются, пугают меня.

— С какой это стати?

— Они говорят о том, что этот Гаарк, кем бы он ни был, знает больше меня.

Пронзительное пение рожков и глухой рокот барабанов заставили сердце Эндрю биться сильнее — полковой оркестр грянул «Боевой клич свободы». Войска ступили на центральную суздальскую площадь. Возглавлял шествие, естественно, 35-й Мэнский полк — подразделение, с которого началась история республиканской армии. На ветру развевались потрепанные в боях знамена, среди них национальный флаг Руси и государственный флаг Республики — две реликвии, дорогие сердцу каждого суздальца. На красных и белых полосах американского флага были вышиты золотом названия битв, принесших полку славу: Антьетам, Фредериксберг, Чанселлорсвиллъ, Геттисберг, Уайлдернесс, Спотсильвания, Колд-Харбор, Питерсберг, Переправа, Суздаль, Рим, Сент-Грегори, Потомак, Вторая переправа, Испания.

В армии испокон веков свято верили в то, что души погибших воинов витают около знамени их родного полка, и сейчас Эндрю действительно чувствовал их незримое присутствие — воевавших в его роте в Корнфилде и под Антьетамом мальчиков, чьи имена были давно забыты, его собственного брата Джонни, оставшегося на поле под Геттисбергом, и всех тех, кто стоял под выцветшими знаменами, окутанными дымом битвы, отражал атаки мятежников-южан, а затем тугар и мерков. Теперь к ним прибавятся и жертвы бантагского нашествия.

Строго говоря, старого 35-го больше не существовало. Осталась лишь горстка тех, вместе с кем Эндрю попал в этот мир через световой тоннель. Две трети парней, ступивших некогда в Виргинии на борт «Оганкита», были уже мертвы — особенно много полегло их под Испанией. Те, кому удалось выжить, теперь, как правило, командовали полками, бригадами, дивизиями и корпусами либо занимали видные государственные посты. Бывший юный знаменосец Билл Уэбстер, возглавивший во время Тугарской войны последнюю решительную атаку на той самой площади, где Эндрю сейчас принимал парад, ныне возглавлял казначейство, и благодаря его финансовому гению Республика все еще держалась на плаву. Гейтс основал процветающий издательский бизнес и выпускал газету, Фергюсон руководил научными изысканиями и колледжем, Морроу заведовал сельским хозяйством и поставками продовольствия.

На их место в полку становилась молодежь — лучшее, что могли предоставить Русь, Рим и даже Эрин с Асгардом; были среди них и карфагенские эмигранты, а также чины и зулусы, которых привел с собой из плена Ганс. Пройдя базовую двухгодичную подготовку в 35-м полку, они переходили на командирские должности в другие подразделения. Таким образом, 35-й стал чем-то вроде местной военной академии типа Уэст-Пойнта.

Трибуны встретили прославленные знамена благоговейным молчанием. Эндрю со слезами на глазах вытянулся по стойке «смирно» и отдал честь. Проходивший в строю главный сержант Ганс Шудер ответил на его приветствие. Хотя Ганс был фактически вторым по значимости человеком в Армии Республики, он настоял на том, чтобы оставить за собой сержантское звание, подобно тому как и сам Эндрю по-прежнему был полковником.

Отец Касмар, патриарх Суздальской православной церкви, поднял руку, благословляя знамена, и низко склонился перед ними. Эндрю не раз задавался вопросом, что подумали бы его земляки в Новой Англии о своеобразной религии здешних русских, сочетавшей раннее православие с устойчивыми языческими обрядами. Верховным богом считался Перм, пришедший из славянского язычества, а Иисус превратился в Кесуса.

35-й Мэнский во главе с Гансом в идеальном строю прошествовал мимо трибун, за ним шел 1-й Суздальский полк, давший начало русской армии, и толпа разразилась оглушительными приветственными криками при виде своего любимца. Среди зрителей было немало ветеранов этого полка, многие из них опирались на костыли, у других были подвернуты пустые рукава; все они стояли навытяжку перед своим старым знаменем. Затем последовали 2-й и 3-й Суздальские полки, 5-й Муромский, а также 17-й и 23-й Римские, присланные сюда для прохождения военной подготовки вместе с русскими. Все эти резервные подразделения теперь направлялись на фронт, чтобы присоединиться к остальным.

