Помоги проекту - поделись книгой:
- Вижу, я вовремя! - сорвавшимся голоском произнесла она. - Гриша! Где твоя сознательность?! Ты что это удумал? Удавиться решил?! Не отрицай! Я все вижу! Как ты ужасно выглядишь! Хорошо, что я вернулась! После нашей ссоры мне было как-то не по себе.
- Муж тебя не потеряет? - спокойно поинтересовался я, понемногу приходя в себя и уже с недоумением вспоминая этот странный приступ жажды крови.
Видимо, многолетняя вампирская сущность оставила какие-то следы в памяти, и избавиться от них в один миг было невозможно. Мне даже показалось, что я ощутил легкое покалывание в резцах, которое обычно предшествовало появлению клыков.
- На что ты намекаешь?— тут же заволновалась Зина.— Я уже говорила, что ревность— буржуазный пережиток. Мы оба свободные люди! А вот тебе не мешало бы избавиться и от этой ненормальной любви и от мыслей о самоубийстве! А стишки можно и на другие темы писать. Сколько мы уже про это говорили!
Зина приблизилась и зачем-то отвела от моего лица упавшие пряди. Ее теплые пальцы задели мой лоб. Я вздрогнул и отстранился. Ее лицо приняло обиженное выражение.
- Чего ты шарахаешься… словно жеребец?— неловко пошутила она и отчего-то покраснела.
Я смотрел на нее и в душе изумлялся, что в свое время страдал из-за такой, в сущности, недалекой и неинтересной, хоть и хорошенькой девушки так.
«В свое?» - поймал я себя на этой странной мысли. - А ведь это было здесь и сейчас. И это время— мое!»
- Вот что, Зина, - сухо проговорил я. -Я все осознал, как ты того и хотела. И уже полностью разлюбил тебя. Можешь в этом не сомневаться!
- Да?! - округлила она глаза.— Как же так? Мы расстались всего с полчаса назад, ты закатил мне настоящую сцену. И вдруг разлюбил?
Я смотрел прямо ей в глаза, не понимая. Она же сама хотела, чтобы я избавился от чувства.
- Дело в том...— начал я и тут представил, как вонзаю в ее сердце нож.
Я увидел эту картинку в ее расширившихся зрачках словно на экране проектора и передавал на «экран» ее зрачков трансляцию с места событий. Зина вскрикнула. Ее глаза наполнились слезами, видение тут же пропало.
- Что это сейчас было?— с испугом спросила она и отодвинулась.
- А что ты увидела?
- Ужас какой-то! Будто ты зарезал меня ножом! От ревности, да, Гриша?
Я сначала растерялся, но быстро понял, что не утратил все свои способности. Это было что-то типа гипноза. Зина по-прежнему глядела на меня с непроходящим испугом, ее лицо сильно побледнело. Она пятилась к двери.
- Зиночка,— ласково проговорил я, понимая, что мне нужно немедленно объясните ей произошедшее, иначе последствия могли быть самые печальные. Ведь шел 23-й год, и доносы на всех и вся были делом обычным. - Я все объясню, - торопливо продолжил я, - ты ушла, я очень сильно расстроился, даже на самом деле подумывал о самоубийстве. И вдруг на меня нашло какое-то затмение. Я словно наяву увидел, что... убиваю тебя, чтоб избавиться от этой боли неразделенной любви. И это тут же меня отрезвило! Уверяю, я понял, в какую пропасть чуть не ступил. Вот так я все осознал, и моя любовь умерла. А сейчас каким-то странным способом все это передалось тебе. Я сам в растерянности!
Лицо Зины разгладилось и вновь порозовело. Я видел, что страх уступает место любопытству. А ведь любопытство, я знал по своему немалому опыту, в женской природе занимает одно из главенствующих мест.
- В альманахе «Былое» я читала статью товарища Белецкого,— авторитетным тоном заявила вдруг Зина,— о Распутине. Так вот там указывается, что тот брат уроки у одного известного магнетизера. Хотел овладеть методом гипноза. Очень интересная статья!
