Звенья одной цепи

— Забвения.

Как просто. Старик, уставший от жизни, а быть может, и от тех, кто его окружает, попросил синюю звезду подарить ему вечный покой. Отдал почти всю плоть в обмен на достижение цели, позволил да-йину оказаться в нашем мире и… намертво застрять в безыскусной ловушке.

— И вы разделили его желание.

Разводит руками, растягивая губы в улыбке, настолько грустной, насколько это доступно гримасничающему демону.

— Я слишком поздно понял, что оно означает.

Пойми ты раньше, ничего бы не изменилось. Вы заглядываете в наш мир на одну только ночь, искрами загораясь в темноте, но если не попадаете на готовый к горению костер, с рассветом обязательно угасаете, возвращаясь к долгому ожиданию. Зато если рядом оказалась хоть одна иссохшая от желания веточка, не можете устоять.

Вы не выбираете свою участь. Выбираем мы.

— Слишком поздно.

Наверное, это можно было бы назвать сожалением, но в нем нет печали по потерянным годам или необретенному могуществу, есть только признание неизбежного. А ведь он может жить еще очень долго. Пока оболочка не рассыплется прахом, и плоть демона не погибнет, лишенная защиты перед нашим миром.

— Вы хотите уйти.

И снова не спрашиваю. Пусть да-йины не знают страха смерти, гибель бывает разной. Можно быть отсеченным от увядающей плоти и возвращенным домой, а можно растворяться по малой капле, теряя целостность сознания и памяти, чтобы воскреснуть беспомощнее младенца. Вот что по-настоящему страшит демонов: слабость. И тот, кто сидит передо мной, наверняка готов дорого заплатить, только бы вырваться из ловушки, которую сам и захлопнул.

— Хотел.

Что это значит? Он не станет просить о последней милости?

— А сейчас? Что-то изменилось?

Веки вновь сдвигаются, пряча угольки глаз и мешая понять, какую игру затеял да-йин.

Он знает, что встреча с охотником сулит только один исход. Он знает, что просьбы или угрозы не остановят меня и не изменят мое решение. Решение, которое я пока никак не хочу принять.

— Я приходил сюда раньше. И приду снова. Но… Пусть этот новый раз станет таким же, как первый.

— Повторяющим прежние ошибки?

— Позволяющим начать заново.

Он снова смотрит на меня, и его зрачки греют жарче, чем огоньки свечей на углах стола.

— Вас ждет медленная смерть.

— А вы знаете, о чем говорите.

Удивляется? Похоже на то. Но я и в самом деле знаю. Потому что умирал. Много-много раз вместе с такими, как он.

— Хотите пройти через страдания?

Крючковатые пальцы впиваются в подлокотники кресла, помогая старику подняться на ноги.

— Кажется, вы, люди, верите, что перенесенные муки помогают вашим душам стать чище? А о своей я знаю это наверняка. — Рука, поднимающая бокал вверх, не вздрагивает ни разу. — Мы непременно встретимся!

Хоть и не узнаем друг друга. Хороший тост. Не вижу повода, чтобы не присоединиться к нему, а потом благочинно заметить:

— Время уже позднее.

— Да. Вы, молодые, лучше нас чувствуете, когда нужно отходить ко сну. Я если и задремлю, то далеко за полночь.

— Добрых снов.

Демон кивает, опускаясь в кресло и придвигая поближе графин, еще наполовину заполненный темным рубином вина. Я могу ударить в любой миг, незаметно для своего противника или ожидаемо, как сам того пожелаю. Когда пожелаю.

Наниматель ждет меня у лестницы, почти под самыми дверьми кабинета. Капельки пота на залысинах, выступающих из-под накладок парика, взгляд, выжженный неутоленными страстями. Старший сын, так и не вступивший в права наследства, потому что никак не похоронит отца. Проклятый старик все не хочет и не хочет умирать, а когда все средства испробованы, остается последнее. Я.

Не всегда доносы оказываются правдивыми, ой не всегда. Но если бы их вовсе не существовало, мне было бы затруднительнее выбирать дорогу. А на сей раз доносчик не ошибся.