Многие солдаты были одеты в белые или серые гимнастерки старого образца, но воины последнего призыва красовались в новеньких синих мундирах и голубых бриджах — в подражание 35-му, возглавившему их борьбу за свободу. Черные фетровые шляпы были лихо сдвинуты набекрень, плащи из прорезиненной ткани перекинуты через левое плечо наподобие хомутов; с пояса свисали сумки с патронами, а тяжелые кожаные башмаки громко стучали по земле. На ногах у всех — толстые шерстяные гольфы, не позволявшие пыли или жалящим насекомым забраться под брюки.

Наблюдая за полками, Эндрю не мог не вспомнить марш на Геттисберг, и прошлое с настоящим слились в его сознании в неразрывное целое. Невольно он подумал о том, сколько из проходивших мимо него людей присоединятся в ближайшее время к ветеранам Геттисберга, ставшим после этого легендой.

Эта мысль повлекла за собой следующий вопрос: если грядущая война станет для него последней, что с ним произойдет после этого? Будут ли его старые боевые товарищи — Майна, Мэлади, полковник Эстес, брат Джонни — ждать его «за рекой, в тени деревьев», как выразился на смертном одре Твердокаменный Джексон? И если он встретится с ними, то будут ли они, как и прежде, носить синюю форму северян и собираться вечерами вокруг костра, перебрасываясь шутками и вспоминая славное прошлое? А вдруг рай, если он существует, устроен по типу скандинавской Валгаллы, где вечно обитают павшие воины? Хотя Эндрю искренне ненавидел войну, она стала неотъемлемой частью его души. Может быть, Всемогущий позволяет бывшим воинам шагать по полям, как и прежде, чувствуя, как их охватывает легкая дрожь при звуках отдаленной мушкетной стрельбы и глухих пушечных раскатах? Ему опять вспомнилась известная фраза, произнесенная генералом Ли под Фредериксбергом: «Хорошо, что война так ужасна, иначе мы слишком полюбили бы ее».

Он переключил внимание на проходящие перед ним войска. Некоторые полки были вооружены старыми спрингфилдовскими мушкетами калибра 0,58, но большинство имели теперь трехлинейные винтовки Шарпса, заряжающиеся с казенника, способные производить четыре-пять выстрелов в минуту и уничтожать живую силу противника на расстоянии в шестьсот ярдов.

Вслед за строевыми войсками шли специальные части — прежде всего снайперские роты, вооруженные смертоносными винтовками Уитворта, которые стреляли шестиугольными пулями и поражали цель, удаленную аж на три или даже четыре мили. Именно из такой винтовки был убит Джубади, кар-карт мерков. Снайперы вызывали у Эндрю противоречивые чувства. Одно дело — убивать не задумываясь, в пылу битвы, и совсем другое — медленно и терпеливо подкрадываться к тому, кого ты выбрал в качестве следующей жертвы, пусть даже это и безжалостный дикарь. Эндрю поежился, мысленно представив себе эту картину. У снайперов имелись и разрывные пули, недавно изобретенные Фергюсоном для стрельбы по хранилищам боеприпасов. Но Эндрю приходилось слышать, как снайперы хвастают тем, что эти пули проделывают в теле бантагов дырку величиной с кулак, если не больше. Ему показалось, что от движущейся мимо трибун колонны повеяло холодом.

За снайперами последовали инженерные войска: саперы, сигнальщики, телеграфисты и строители, специализирующиеся в наведении понтонных переправ. В этих подразделениях служили в основном ветераны, которые, в силу своего возраста или многочисленных ранений, не могли воевать на передовой. Проходя мимо Эндрю, они смотрели на него спокойным взглядом старых однополчан, и он, узнавая многих из них, кивал им.