- Да, занимательный факт!— согласился я.
- Гриша, погоди! Ты только что устроил мне самый настоящий сеанс гипноза!— с восторгом заявила Зина.— Это даже учеными изучается! Вот у тебя какие открываются способности! А это намного ценнее, чем писание стишков!
Я напрягся, понимая, куда она клонит. Ходили слухи, что ГПУ выискивает людей с такими способностями, чтобы привлечь к работе.
- Не нужно делать скоропалительных выводов! - быстро сказал я. - Может, это случайно вышло. Кто знает, вдруг это ты обладаешь гипнотическими способностями, а вовсе не я? Или даже умеешь читать мысли? Вот и увидела, что у меня в мозгу!
- Думаешь? - засомневалась она.
Я видел, что подобная мысль ей в чем-то даже льстит. На ее лице сразу все отразилось. Зина выпря-мила спину и приподняла подбородок.
- Если бы это было так!— прошептала она.— Какую пользу могла бы я принести нашей молодой республике!
« Нет, все это невыносимо!— подумал я, глядя на нее.— Впредь мне нужно быть осторожней. Да и вообще надо выяснить, какие из моих сверхспособностей сохранились».
Мы вышли из дома. Зина ласково попрощалась со мной, заявила, что сейчас она за меня спокойна и что я точно больше глупостей не наделаю. Я попросил ее никому не говорить о произошедшем, объяснив тем, что точно неизвестно, обладаю ли я гипнотическими способностями или нет, и что не следует вводить уважаемых товарищей в заблуждение. Она со всем согласилась и пообещала, что будет молчать.
- Главное, что твое видение избавило тебя от любви! - напоследок заметила Зина.
- Будь уверена, что навсегда! - тут же подтвердил я.
Она удовлетворенно улыбнулась, крепко пожала мне руку и пошла в переулок.
Я машинально посмотрел ей вслед и тут только оценил наряд моей бывшей возлюбленной. Все это вызывало жалость - нелепая в широкую складку темно-синяя юбка до колен, и кургузый пиджачок, сшитый криво-косо, и толстые коричневые чулки, обтягивающие ее полные ноги, растоптанные боты на толстом каблуке, и даже синий беретик, который так меня умилял. После нарядов девушек XXI века разнообразных, ярких, стильных, часто вызывающих, с обилием аксессуаров, скромный бедный костюм Зины выглядел особенно затрапезно. Тут я взглянул на свои вытертые на коленях штаны, брюками их назвать не могу, на обтрепанное пальто, похожее на старую солдатскую шинель, на болтающийся самовязаный, весь в затяжках шарф и ощутил такую тоску по утерянной красоте, что даже ссутулился и повесил голову. Я так привык к хорошим дорогим вещам ведущих дизайнеров мира, к роскошным украшениям, удобной кожаной обуви, что просто не представлял, как смогу существовать без всего этого. Да, Ладушка, пишу тебе честно, что думал в тот миг именно об этом, хотя тебе и покажется странным. Когда привыкаешь к комфорту во всем, то враз лишиться его бывает невыносимо.
Я вздохнул и огляделся по сторонам. Лада, Москву совершенно не узнать! Ты была со мной в прошлом, и мы попадали именно в это время, так что ты должна помнить, как все выглядит. И все равно! Когда я вышел на площадь и увидел громаду храма Христа Спасителя, то сердце защемило, будто бы я прямо сейчас увидел его разрушение, которое произойдет только в 31-м. Тяжело иметь подобные воспоминания о будущем. Как парадоксально звучит! Зато точно. В эти первые часы после возвращения в прошлое моя память будто взбесилась. Всплывали названия, о которых я уже забыл. К примеру, я вдруг вспомнил, что это место называется Чертолье. И что местность получила название по ручью Черторый, который вытекал из Козьего болота и впадал в Москву-реку. Этот ручей промыл огромный овраг. В народе говорили, что «сам черт рыл такие овраги», отсюда и произошло название. Мне показалось символическим, что именно в этом месте был построен храм, у которого оказалась такая сложная судьба. Сведения, возникшие из глубин памяти, тут же сменились видением входа в метро «Кропоткинская». И я даже начал оглядываться по сторонам, прикидывая, где будет построено метро. Я начал разглядывать автомобили. Они, несомненно, являлись предметом роскоши и доказательством статуса владельца, и их внешний вид занял мое внимание. Ты же знаешь, как я люблю машины! Вид всех этих допотопных и кое-как ползущих легковушек, похожих на пузатые нелепые детские игрушки, вызвал у меня невольную улыбку. На улицах они почти не встречались. Чаще можно увидеть грузовики и… телеги, запряженные лошадьми. Я вспомнил наш джип «Навигатор» и представил его на улицах среди этих динозавров. А ведь прошло всего ничего по меркам вечности. Однако какая неизмеримая разница между этими примитивными машинами и навороченными моделями XXI века!