— Вы говорили с ним?

Чуть ли не приплясывает на месте от нетерпения.

— Да.

— Вы… заберете его?

Сколько ему? Уже за сорок? Перезревший плод, который все никак не упадет с родительского древа. Подгнивший плод.

— Не сейчас.

— А когда?

Делаю вид, что думаю. Хотя тут есть, над чем поразмыслить и без притворства.

Пока жив глава рода, жив и сам род. А сможет ли истосковавшийся по власти мужчина, заискивающе заглядывающий мне в глаза, стать таковым? Мне нет ровно никакого дела до будущего, стоящего на пороге этого дома, но каждый раз делая вдох, я сожалею о скором наступлении рассвета, потому что здешний воздух пока еще напитан степенной мудростью.

Не знаю, заслуга ли в том да-йина или его предшественника по оболочке дряхлой плоти, однако он словно связующий раствор, не дающий камням замка оторваться друг от друга и рассыпаться на бесформенные кучи. Пусть даже имя этому раствору «ненависть».

Сын — другой. Растерявший терпение, живущий одной лишь надеждой на смерть отца. В его душе почти ничего не осталось, кроме горячечного желания заполучить право хозяйничать в доме. Тоже своего рода кокон, выеденный личинкой изнутри, вот только бабочки из него не вылупится.

— Я отблагодарю вас.

Конечно. Отсыплешь горсть монет. Не ты первый, не ты последний просишь ускорить ход времени.

— Не нужно.

— Так вы… сейчас?

Смотрю в черные провалы зрачков. Ни единой искорки. Глаза да-йина были намного теплее.

— Нет. Не сейчас. — Чуть медлю и произношу, смакуя слово, как хорошее вино: — Никогда.

— Что?!

Он почти кричит, забыв о том, что его могут услышать и внизу, и в соседних комнатах.

— Он умрет сам. От старости.

— Через сколько лет?

Не могу удержаться от улыбки:

— Возможно, похоронив вас.

Он отшатывается. Исказившееся злобой и отчаянием лицо куда больше напоминает демона, чем благообразное спокойствие, поселившееся в чертах его отца.

— Безродный пес!

Короткий посох, на который так любят опираться при ходьбе пожилые и старающиеся казаться важными люди, взлетает над правым плечом обиженного сына, метя кованым наконечником мне в лицо. Но я не гордый, могу и поклониться. Особенно, когда от вовремя сделанного поклона зависит жизнь.

Он промахивается. Делает поспешный шаг, увлекаемый тяжестью посоха. Поскальзывается на ковре, обтекающем ступеньку, и, кувыркаясь, падает вниз, затихая лишь у подножия лестницы.

Я безродный, это правда. Но не пес, а охотник.

Я выслеживаю и убиваю демонов.

А иногда просто убиваю.

Здесь…

Левая половина резного лица смотрела с отеческой суровостью, правая загадочно улыбалась. Но если у любого из людей подобное смешение чувств вызвало бы перекашивание всех черт, то лик статуи, изображающей Божа и Боженку, оставался непостижимо прекрасен.

Нелин всегда удивляло, как мастера в самых удаленных от столичного света селениях, едва умеющие держать резец и способные разве что нарезать корявые четырехлистники по крышке утварного короба, божий промысел всегда исполняют одинаково умело и достойно на протяжении долгих лет. Изваяние, водруженное в домашней кумирне, было заказано еще дедом нынешнего хозяина поместья по случаю дня рождения любимой и крайне набожной супруги, значит, появилось на свет раньше Нелин не менее, чем на век с четвертью, а выглядело как будто только что доставленное из ремесленной лавки. Даже лак, которому доставалось от детских забав наследников Мейена, обожавших прятаться в складках божеского одеяния, не потрескался и не потускнел.

На статую пошел нижний отпил лиорнского дуба, цельным куском, но при всей основательности и громоздкости, фигура размером в человеческий рост и весила немногим более человека. Нелин хорошо помнила, как сама еще девочкой играла здесь с братом в догонялки, и Корин, будучи старше на десять лет, а сильнее — на целую вечность, задел полы резной мантии и чуть не утянул за собой обитателя кумирни.