Затем продефилировали сформированные совсем недавно кавалерийские отряды. После того как Армия Республики нанесла сокрушительное поражение меркам, она смогла наконец решить проблему нехватки лошадей. Орда при отступлении бросила десятки тысяч животных, а обширные степи между Русью и Римом служили идеальным пастбищем для них. Благодаря этому армия теперь не только имела в избытке гужевой транспорт для перевозки артиллерийских орудий, но и обзавелась кавалерией, насчитывавшей десять тысяч всадников. Многие бывшие русские бояре и римские патриции с радостью ухватились за возможность сражаться верхом и гордо гарцевать перед полками и батальонами — согласно их понятиям чести. Конечно, вряд ли они надеялись сравняться в мастерстве с такими искусными наездниками, как всадники орды, да и вся республиканская тактика ведения боя была рассчитана на пехоту, однако в качестве прикрытия или при патрулировании больших степных пространств конники были незаменимы.

Очередную колонну сухопутных войск возглавляла 44-я Нью-Йоркская батарея легких орудий. Четыре стареньких, начищенных до блеска «наполеона» слепили глаза. Хотя рядом с современными десяти- и двадцатифунтовками эти пушки выглядели анахронизмом, Пэт и слушать не хотел о том, чтобы списать их, утверждая, что ничто не сравнится со старым добрым «наполеоном» в ближнем бою, когда надо угостить противника порцией картечи. Так что 44-я батарея хранила верность традициям и, подобно 35-му Мэнскому полку, служила прекрасной кузницей кадров.

Была разработана программа вооружения армии новыми, заряжающимися с казенника орудиями, которые обслуживались расчетами в две смены. Производились они путем переплавки старых четырехфунтовых пушек, но работа шла гораздо медленнее, чем хотелось бы Эндрю. Пока что было выпущено лишь двенадцать устрашающих десятифунтовок, стрелявших медными снарядами и предназначенных для установки на броневиках, преобладали же орудия, в которые снаряд и пороховой заряд закладывались, как и прежде, по отдельности. Многие из «пэрротов», использовавшихся в битве под Испанией, все еще оставались на вооружении, и состояние производства вряд ли позволяло списать их раньше чем через год.

За традиционной артиллерией на площади показались 1-я и 2-я Русские ракетные батареи, по сорок ракет на каждой конной повозке. Это были, естественно, муляжи, ибо ни одному здравомыслящему человеку не придет в голову возить по городским улицам смертоносные, довольно непредсказуемые снаряды, способные взорваться от малейшей искры.

Замыкал шествие абсолютно новый вид оружия, вызывавший всеобщее любопытство. Поначалу Эндрю ради соблюдения секретности не хотел демонстрировать его публично, но потом решил, что это необходимо для поднятия морального духа населения. Гейтс уже поставил всех в известность о современном вооружении, имевшемся у бантагов, следовало показать людям, что и у Республики есть чем похвастать.

Пронзительный свисток эхом разнесся по площади; ему вторило настойчивое басовитое урчание бронемашин, выползших из-за Белого дома. Черный дым вырывался из выхлопных труб, смешиваясь с клубами пара и осыпая публику копотью; в воздухе запахло серой. Огромные железные колеса шести футов в диаметре, по шесть штук у каждого броневика, устрашающе скрежетали по булыжной мостовой.

Из орудийного порта передней бронемашины торчал ствол десятифунтовой полевой пушки новейшей конструкции, но верхняя вращающаяся башня была покрыта брезентом, прятавшим от глаз тот уникальный, только что разработанный вид оружия, который Эндрю решил оставить до поры до времени в секрете. Однако в брезенте было прорезано отверстие, и глазам зрителей представал высунувшийся из люка командир бронемашины майор Григорий Тимокин. На голове у него был надет массивный стальной шлем, тело и лицо прикрывала кольчуга, защищавшая воина от металлических осколков, которые рикошетили от кабины при попадании вражеских пуль и снарядов. Молодой человек, скрестив руки на груди, с гордым видом возвышался над машиной. Он лихо отдал Эндрю честь, а проезжая мимо отца Касмара, перекрестился.

Эндрю с удовлетворением прочитал на бронемашины название — «Святой Мэлади». Правда, оно его немало и позабавило, ибо Мэлади был пьяницей и сквернословом каких поискать. Столь высокого духовного звания он удостоился после геройской гибели при обороне Суздаля, где он смял своим паровозом целую колонну тугар.

Парад был завершен. Эндрю принял более свободную позу и взглянул на президента Калина, стоявшего рядом с ним в течение всей церемонии.

— Да, это впечатляет, Эндрю. Похоже, мы готовы к войне.

— Не вполне.

— Но у нас ведь двенадцать корпусов — более двухсот тысяч человек. В битве под Испанией наши силы были вдвое меньше, и мы победили.

Эндрю прекрасно помнил эти цифры. Но два из имевшихся у них корпусов постоянно находились на западе, потому что в степях под Карфагеном все еще рыскали остатки разгромленной меркской орды, которые в случае ослабления Республики могли собрать пятнадцать — двадцать уменов и нанести чувствительный удар. В качестве стратегического резерва Республика держала по одному корпусу в Суздале и Риме — на случай непредвиденной атаки с запада или востока. Так что против бантагов они могли выставить только восемь корпусов, правда еще четыре формировались.

Кроме того, у них имелось восемьдесят артиллерийских батарей, кавалерийский корпус, морской флот, состоявший из шестнадцати мониторов и двух дюжин прочих судов, и отряд воздушных кораблей, а также разнообразные специальные подразделения, гарнизонные войска и ополчение, вооруженное гладкоствольными ружьями старого образца. Всего в Армии Республики под ружьем находилось более трехсот тысяч человек.

Билл Уэбстер, министр финансов и главный казначей, стонал, что это перебор, а лишний человек — преступление. Почти все мужчины в возрасте от восемнадцати до тридцати лет были призваны в армию или трудились на военных заводах — около двадцати процентов населения Республики носили военную форму. Во время Гражданской войны в США северяне даже в самые критические моменты привлекали к участию в сражениях не более пяти процентов всех жителей. Конфедераты же, которые довели это число до двадцати процентов, к концу второго года войны полностью разрушили свою экономику. Война войной, но необходимо поддерживать и обычную хозяйственную деятельность: выращивать урожай, валить лес, добывать уголь и железную руду, прокладывать и ремонтировать дороги, протягивать телеграфные линии, шить военную форму и производить прочее необходимое войскам снаряжение. И повседневная жизнь людей идет своим чередом — надо готовить пищу, растить и обучать детей, ухаживать за стариками, больными и ранеными.

Нахмурившееся небо, словно дожидавшееся из уважения окончания церемонии, разразилось наконец дождем, и холодный душ быстро разогнал толпу на площади.

Эндрю посмотрел на Касмара:

— Не зайдете к нам пообедать, отец?

— Большое спасибо, с удовольствием.

Эндрю улыбнулся, ибо не помнил, чтобы священник когда-либо отказался от домашнего обеда.

— Полковник Кин, почему вы без плаща?

Возле трибуны стояла Кэтлин, сердито глядевшая на него. Эндрю поражало, что даже теперь, после семи лет совместной жизни, при виде ее зеленых глаз и выбивавшихся из-под шляпки рыжих локонов у него начинало учащенно биться сердце. Ему очень нравилось, когда при резких перепадах настроения в ее речи пробивался ирландский акцент, казалось давно изжитый.

Кэтлин знаком пригласила его под свой зонтик, но он отрицательно помотал головой. В зонтике ему мнилось что-то недостойное — мужчина должен обходиться плащом и широкополой шляпой. Тут, на его счастье, появился ординарец, который принес его прорезиненный плащ-накидку и помог натянуть ее. Хорошо, что плащ был не армейского образца — тот едва доходил Эндрю до бедер. Почему-то в их армии — как, впрочем, и во всех остальных — считалось, что размер плащей должен быть единым для всех. Согласно постановлению их бывшего главного интенданта Джона Майны, плащи в Республике выпускались в расчете на средний рост россиянина, составлявший сто семьдесят два сантиметра. Но у высшего командного состава еще оставались, слава Богу, кое-какие привилегии, и Эндрю заказал себе накидку, способную защитить от дождя его долговязую, почти двухметровую, фигуру.

Эндрю почувствовал укол в сердце при воспоминании о своем старом друге Джоне, убитом в последний день битвы под Испанией. После его гибели Эндрю возложил ответственность за материально-техническое обеспечение на Чака Фергюсона, что для последнего было чем-то вроде наказания, ибо никто не доставлял Джону Майне столько хлопот, сколько Чак. Теперь этой службой руководил Пэт О'Дональд, который, не мудрствуя лукаво, перепоручил все дела по обеспечению группе энергичных молодых людей. Хотя Пэт порой с удовольствием разыгрывал простоватого гуляку-ирландца, со временем он превратился в умелого и опытного командира. Он по-прежнему любил выпить, побалагурить и ввернуть крепкое словцо, чем завоевал сердца своих подчиненных, но при этом обладал здравым смыслом и недюжинным практическим умом, позволявшим ему находить простое и точное решение в самых сложных ситуациях.

Спустившись с трибуны, Эндрю подошел к Кэтлин; к ним присоединились Калин и отец Касмар, а чуть позже подскакал на лошади и спешился Ганс.

— Ребята выглядели великолепно, — резюмировал Калин.

— Красоваться на параде нетрудно, — отозвался Ганс. — Вопрос в том, как они будут драться. Почти половина из них не нюхали пороха, не стояли цепью на поле боя, глядя, как на них прет чуть ли не вся орда.

— Этому они поневоле научатся, — ответил Калин. — Как и мне пришлось научиться, когда все только начиналось, — да и всем нашим под Испанией.

— Эта война будет непохожа на прежние, — заметил Ганс, бросив быстрый взгляд на президента.

Эндрю промолчал. Как раз накануне в Конгрессе разгорелся жаркий спор по поводу характера будущей войны. По всей видимости, она будет принципиально отличаться от той жестокой борьбы за выживание, какую они вели, когда на Русь напали мерки. На этот раз предстояло сражаться вдали от родной земли — к данному моменту уже более ста пятидесяти тысяч человек были переброшены за тысячу миль от дома. Правда, пока что им не пришлось побывать в настоящем сражении, происходили только мелкие стычки на границе с Ниппоном да воздушные налеты бантагских дирижаблей на отдельные морские суда. Число воинов, умерших от болезней, превышало потери на поле боя. Один из конгрессменов даже задал вопрос, можно ли назвать это войной. Всплеск энтузиазма, охватившего всех при возвращении Шудера из плена, теперь приутих. Страна между тем перестроилась на военный лад, экономили на всем, кроме самого необходимого. Продукты питания выдавались по карточкам; почти каждая семья отправила на фронт кого-либо из своих членов. И при всем том никаких военных действий не велось.

Более того, Гаарк оказался искусным дипломатом и непрерывно засылал к ним посланцев-чинов с заверениями в мирных намерениях и просьбами отвести войска Республики от Великого моря. В Конгрессе назревал бунт, который Калин старался всеми силами предотвратить, а Сенат, к его крайнему удивлению, проголосовал за то, чтобы допустить на Русь постоянного посла орды. Когда посол прибыл, его заперли в подвале Белого дома и выпускали оттуда только под охраной и с завязанными глазами. Эндрю понимал, что три дня, проведенных Гансом в Сенате, дались ему нелегко: ожесточенные дебаты по поводу методов ведения войны и распределения ассигнований достигли небывалого накала.

Ганс смотрел, как люди разбегаются от хлынувшего дождя. Но вдруг его суровые черты осветила улыбка — сквозь толпу к нему пробиралась миниатюрная темнокожая женщина со спящим ребенком на руках.

— Ты выглядел сегодня очень элегантно, — произнесла она на ломаном русском, заставив Ганса усмехнуться.