Но мне нужно постараться выбросить из головы все эти воспоминания и как можно скорее адапти-роваться к окружающей действительности. Я верю, что ты что-нибудь придумаешь и мы снова соединимся. Но кто знает, когда это произойдет... (и произойдет ли вообще, прости, но я не исключаю и такую возможность), поэтому я должен гармонично влиться в этот мир и не вызывать ни у кого никаких подозрений.
Главное, я скоро увижу маму! Эта мысль мгновенно подняла мне настроение. Я никогда не говорил тебе о моей семье. Я всегда был привязан к матери. Она понимала меня, как никто другой. Ее душевная организация очень схожа с моей — такая же чувствительная, тонкая и восприимчивая. Жили мы в одном из переулков на Маросейке. Идти было довольно далеко, но ноги словно сами несли меня. Я вдруг вспомнил, сколько ходил пешком по Москве, и это не было мне в тягость. Но все равно я не мог не подумать об удобстве иметь личный транспорт или просто воспользоваться метро. Однако нужно было поскорее забыть об этом.
От храма Христа Спасителя я спустился к набережной по довольно широкой лестнице. Не удержался и с любопытством оглядел массивное здание храма. Конечно, территория возле него выглядит по-другому, нет подземного музея, да и брусчатка совсем другая, но само здание будто бы и не изменилось. Так мне показалось на первый взгляд. Слава богу, что его все-таки восстановили! Но как странно, что я снова могу произнести эти слова: «слава богу!» Почти век я не говорил этой божественной формулы, приносящей душе покой.
Ладушка, возможно, ты удивлена, что я столько пишу о первых часах после моего превращения и ни слова о тебе. Но уверяю, любовь к тебе не угасала ни на секунду, мое сердце по-прежнему заполнено ею. И моя... вновь обретенная душа любит тебя еще жарче, еще сильнее. Никогда, слышишь, любимая, никогда я не предам тебя, что бы ни случилось! Никогда не забуду!»
Когда я прочитала эти строки, то едва удержалась от слез. Конечно, я была уверена в Греге. Но что делать с этим вечным червем сомнения, который подтачивает веру в любимых и которого так трудно задавить в себе! Он все равно нет-нет да и давал о себе знать каким-то мерзким шевелением внутри. Я отлично помнила, что Грег повесился из-за страстной и несчастной любви к этой самой Зине. Конечно, прочитав о ней в его письме, я больше ни в чем не сомневалась. Хотя еще час назад думала, что, возможно, увидев Зину, Грег вновь воспылает к ней страстью. Нет, Зина мне больше не соперница! И никогда ею уже не станет! На этот счет я могла быть совершенно спокойна.
«Что же было дальше?» - в нетерпении подумала я и начала читать продолжение.