Корин. Заливистый смех. Ясные глаза, без вопросов обещавшие защитить сестренку от всех невзгод. Горячие ладони, прикосновение которых всегда было болезненно-сладким… Как давно это было.

Лик, разделенный пополам и все же нераздельно единый. Жрецы утверждают, что такое единение символизирует супружеский союз мужчины и женщины, но Нелин с детства была уверена, что брат и сестра нераздельны не меньше. Так было до вчерашнего вечера. Осталось ли так сегодняшним утром?

— Ты здесь? — Спросил хрипловатый голосок, не скрывающий нетерпения.

Нелин поежилась, хотя в кумирне, как и во всем доме, было натоплено по-зимнему, несмотря на вовсю владычествующую весну. Можно было бы не отвечать, но надеяться, что Лорин уйдет, оставив поиски, не приходилось.

— Да. Я здесь.

Сквозь узкую, да еще и лишь наполовину приоткрытую дверь кумирни протиснулась фигурка с заметно округлившимся животом. Если надеть платье попросторнее, еще можно скрыть скорое прибавление семейства Мейен от любопытных глаз, но Лорин нравилось выставлять свой живот напоказ. Мол, смотрите все, хоть я и аленна, а понесла от временного мужа.

— Не передумала часом?

Только это и тревожит братнину жену. А ведь хочется передумать. Ой как хочется…

— Лорин, мы же не знаем, как все было на самом деле.

— И что? — Капризные губы вдовой аленны приподнялись, обнажая ровные зубы. — Кому поверят, ему или нам? Особенно если мы будем вместе.

Нелин почувствовала ладони на обнаженных плечах. Холодные, как лед.

— Мы же будем вместе?

Бож нахмурился своей половиной лица еще суровее. Боженка оскалилась, совсем как Лорин.

Память брата нельзя предавать. Особенно если она — все, что осталось, и другой уже не будет.

Ты ведь не пыталась отговорить его. Ты молчала и слушала, не в силах справиться с робостью. Корин хотел вырвать тебя из этого болота, пусть и насильно, преступая человеческие законы. Он был смелым и любящим братом. Братом, которым можно гордиться, какой бы стыд одновременно не наполнял душу.

— Да, мы будем вместе.

И сейчас…

Я проснулся совершеннейшей развалиной.

Не нужно было засыпать прямо под окном, выходящим на восток, и не нужно было делать этого на продавленной кушетке, но даже задним умом силен не каждый. В итоге первые же лучи солнца ударили мне прямо в лицо, разбудив надежнее петухов, я вынужден был зажмуриться, попробовав отвернуться от горячих ласк восходящего светила, и теперь уже проснуться окончательно. От боли в затекших мышцах.

Но как бы рано ни вздумалось встречать рассвет мне, кто-то в Наблюдательном доме вставал еще раньше: на стуле была аккуратно развешана новенькая одежда, а на столе стояла плошка с водой, над которой поднимался отчетливо видимый пар. Значит, надо встать, умыться и одеться? Выходит, что так. Впрочем, главной причиной для незамедлительного поднятия на ноги было то, что лежать тоже оказалось больно.

Протирая глаза и путаясь в полах не подвязанной поясом мантии, я добрался до стола, плеснул на лицо теплой водой и уставился в зеркало, любезно одолженное мне для бритвенной процедуры. Боженка милостивая, я ведь теперь тоже… почти весь пегий.

Открытие не порадовало. Еще меньше удовольствия доставило то, что волосы, более не удерживаемые на положенных местах мазью, лезли в глаза, в нос, в рот и щекотали шею в самые неподходящие моменты. Покончив с оскабливанием подбородка, я, не чувствуя ни малейших угрызений совести, той же бритвой укоротил особо надоедливые пряди, от чего те дерзко приподнялись над своими соседками, придавая мне вид мужа, получившего взбучку от сварливой жены, но по крайней мере больше не закрывая обзор.

Одежда, справленная разговорчивым коротышкой, оказалась вопреки опасениям не перешитой из старья, а именно новой, хотя и явно собранной из залежавшихся на складе запасов, потому что от сукна рубашки явственной пахло соответствующим сенным сбором. Но хоть все по размеру, и то благо, особенно сапоги. А стеганая куртка с шерстяной подбивкой еще на вырост сойдет, в поясе уж точно, и это не может не радовать, ведь там меня разнесет вширь быстрее всего, если вспомнить отцовскую фигуру.

Закончив одеваться, я, заметив открытую шкатулку, вспомнил события вчерашнего вечера, удаленное напутствие золотозвенника, а главное, торжественно врученный мне знак. Знак, который должно было держать в тепле тела и который…

В складках мантии ничего не было. В пролежнях кушетки тоже. Я посмотрел по всем углам, под немногочисленными предметами мебели, еще раз перерыл тряпье и растерянно потер лоб. Кто-то заходил в комнату ночью и украл знак? Но для этого нужно было лезть ко мне за пазуху, что вряд ли возможно осуществить, не разбудив. Конечно, медальон мог и сам выскользнуть из мантии, он ведь достаточно гладкий, а подобрать вещицу с пола способен и ребенок. Ну я и растяпа! Хотя… Может, оно и к лучшему? Попрошу сообщить моему благодетелю о пропаже, пусть придумывает мне новую службу. Правда, гораздо вероятнее каторга за утрату дарственного имущества.

Я как раз стоял посередине комнаты, прикидывая, сразу идти с повинной или попробовать расспросить местных обитателей на предмет пропажи, когда с потолка прямо над моей головой раздался стрекот. Примерно так пели цикады в родительском саду, когда он еще не был сожжен Цепью упокоения. Но цикады появляются летом, а никак не по сходу снега.

Стрекот повторился, став еще назойливее, но переместившись чуть вперед. А, должно быть здесь живет сверчок! Вот этого жучка-червячка мне видеть не доводилось, хотя с детства хотел поймать и рассмотреть, откуда рождается уютный треск. Может, на сей раз удастся? Я поднял голову и удержался от громкого возгласа только потому, что не знал, удивляться или ужасаться.

Знак смотрителя полз по потолку, расчерчивая пыльную побелку затейливыми узорами, а благодаря тому, что стены комнаты были довольно низкими, я мог рассмотреть, что передвигаться знаку помогают самые обыкновенные жучиные лапы. Наверное, почувствовав устремленный на него взгляд, жук остановился и стрекотнул снова, как мне показалось, вопросительно. Мол, и что ты дальше собираешься делать? Только придвинуть стул, влезть на него и попытаться сковырнуть насекомое на пол, хотя дотрагиваться до вдруг ожившего знака не хочется. Но прежде, чем я сдвинулся с места, знак начал движение сам.

Крылья, образующие рисунок, который вчера казался мне кованым, расправились, затрепетали, и жук отправился в полет. В отличие от мух и прочих своих собратьев, летал он совершенно бесшумно, и уследить за ним можно было лишь по колебаниям воздуха, да тени, проносящейся перед глазами. Поймать тоже не представлялось возможным, но этого и не потребовалось: совершив несколько почетных кругов, жук ткнулся в мое плечо и, цепко перебирая лапками, прополз на то самое место, где и должен был находиться знак смотрителя. К сердцу, напротив которого замер, сложив крылья и вновь превратившись в медальон, оторвать который если и было возможно, то потерять — вряд ли.

В горле основательно пересохло, и я шагнул за дверь, надеясь встретить какого-нибудь служку и раздобыть с его помощью хотя бы подобие завтрака. Однако коридоры здешнего Наблюдательного дома были куда менее многолюдны, нежели столичного, потому, когда после нескольких минут бесплодных поисков, где-то впереди раздались голоса, я поспешил добраться до их обладателей.

— Да пойми же тыыы! — Подвывал молодой человек в мундире предзвенника, глядя в дюжую грудь рослого мужчины. — Не могу я сам. Не могу и все! Послушать могу. Запись сделать. А тебе же совсем другое нужно!