Эндрю тоже с трудом подавил улыбку, услышав эпитет «элегантный», употребленный в адрес Ганса.

— Он обязательно должен завтра возвратиться туда? — спросила женщина у Эндрю.

Он кивнул:

— Мы оба должны, Тамира, как ни жаль.

— Что поделать, такова участь солдатских жен, — вздохнула Кэтлин.

Все направились в сторону квартала, где селились янки. Это была копия типичного новоанглийского городка. В самой середине его находилась площадь с пресвитерианской и унитаристской церквами, восьмиугольной эстрадой для оркестра и небольшим памятником солдатам 35-го Мэнского полка и 44-й Нью-Йоркской батареи. Когда они свернули за угол, Эндрю охватило теплое чувство при виде своего скромного домика — двухэтажного белого строения гарнизонного типа. Ему страстно захотелось, чтобы на следующее утро, когда он проснется в их спальне рядом с детской, его не ожидало бы ничего более серьезного, чем лекция в местном колледже. До войны там кипела жизнь, но теперь большинство студентов — да и преподавателей — ушли на фронт. Только Фергюсон со своим ассистентом Теодором еще проводили занятия. Чак стремился обучить молодежь всему, что знал и умел сам, и надеялся выпестовать какое-нибудь юное дарование, способное продолжить его дело, когда его самого не станет.

— Джентльмены, пообедайте напоследок в спокойной домашней обстановке, — произнесла Кэтлин на крыльце дома, складывая зонтик. — И давайте хоть ненадолго забудем о том, что нас ждет в дальнейшем.

Однако Эндрю уже заметил штабного ординарца, ожидавшего их под навесом, и понял, что даже этой краткой передышки у них не будет. При их появлении ординарец вытянулся в струнку и, отдав честь, вручил полковнику запечатанный конверт. Разорвав конверт, Эндрю пробежал глазами вложенный листок и передал его Калину.

— Ганс, через час мы возвращаемся в штаб. Я чувствовал, что нам нельзя уезжать оттуда.

Ганс взял листок у Калина и, прочитав его, печально кивнул жене.

— Плохие вести? — спросил Касмар.

— Винсент сообщает, что передовые отряды бантагов приближаются к нашему южному фронту со стороны Ниппона. Похоже, они решили выступить, пока не выпал первый снег. Представление начинается.

— Пообедать тем не менее вы успеете, — бросила Кэтлин.

Эндрю понимал, как она разочарована: они не виделись уже два месяца и надеялись провести вместе хотя бы одну ночь. Но что он мог поделать, через три дня раскрывались врата ада.

— Да, но у нас в запасе всего один час, Кэтлин. — Он не стал объяснять, что и этой-то малостью они обязаны тому, что машинисту паровоза требуется ровно час, чтобы развести пары, иначе им пришлось бы отправляться через десять минут. Взглянув на Ганса, Эндрю понял, что его друг испытывает те же чувства, как и он: страх и вместе с тем решимость вступить наконец в давно готовившуюся схватку с врагом.

Глава 3

— Сэр, они наступают! И не только цепь стрелков, но и конники с винтовками, и артиллерия!

Пэт О'Дональд очнулся от глубокого и в высшей степени приятного сна, в котором он вернулся на двадцать лет назад в свою родную Ирландию и проводил время в обществе симпатичной веснушчатой девушки.

— Где именно?

— Патрульный отряд, который только что вернулся, сообщает, что столкнулся сегодня с передовыми частями бантагов. Командир отряда ждет у входа.

— Пусть войдет.

Зевая, Пэт поднялся и натянул форменные бриджи. Молодой кавалерийский капитан, распространявший характерный смешанный запах пота, кожаного снаряжения и лошадей, вошел в палатку и отдал Пэту честь. Пэт испытующе посмотрел на молодого человека, который в лет двадцать уже командовал кавалерийским отрядом.

— Капитан Юрий Дивонович, Второй Суздальский пехотно-кавалерийский полк, рота «Б», — представился офицер. — Прибыл с сообщением, сэр.

— Докладывай, Юрий.