«Я отправился по набережной в сторону центра. Солнце уже село. Ты не представляешь, как непривычно темно на улицах! Нет огней рекламы, фонари стоят очень далеко друг от друга, здания низкие, и окна в них в основном темные, машин почти нет. Апрельский воздух сырой, зато кажется по-деревенски свежим, нет этого противного, но такого привычного смога. Вначале я шел довольно медленно, чувствуя себя разбитым. Но постепенно мое тело наполнялось внутренней силой, словно в него вливались новые потоки энергии. Я ощущал, что моя кровь горяча, она быстрее бежит в жилах. Щеки горели, и это было странное ощущение. Ведь в бытность мою вампиром моя кожа была постоянно холодна, иногда мне даже казалось, что я ношу лудяную маску. И вот этот прилив крови к лицу от быстрой ходьбы, приятный жар щек, воздух, наполняющий мои легкие, гулкое биение сердца и сбивающееся дыхание. Я окончательно пришел в себя, мое тело полностью освободилось от остатков холода, я ощущал себя сильным, жизнерадостным, юным, энергия так и распирала изнутри. И это была эйфория.
Набережная казалась пустынной. Редкие прохожие, попадавшиеся на пути, с удивлением вскидывали на меня глаза. И тут я понял, что широкая улыбка, не сходящая с моего лица, выглядит несколько странно. Я взял себя в руки. Оказавшись возле Политехнического музея, увидел толпу возбужденных ребят, громко что-то обсуждавших. У меня от волнения зуб на зуб не попадал. Я просто не представлял, как сейчас начну здороваться, разговаривать. По правде говоря, я уже отвык и от их речи, и от привычных для этого времени выражений, да и само мышление паренька двадцатых годов стало мне чуждым. Я заметил афишу и понял, что только что состоялся поэтический турнир. Внизу мелким шрифтом было напечатано, что примет в нем
участие Владимир Маяковский. Тут мне совсем стало нехорошо. Ладушка, представь мое состояние! Знать, что через семь лет он пустит себе пулю в лоб, и оставаться невозмутимым? Было отчего сойти с ума. Я даже решил обойти стороной эту возбужденную толпу и нырнуть незамеченным на Маросейку, но тут услышал радостный голос Василька, моего тогдашнего... или нынешнего?., приятеля.
- Гришаня! Что ж ты, дружище, опоздал? Все уже закончилось! А я тебя ждал! Думал, что
ты уж точно не пропустишь такой турнир и примешь в нем участие!
Я остановился, навесил на лицо дружелюбную улыбку. Сердце колотилось, ладони противно вспотели. Василек приблизился. Вот он уже крепко пожимает мою руку и заглядывает в глаза. Моя память понемногу возвращает какие-то мелочи, детали из прошлого, и мне становится все легче. Я четко помню, что Василек живет от нас через две улицы, работает на заводе, сам он из деревни, собирается жениться по настоянию матери на односельчанке по имени Клава, которая работает дояркой и живет в деревне. Также я припомнил, как он неодобрительно относился к моим поэтическим опытам. Особенно его раздражали стихи о любви.
- Представляешь, — быстро продолжил он, - на турнире выступал поэт Илья Сельвинский[7]. И что б ты думал?! Занял первое место, опередив Владимира Маяковского! Так что у него сейчас титул короля поэтов!
И это заслуженно!— важно добавил он.— Мне его стихи очень пришлись по вкусу! Да и жюри было сильное!
Возглавлял поэт Брюсов, так-то!
- Жаль, что я не смог прийти вовремя, - сказал я.
Василек улыбнулся и хлопнул меня по плечу. Я вздрогнул, отвыкнув от такой фамильярности. Улыбка сбежала с его лица, и он озабоченно произнес:
- Ты чего такой смурной, Гриша? Из-за Зинки переживаешь? Она ж замуж вышла!
- Знаю,— ответил я.
- Ты это, смотри,— нахмурился он,— чего не учуди! Прояви самосознание! А то хлипкие вы все, поэты! Чуть что, вены резать, веревку мылить. Не дело!
- Спасибо за заботу!— не смог сдержать я ехидного тона, но смягчился, вспомнив, что Василек всегда отличался грубоватым нравом и утешать не умел.— Понимаешь ли,— спокойно проговорил я,— с Зиной все кончено раз и навсегда. И дело даже не в том, что она вышла замуж.
- Да ну?— не поверил Василек.
- Точно! Просто я в ней разочаровался. Она меня больше не интересует! Как девушка, - тут же добавил я, видя недоумение на его лице - А только как товарищ!
- Да, товарищ она хороший! Правильный, можно сказать.— тут же обрадовался он.— А ты
куда сейчас?
- Домой направляюсь,— сообщил я.
- Айда вместе! Турнир закончился, а ребята долго еще дискутировать будут. Видишь, все не расходятся?
- А Маяковский?— с замиранием сердца спросил я.
- Так он сразу ушел, никто и не заметил!— пояснил Василек.— Видно, не так просто расстаться с титулом короля поэтов! Вот и умотал побыстрее!
Мы перешли дорогу и двинулись в глубь Маросейки. Я в основном помалкивал, говорил Василек. Он был озабочен, как всегда, заводскими новостями и планами насчет женитьбы. Сейчас он делил общежитскую комнату с тремя парнями, но мечтал об отдельном жилье. Чем ближе подходили мы к повороту в нужный мне переулок, тем сильнее я волновался. Не представлял, как после вековой разлуки увижу мать. Василек периодически замолкал и удивленно на меня поглядывал. Когда я начал прощаться, он вдруг сказал:
- А все-таки, Гришаня, ты крепко переживаешь из-за Зины, я же вижу! Брось! Не нужно!
- Спасибо!— ответил я, но переубеждать его не стал.— Это так, остатки былого чувства. Уже почти прошло!
- Держись, дружище!— сказал он и крепко пожал мне руку.
Я свернул в нужный мне переулок и быстро двинулся по направлению к своему двору.
Но на полпути остановился. Волнение захлестывало, руки дрожали, и я никак не мог успокоиться. Понимаешь, Лада, в бытность свою вампиром я был ледяным внутри. По-настоящему бездушное существо, хоть тебе и казалось иначе. Да, любовь преобразила меня, но все равно только теперь я понимаю, какая разница между мной прежним и нынешним. Душа влилась в меня горячей кровью, и все внутри ожило. Как бы точнее объяснить? Вот представь пустыню. Да, она по-своему прекрасна. В ней маленький зеленый оазис— это моя любовь к тебе. И вдруг дождь залил всю пустыню, и она, напитавшись живительной влагой, начала покрываться зелеными ростками. Они пробились везде, закрывали собой бесконечный песок, заплели сочной кудрявой зеленью, которая вскоре запестрела ароматными яркими цветами. Именно так разрослась моя любовь, когда у меня вновь появилась душа. И эмоции так трудно удерживать! Ох, как трудно! Мне нужно научиться этому заново. Я сейчас весь словно оголенный нерв, а маска в моей ситуации жизненно необходима. Я волнуюсь из-за всего, у меня внутри все дрожит, сердце колотится, в висках шумит. Понимаю, что скоро привыкну к новой, вернее прежней, жизни, вольюсь в действительность, но вот эти первые часы после превращения самые трудные.
Я прислонился к деревянному забору, в этой Москве еще много огороженных такими заборами дворов, и закрыл глаза, пытаясь хотя бы выровнять дыхание. Машинально похлопал по карманам, в одном был какой-то скомканный листок, в другом— мятая пачка папирос. Достав листок, я тщательно расправил его и приблизил к лицу. В переулке было темно, дальний фонарь бросал слабый тускло - желтый свет.
прочитал я и усмехнулся.
Сейчас эти неуклюжие признания вызывали лишь недоумение. Я отлично видел, насколько слабы эти стихи. Без сожаления скомкал лист и сунул его в карман. Я пытался снова вызвать в себе эмоции, которые так волновали меня, но безрезультатно.
«Мне сейчас сто лет» - подумал я, ощущая навалившийся возраст.
Я никак не мог совместить это осознание своего истинного возраста со своей вернувшейся юностью. Возможно, именно поэтому я ничего, вообще ничего, не чувствовал к Зине. Хотя что то должно было шевельнуться в моей душе, ведь я снова человек и вернулся в своё время и на своё место, если можно так выразится! Но меня заполняет одна лишь любовь к тебе, Ладушка! Другие девушки перестали существовать для меня, в каком бы времени они ни находились.
Постояв несколько минут и немного успокоившись, я двинулся дальше. Зайдя за угол и увидев поворот в знакомый двор, навесил на лицо улыбку. Я давно знаю, что улыбка способна творить чудеса и невольно, хотим мы этого или нет, выравнивает наше состояние, даже самое истеричное. А я был на грани истерики. И чем ближе подходил к нашему дому барачного типа, тем все шире улыбался, стараясь зафиксировать ощущение радости.
- Гришанька, чего лыбишься?— раздался хриплый голос.
И я увидел сидящего на кривой скамье под кустом сирени соседа, старого рабочего с нашего завода. От его самокрутки поднимался сероватый дым, запах табака показался мне неприятным.
— Премию, что ли, получил?— не унимался он.— Или в лотерейку выиграл?
— Добрый вечер,— вежливо ответил я, не особо желая вступать с ним в беседу.— Извините, домой тороплюсь.
— А чегой-то ты мне выкаешь?!— изумился сосед.— Мы не господа какие недобитые!
И он смачно сплюнул чуть ли не мне под ноги.
— Да пошел ты!— агрессивно ответил я, сам удивляясь своей грубости.
Но сосед расплылся в довольной улыбке и закивал. Я нырнул в дверь под ржавым кривым козырьком. И тут же чуть не задохнулся от коридорной вони. Отвык я от таких запахов! Ринувшись в конец коридора, я толкнул знакомую обшарпанную дверь. Плотно затворив ее за собой, остановился, с трудом переводя дыхание. Я оказался в небольшой комнате, которую хорошо помнил. Старая мебель, стол посередине, застеленный клеенчатой, тщательно вымытой скатертью, комод возле окна, в углу кровать, на которой спали родители. Я огляделся, сердце заныло от этой неприкрытой нищеты. Однако в комнате было очень чисто, мать не любила беспорядка и всегда находила время для уборки.
— Мама!— позвал я, хотя ясно было, что в комнате никого нет.
«Но раз дверь не заперта, она, наверное, вышла к соседям. Или на кухне!— подумал я.— Отец-то еще на работе!»
Я помнил, что он задерживался допоздна. Он был партийным, а заседания заводской партячейки проходили часто и подолгу. Я быстро разделся, повесил пальто на самодельную деревянную вешалку, прибитую за дверью, и отправился в угол комнаты. Там за шкафом пряталась дверь в мою каморку. Иначе это крохотное помещение примерно два метра в длину и полтора в ширину назвать было нельзя. Зато там имелось окно, возле которого я в свое время примостил узкий некрашеный стол. Тут же стоял топчан, на котором я спал. Над ним были прибиты самодельные полки, туго забитые любовно собираемыми мной книгами. Больше в мою каморку
ничего не вошло. Я огляделся, опустился на топчан и уткнул лицо в ладони. Лада, ты даже не представляешь, какое отчаяние охватило меня в тот миг. Как я смогу здесь жить? Как?! Ведь я привык к роскоши и давно уже воспринимал такой уровень жизни как нечто само собой разумеющееся. В один момент оказаться в такой ужасающей нищете! Ни телевизора, ни компьютера, ни телефона, ни прочих радостей цивилизации. Я не представлял жизни без них!
— Гриша, ты дома?— раздался голос из комнаты, и я вскочил.
Меня трясло от волнения.
— Гриша?— вновь услышал я и вышел из каморки.
Мама! Да, это была она! Эту первую секунду узнавания, вспыхнувшего восторга, жаркой любви я не забуду никогда! Ради нее можно было вытерпеть и не такое! Представь, много лет я знал, что ее уже нет на свете и что никогда в жизни я ее не увижу! И такой подарок судьбы! Я могу говорить с мамой, смотреть на нее, прикасаться! Это ли не чудо? Пусть даже продлится недолго, ведь я не знаю, что будет со мной дальше, зато сейчас могу побыть рядом с самым моим близким и родным человеком!
Поделиться книгой: