Собрание сочинений, том 10

«И отсюда», — восклицает откровенный миротворец, — «страстное желание правительства ее величества предотвратить катастрофу». Если бы за разделом Турции не таилась война с Францией, а за войной с Францией — призрак революции, то английское правительство с одинаковой охотой проглотило бы и Grand Turc, и его «казацкое» величество.

Верный инструкциям, полученным через посредство сэра Г. Сеймура из русской императорской канцелярии, доблестный Кларендон заканчивает свою депешу обращением к «великодушию и чувству справедливости императора».

Во второй депеше нашего графа от 5 апреля 1853 г. сэру Гамильтону дается поручение довести до сведения русского канцлера, что

«виконту Стратфорду де Редклиффу приказано вернуться на свой пост; миссии его придан особый характер собственноручным письмом ее величества, так как полагают, что Порта будет более склонна следовать умеренным советам, исходящим от занимающего столь высокое положение и глубоко осведомленного в турецких делах виконта Стратфорда де Редклиффа, — советам о необходимости для Порты обращаться с величайшей мягкостью со своими христианскими подданными».

Тот же Кларендон, который давал эти особые инструкции, писал в своей секретной депеше от 23 марта 1853 года:

«Обращение с христианами не жестокое. По отношению к этой части своих подданных Турция обнаруживает терпимость, которая могла бы служить примером для некоторых правительств, презрительно считающих Турцию варварской страной».

В этой секретной депеше признается, что лорда Стратфорда послали в Константинополь как наиболее ловкого и послушного исполнителя для оказания давления на султана. В министерских газетах того времени посылка его изображалась как сильная демонстрация против царя, поскольку благородный лорд издавна играл роль личного противника России.

Серия секретных документов, предъявленных палате, заканчивается русским меморандумом, в котором Николай поздравляет себя с тем, что его взгляды вполне совпадают со взглядами английского кабинета по вопросу о политических комбинациях, которых прежде всего следует избегать, если паче чаяния произойдут на Востоке чрезвычайные события.

Меморандум помечен 15 апреля 1853 года. Он заверяет, что «лучшим средством поддержать существование турецкого правительства было бы не беспокоить его чрезмерными требованиями, унизительными для его достоинства и его независимости». Это было как раз в то время, когда разыграл свою комедию Меншиков, который 19 апреля обратился со своей бессовестной вербальной нотой, написанной «языком, к счастью весьма редко встречающимся в дипломатии», как выразился в палате лордов граф Кларендон. Зато тем тверже его светлость была убеждена в том, что царь намерен щадить больного человека. Его убеждение стало еще более твердым, когда казаки вторглись в Дунайские княжества.

Коалиционный кабинет обнаружил только одну щель, куда спрятаться от этих обличающих документов. Он утверждает, что явной целью миссии князя Меншикова был вопрос о святых местах; а обмен мнениями о разделе Турции касался лишь неопределенно отдаленного времени. Но царь ясно и определенно сказал в своем первом меморандуме, что вопрос о крушении Турции «для него отнюдь не является фантазией или отдаленной возможностью», что английское министерство ошибается, «считая оба вопроса — о Черногории и о святых местах — простыми спорными вопросами, не отличающимися от тех трудностей, с которыми обычно сталкивается дипломатия», — и что вопрос о святых местах «может принять самый серьезный оборот» и «привести к катастрофе». Министерство само согласилось не только с тем, что в этом вопросе царю была причинена несправедливость, но и с тем, что царь имеет «закрепленное договором право оказывать исключительное покровительство» одиннадцати миллионам подданных султана. И если коалиционному кабинету не удалось побудить Порту принять требования Меншикова, то царь, собираясь умертвить се monsieur, действует лишь соответственно духу меморандума 1844 г., договоренности, достигнутой с этим же кабинетом, и своему устному заявлению сэру Г. Сеймуру, что «шутить с собой он не позволит». У них даже не встает вопрос о том, прав ли он но отношению к ним; единственный вопрос, это — держат ли они себя сами по отношению к нему, даже в данный момент, так, «как подобает». Каждому, кто прочитает внимательно эти документы, должно стать ясным, что, если это позорное министерство останется на своем посту, одних внешних осложнений окажется достаточно, чтобы толкнуть английский народ на страшную революцию, которая сметет трон, парламент и господствующие классы, потерявшие волю и способность сохранять мировое положение Англии.

Николай, бросивший через посредство «Journal de St.-Petersbourg» вызов коалиционному министерству — опубликовать секретные доказательства бесчестия этого министерства, действовал и в этом случае в духе своего афоризма:

«Je hais ceux qui me resistent; je meprise ceux qui me servent» [ «Я ненавижу тех, кто мне сопротивляется; я презираю тех, кто мне служит». Ред.].

Написано К. Марксом. 24 марта 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4050, 11 апреля 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ОБЪЯВЛЕНИЕ ВОЙНЫ. — К ИСТОРИИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ ВОСТОЧНОГО ВОПРОСА[103]

Лондон, вторник, 28 марта 1854 г.

Наконец, война объявлена. Адрес королевы был вчера прочитан в обеих палатах: лордом Абердином — в палате лордов и лордом Дж. Расселом — в палате общин. В адресе говорится о мерах, которые будут приняты, «чтобы активно противодействовать посягательствам России на Турцию». Завтра «London Gazette» опубликует официальный текст объявления войны, а в пятницу парламент обсудит свой ответ на адрес королевы.

Одновременно с английской декларацией появилось аналогичное обращение Луи-Наполеона к сенату и Corps Legislatif [Законодательному корпусу. Ред.].

Объявление войны против России уже нельзя было больше откладывать, после того как капитан Блэквуд, который доставил царю англо-французский ultimatissimum [строжайший ультиматум. Ред.], вернулся в прошлую субботу с ответом, что Россия вообще не намерена отвечать на этот документ. Однако миссия капитана Блэквуда не была совершенно безрезультатной. Благодаря ей Россия выиграла месяц март — самое опасное для русского оружия время года.

Опубликование секретной переписки между царем и английским правительством вместо того, чтобы вызвать взрыв общественного негодования, дало — incredibile dictu [невероятная вещь. Ред.] — повод всей ежедневной и еженедельной прессе поздравить Англию с ее истинно национальным правительством. Мне все же известно, что будет созван митинг для того, чтобы открыть глаза ослепленной английской публике на действительное поведение правительства. Этот митинг состоится в следующий четверг в концертном зале на Стор-стрит; ожидают, что в нем примут участие лорд Понсонби, г-н Лейард, г-н Уркарт и др.

В «Hamburger Correspondent)) помещена следующая заметка:

«Согласно сообщению, полученному здесь из Петербурга 16 марта, русское правительство намерено опубликовать различные другие документы по восточному вопросу. Среди них имеется несколько писем принца Альберта».

Любопытно, что в тот самый вечер, когда королевский адрес был прочитан в палате общин, правительство потерпело свое первое поражение в нынешней сессии. Второе чтение билля о принудительном возвращении бедных по их месту жительства[104] было вопреки усилиям правительства отложено до 28 апреля большинством в 209 голосов против 183. Правительство обязано этим поражением не кому иному, как милорду Пальмерстону.

«Его светлость», — пишет «Times», — «сумела поставить себя и своих коллег между двух огней» (между тори и ирландской партией), «не оставив особой надежды на то, что дело обойдется без постороннего вмешательства».

Нам сообщают, что 12 марта подписан договор о тройственном союзе между Францией, Англией и Турцией[105], но что, несмотря на личное обращение к нему султана, великий муфтий, которого поддерживает корпорация улемов, отказался дать свою фетву[106], санкционирующую постановления об изменении положения христиан в Турции; эти постановления якобы противоречат предписаниям корана. Этому известию, по-видимому, придается большое значение, так как оно вынудило лорда Дерби сделать следующее замечание:

«Я хочу лишь выразить свою искреннюю надежду, что правительство заявит, соответствует ли истине распространяемое за последние дни сообщение о том, будто в соглашении, заключенном между Англией, Францией и Турцией, содержатся статьи об установлении с нашей стороны протектората, который был бы по меньшей мере так же предосудителен, как и протекторат со стороны России, против которого мм возражали».

Газета «Times», заявляя сегодня, что правительственная политика совершенно противоположна политике лорда Дерби, добавляет:

«Мы очень сожалели бы, если бы результатом религиозного фанатизма муфтия или улемов явилось какое-либо серьезное противодействие этой политике».

Чтобы понять и характер отношений между турецким правительством и духовными властями Турции, и трудности, которые возникли в данный момент перед турецким правительством в вопросе о протекторате над христианскими подданными Порты, то есть в вопросе, который на первый взгляд лежит в основе нынешних осложнений на Востоке, необходимо бросить ретроспективный взгляд на историю его возникновения и развития.

Коран и основанное на нем мусульманское законодательство сводят географию и этнографию различных народов к простой и удобной формуле деления их на две страны и две нации: правоверных и неверных. Неверный — это «харби», враг. Ислам ставит неверных вне закона и создает состояние непрерывной вражды между мусульманами и неверными. В этом смысле пиратские корабли берберских государств[107] были священным флотом ислама. Но как же совмещается с кораном существование христианских подданных Порты?

«Когда город капитулирует», — говорит мусульманское законодательство, — «и его жители выражают согласие стать райей, подданными мусульманского государя, не отказываясь от своей веры, они обязаны платить харадж (подушную подать); они заключают перемирие с правоверными, и никто уже не смеет трогать их дома или имущество… В этом случае их старые церкви рассматриваются как часть принадлежащего им имущества я им разрешается совершать в них. богослужение. Но им не дозволяется воздвигать новых церквей. Они лишь имеют право ремонтировать и восстанавливать разваливающиеся части строений. В определенные сроки губернаторы провинций посылают комиссаров обследовать церкви и храмы христиан, чтобы проверить, не было ли добавлено новых строений под предлогом ремонта старых. Когда же город берется с бою, то население сохраняет свои церковные здания, но только как место жилья или убежища, без разрешения совершать в них богослужение»[108].

Так как Константинополь сдался по капитуляции, как и вообще большая часть Европейской Турции, то христиане там пользуются привилегией жить в качестве райи под защитой турецкого правительства. Этой привилегией они пользуются исключительно потому, что согласились поставить себя под покровительство мусульман. Следовательно, только по той причине, что христиане подчиняются правлению мусульман в соответствии с мусульманским законом, константинопольский патриарх, их духовный глава, является в то же время их политическим представителем и верховным судьей. Всюду, где мы находим в Оттоманской империи скопление православной райи, архиепископы и епископы являются по закону членами муниципальных советов и, под руководством патриарха, ведают распределением податей, налагаемых на православных. Патриарх ответственен перед Портой за поведение своих единоверцев. Обладая правом суда над райей своей церкви, он передоверяет это право в пределах их епархий митрополитам и епископам, приговоры которых обязаны приводить в исполнение турецкие чиновники, кади и т. д. Они имеют право налагать наказания в виде денежных штрафов, тюремного заключения, палочных ударов и ссылки. Помимо этого их собственная церковь дает им право отлучения. Помимо денежных штрафов они взимают различные пошлины по гражданским и торговым судебным процессам. Каждая ступень в духовной иерархии имеет свою цену в деньгах. Чтобы получить инвеституру, патриарх платит Дивану тяжелую дань, но, в свою очередь, он продаст архиепископства и епископства своему духовенству, которое вознаграждает себя продажей второстепенных мест и данью, взимаемой с попов. Последние пускают в розницу власть, купленную у начальства, и торгуют всеми актами своего служения: крещениями, бракосочетаниями, разводами и завещаниями.

Из этого expose [изложения. Ред.] ясно видно, что система господства духовенства над христианами православного вероисповедания в Турции и все их общество имеет своим краеугольным камнем подчинение райи корану, который, с своей стороны, относясь к ней как к неверным, то есть как к отдельной нации в религиозном смысле, санкционирует соединение духовной и светской власти в руках их священников. Поэтому отменить посредством гражданской эмансипации их подчинение корану — значило бы одновременно отменить их подчинение духовенству и вызвать в их социальных, политических и религиозных отношениях революцию, которая прежде всего неизбежно бросит их в объятия России. Кто хочет на место корана поставить code civil [гражданский кодекс. Ред.], тот должен перестроить все здание византийского общества по западноевропейскому образцу.

Таковы отношения между мусульманами и их христианскими подданными. Но встает вопрос: каковы отношения между мусульманами и неверными иностранцами?

Так как коран объявляет всякого чужеземца врагом, то никто не отважится появиться в мусульманской стране без мер предосторожности. Первые европейские купцы, бравшие на себя риск торговли с таким народом, пытались поэтому вначале обеспечить лично за собой исключительные условия и привилегии, которые, однако, распространялись впоследствии на всю их нацию. Таково происхождение капитуляций. Капитуляции — это имперские дипломы, грамоты о привилегиях, выданные Портой различным европейским государствам и разрешающие подданным этих государств беспрепятственно въезжать в магометанские земли, заниматься там своими делами и совершать богослужение по своему обряду. От договоров они отличаются той существенной чертой, что не являются актами, основанными на взаимности, не обсуждаются совместно заинтересованными сторонами и не утверждаются ими на основе взаимных выгод и уступок. Наоборот, капитуляции являются льготами, односторонне дарованными правительством, которое, следовательно, может по своему усмотрению отменить их. И, в самом деле, Порта неоднократно сводила на нет привилегии, данные ею какому-либо государству, распространяя их на другие, или совершенно отменяла, отказываясь дальше соблюдать их. Этот неустойчивый характер капитуляций превращал их в вечный источник споров, жалоб со стороны послов и вызывал бесконечный обмен противоречивыми нотами и фирманами, возобновлявшимися в начале каждого нового царствования.

Именно от этих капитуляций ведет свое начало право протектората иностранных держав не над христианскими подданными Порты — райей, а над своими единоверцами, посещающими Турцию или поселившимися там в качестве иностранцев. Первой державой, добившейся такого протектората, была Франция. Капитуляции, заключенные между Францией и Оттоманской Портой в 1535 г. при Сулеймане Великом и Франциске I, в 1604 г. при Ахмеде I и Генрихе IV и в 1673 г. при Мехмеде IV и Людовике XIV, были в 1740 г. возобновлены, подтверждены, повторены и дополнены в сборнике, носившем заглавие: «Старые и новые капитуляции и договоры между французским двором и Оттоманской Портой, возобновленные и дополненные в 1740 г. н. э. и 1153 г. хиджры, переведенные» (первый официальный перевод, санкционированный Портой) «в Константинополе г-ном Девалем, секретарем-переводчиком короля и его первым переводчиком при оттоманском дворе»[109]. Статья 32 этого соглашения закрепляет право Франции распространить свой протекторат на все монастыри, в которых исповедуется «франкская» религия, независимо от того, какому бы государству эти монастыри ни принадлежали, а также на всех франкских паломников к святым местам.

Россия была первой державой, включившей в 1774 г. составленную по примеру Франции капитуляцию в договор, а именно в Кайнарджийский договор. Точно так же Наполеон в 1802 г. счел полезным сделать существование и сохранение капитуляции предметом одной из статей договора и придать капитуляции характер взаимно связывающего контракта.

В какой же связи с вопросом о протекторате стоит вопрос о святых местах?

Вопрос о святых местах — это вопрос о протекторате над обосновавшимися в Иерусалиме религиозными общинами православных христиан и над зданиями, которыми они. владеют на святой земле, в особенности же над церковью гроба господня. Понятно, что владение в данном случае означает не собственность, в которой коран отказывает христианам, а лишь право пользования. Это право пользования отнюдь не исключает возможности для других общин совершать свои богослужения в том же месте; владельцы не имеют никаких других привилегий, кроме права держать ключи, посещать и ремонтировать здания, зажигать святую лампаду, выметать помещения и расстилать ковры, что считается на Востоке символом владения. Поскольку святые места являются как бы олицетворением христианства, постольку и вопрос о протекторате приобрел в связи с ними наибольшую остроту.

Во владении святыми местами и церковью гроба господня участвуют католики, православные, армяне, абиссинцы, сирийцы и копты. Между всеми этими различными претендентами возник конфликт. Европейские монархи, видевшие в этих религиозных распрях вопрос своего влияния на Востоке, обратились прежде всего к хозяевам земли — фанатичным и жадным пашам, злоупотреблявшим своим положением. Оттоманская Порта и ее чиновники усвоили в высшей степени хлопотную systeme de bascule [систему качелей. Ред.] и решали вопрос попеременно в пользу католиков, православных и армян, требуя и получая золото из тех и других рук и потешаясь над всеми. Едва лишь успевали турки вручить фирман на владение спорным местом католикам, как появлялись армяне с более увесистым кошельком и мгновенно добивались противоположного фирмана. Такая же тактика проводилась в отношении православных, которые, кроме того, как официально засвидетельствовано в различных фирманах Порты и в «хаджетс» (постановлениях) ее чиновников, всячески создавали себе ложные и поддельные титулы на владение. В других случаях решения правительства султана сводились на нет в результате корыстолюбия и злой воли пашей и низших чиновников в Сирии. Тогда приходилось снова начинать переговоры, назначать новых комиссаров и приносить новые денежные жертвы. То, что в прежние времена Порта делала ради денег, теперь она стала делать из страха, чтобы приобрести протекцию и покровительство. Уступив требованиям Франции и притязаниям католиков, она спешит сделать такие же уступки России и православным, стремясь таким образом спастись от бури, сопротивляться которой она не в силах. Ведь нет святыни, часовни, камня от церкви гроба господня, которые не были бы использованы, чтобы вызвать споры между различными христианскими общинами.

Вокруг гроба господня мы находим скопление всех многочисленных христианских сект, за религиозными притязаниями которых скрывается такое же множество политических и национальных соперничеств.

В Иерусалиме и святых местах проживают различные национальности, которые в зависимости от религиозной принадлежности делятся на католиков, греко-православных, армян, коптов, абиссинцев и сирийцев. Греко-православных насчитывается 2000, католиков — 1000, армян — 350, коптов — 100, сирийцев — 20 и абиссинцев — 20. Всего — 3490. В Оттоманской империи имеется — 13730000 греко-православных, 2400000 армян и 900000 католиков. Каждая из этих групп, в свою очередь, делится на более мелкие. Греко-православная церковь, о которой я говорил выше и которая признает константинопольского патриарха, существенно отличается от русско-православной, высшей духовной властью которой является царь, и от эллинской, верховными главами которой являются король и афинский синод. Точно так же и католики делятся на римских католиков, греко-униатов и маронитов; армяне — на григорианских и армян-католиков; так же подразделяются копты и абиссинцы. Тремя преобладающими церквами в святых местах являются греко-православная, католическая и армянская. Католическая церковь, можно сказать, представляет преимущественно латинские народы; греко-православная — славян, турецких славян и эллинов, остальные церкви — азиатские и африканские народы.

Легко себе представить, как все эти враждующие элементы осаждают гроб господень, как монахи ведут войну, внешним поводом для которой является обладание вифлеемской звездой, каким-нибудь покрывалом, ключом от святилища, алтарем, гробницей, престолом, подушкой— словом, стремлением к какому-нибудь смехотворному преимуществу!

Чтобы понять этот крестовый поход монахов, необходимо иметь в виду, во-первых, их образ жизни и, во-вторых, характер их жилищ.

Один путешественник недавно рассказывал об этом:

«Все эти религиозные отбросы различных наций живут в Иерусалиме обособленно, враждуя и соперничая друг с другом; это — бродячее население, беспрестанно пополняющееся за счет паломников и истребляемое чумой и нищетой. Через несколько лет европеец умирает или возвращается обратно в Европу, паши и их гвардия отправляются в Дамаск или Константинополь, а арабы бегут в пустыню. Иерусалим — это такое место, куда каждый приезжает на время, но никто не оседает прочно. В священном городе каждый находит источник существования в своей религии — греко-православные и армяне живут подаяниями тех 12000 или 13000 паломников, которые ежегодно посещают Иерусалим, католики — субсидиями и подачками, которые они получают от своих единоверцев во Франции, Италии и т. д.».

Кроме монастырей и святилищ во владении христиан в Иерусалиме находятся небольшие жилые помещения, или кельи, пристроенные к храму гроба господня и населенные монахами, которые должны днем и ночью охранять это святое место. В определенные сроки монахи, исполняющие эти обязанности, сменяются. У келий имеется лишь одна дверь, ведущая внутрь храма; пищу духовные стражи получают извне через форточку. Церковные двери заперты и охраняются турками, которые открывают их лишь за деньги и закрывают по своему усмотрению, руководствуясь капризом или корыстолюбием.

Споры между церковниками — всегда самые ядовитые, говорил Мазарини. Что же сказать об этих церковниках, которые не только все живут за счет святых мест, но и в них, и притом все вместе! В довершение картины надо напомнить, что отцы католической церкви, состоящие почти исключительно из римлян, сардинцев, неаполитанцев, испанцев и австрийцев, все одинаково ревниво относятся к французскому протекторату, который они охотно заменили бы австрийским, сардинским или неаполитанским; тем более, что короли сардинский и неаполитанский оба присвоили себе титул «короля иерусалимского». К этому присоединяется то, что оседлое население Иерусалима насчитывает 15500 душ, из которых 4000 мусульман и 8000 евреев. Мусульмане, составляющие около четверти всего населения и включающие в себя турок, арабов и мавров, само собой разумеется, являются во всех отношениях господами, так как слабость турецкого правительства в Константинополе совершенно не сказывается на их положении. Нищета и страдания, испытываемые евреями в Иерусалиме, не поддаются никакому описанию, они живут в самом грязном квартале города, называемом Харетэль-Яхуд, между Сионом и Мориа, где находятся их синагоги, и непрерывно подвергаются угнетению и проявлениям нетерпимости со стороны мусульман; оскорбляемые православными, преследуемые католиками, они живут лишь скудными подачками, которые получают от своих братьев в Европе. Но евреи здесь не коренное население, это уроженцы различных и отдаленных стран, и в Иерусалим привлекает их лишь желание жить в долине Иосафата и умереть в тех самых местах, где должен появиться искупитель.

«В ожидании смерти», — говорит один французский писатель, — «они терпят и молятся. Устремив свои глаза на гору Мориа, где некогда стоял храм Соломонов и к которой им не разрешено приближаться, они оплакивают несчастия Сиона и то, что им пришлось рассеяться по всему свету».

В довершение всего Англия и Пруссия в 1840 г. командировали в Иерусалим англиканского епископа, с заведомой целью— обратить этих евреев. В 1845 г. он был страшно избит и осмеян как евреями, так и христианами и турками. О нем, действительно, можно сказать, что он явился первым и единственным поводом объединения всех религий в Иерусалиме.

Теперь понятно, почему совместное богослужение христиан в святых местах сводится к бесконечным отчаянным «ирландским потасовкам» между различными группами верующих; но, с другой стороны, эти священные потасовки лишь служат прикрытием для весьма нечестивой войны не только государств, но и народов, и вопрос о протекторате над святыми местами, который западноевропейскому человеку кажется столь смехотворным, а восточному — столь необычайно важным, является только одной из фаз восточного вопроса, постоянно вновь возникающего, всегда затушевываемого, но никогда не разрешаемого.

Написано К. Марксом 28 марта 1854 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 4054, 15 апреля 1854 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

К. МАРКС

ПАРЛАМЕНТСКИЕ ДЕБАТЫ О ВОЙНЕ

Лондон, вторник, 4 апреля 1854 г.

Одной из особенностей английской трагедии, настолько оскорбительной для чувств француза, что Вольтер даже назвал Шекспира пьяным дикарем[110] является причудливая смесь возвышенного и низменного, страшного и смешного, героического и шутовского. Но нигде Шекспир не возлагает на шута задачу — произнести пролог к героической драме. Честь этого изобретения принадлежит коалиционному министерству. Милорд Абердин сыграл роль если не английского шута, то итальянского Панталоне[111]. Поверхностному наблюдателю кажется, будто все великие исторические движения в конце концов оборачиваются фарсом или, по крайней мере, банальностью. Но начать с этого, вот черта, свойственная только трагедии, носящей название: война с Россией, пролог к которой был разыгран в пятницу вечером одновременно в обеих палатах парламента; там был обсужден и единогласно принят ответ министерства на королевский адрес, с таким расчетом, чтобы вчера после обеда ответ этот уже мог быть вручен королеве, восседающей на тропе в Бакингемском дворце. То, что произошло в палате лордов, можно объяснить очень кратко. Лорд Кларендон изложил правительственную точку зрения, лорд Дерби — точку зрения оппозиции. Один говорил, как человек, находящийся у власти, другой — как человек, отстраненный от власти.

Лорд Абердин, благородный граф, стоящий во главе правительства, этот «остроумный» поверенный царя, «милый, хороший, превосходный» Абердин Луи-Филиппа, «достойный уважения джентльмен» Пия IX, хотя и закончил свою проповедь обычными хуыкауиями о мире, но во время большей части своего выступления вызывал у лордов взрывы смеха, объявив войну не России, а лондонскому еженедельнику «Press». Лорд Малмсбери возразил благородному графу. Лорд Брум, эта «глупая старая баба», как его называл Уильям Коббет, сделал открытие, что предпринимаемая борьба «не из легких». Граф Грей, умудрившийся в свойственном ему христианском духе превратить британские колонии в самую печальную юдоль на свете, напомнил британскому народу, что тон и настроение дебатов о войне и чувство враждебности к царю и его казакам не соответствуют духу, с которым христианская нация должна начинать войну. Граф Хардуик высказал мнение, что средства, которыми располагает Англия, недостаточны для борьбы с русским флотом. Военная сила Англии в Балтийском море должна составлять не менее 20 хорошо укомплектованных и вооруженных линейных кораблей с дисциплинированной командой и не следует, как это сделали, вступать в бой с кучкой только что набранных людей, ибо такая толпа на линейном корабле во время боя хуже всякой другой толпы. Маркиз Ленсдаун встал на защиту правительства и выразил надежду, что война будет короткой и закончится победой, потому что (и это характерно для уровня понимания благородного лорда) «это — не династическая война, которая обычно влечет за собой важнейшие последствия и которую наиболее трудно закончить».

После этой приятной conversazione [беседы. Ред.], в которую каждый вставил свое словечко, адрес был принят nemine conеradiсente [без возражений. Ред.].

И все новое, что мы узнали из этой conversazione, исчерпывается несколькими официальными заявлениями лорда Кларендона и некоторыми данными из истории секретного меморандума 1844 года. Лорд Кларендон констатировал, что «в данный момент соглашение с Францией заключается лишь в обмене нотами, содержащими только указания насчет военных операций». Следовательно, в данный момент никакого договора между Англией и Францией не существует. Об Австрии и Пруссии он сообщил, что первая будет сохранять вооруженный нейтралитет, а вторая — простой нейтралитет, но что «при такой войне, которая будет теперь разыгрываться у границ обоих государств, им будет невозможно сохранить какой-либо нейтралитет». Наконец, он заявил, что мир, которым закончится грядущая война, только в том случае будет славным миром, «если удастся обеспечить за христианскими подданными Турции равноправие и свободу».

Но мы знаем, что шейх-уль-ислам уже смещен за то, что отказался своей фетвой санкционировать договор, устанавливающий это равноправие; что старо-турецкое население Константинополя возбуждено в высшей степени; а из телеграммы, полученной сегодня, мы узнаем, что царь заявил Пруссии о своей готовности вывести свои войска из Дунайских княжеств, если западным державам удастся навязать Порте такой договор. У него нет другой цели, кроме ниспровержения османского господства. И если западные державы намерены сделать это вместо него, то он, разумеется, не так безрассуден, чтобы начать с ними войну.

Теперь перейдем к истории секретного меморандума, как я себе уяснил ее из речей Дерби, Абердина, Малмсбери и Гран-вилла. Меморандум «должен был быть временным, условным и секретным соглашением между Россией, Австрией и Англией на предмет некоторых приготовлений, касающихся Турции, к которым Францию, без какого-либо согласия с ее стороны, должны были заставить присоединиться». Этот меморандум, описываемый лордом Малмсбери в вышеприведенных выражениях, явился результатом секретных совещаний между царем, графом Абердином, герцогом Веллингтоном и сэром Робертом Пилем. Именно по совету Абердина царь обратился к герцогу и к сэру Роберту Пилю. Остается невыясненным в споре между лордом Абердином и его противниками, был ли составлен документ графом Нессельроде после возвращения царя из Англии в С.-Петербург в 1844 г. или же его составили сами английские министры как запись сообщений, сделанных императором.

То отношение, которое имел граф Абердин к этому документу, отличалось от простого отношения министра к любому официальному документу, что — по утверждению лорда Малмсбери — доказывается другим документом, не предъявленным палате. Меморандум признается в высшей степени важным и не подлежащим сообщению другим державам, вопреки заверениям Абердина, что он сообщил «существо» его Франции. Во всяком случае царь ничего не знал о том, что такое сообщение имело место. Меморандум был одобрен и санкционирован герцогом Веллингтоном и сэром Робертом Пилем. Однако он не был сообщен и не был представлен для оценки кабинету Пиля, членом которого был тогда лорд Дерби. Он не хранился с обычными бумагами министерства иностранных дел; при смене кабинета министр лично передавал его для хранения своему преемнику, в министерстве же иностранных дел никакой копии его не имелось. Когда лорд Дерби вступил в должность, он ничего не знал о меморандуме, хотя сам был членом кабинета Пиля в 1844 году. Покидая пост министра иностранных дел, граф Абердин передал шкатулку с меморандумом лорду Пальмерстону, передавшему этот ящик Пандоры[112] своему преемнику, графу Гранвиллу, который в свою очередь, как он сам рассказывает, вручил его по требованию барона Бруннова, русского посла, графу Малмсбери при его вступлении в министерство иностранных дел. Но, по-видимому, к этому времени была произведена замена или, говоря точнее, подделка подлинной подписи документа, так как граф Гранвилл переслал его графу Малмсбери с замечанием, что это — меморандум, составленный бароном Брунновым в результате совещаний между императором России, сэром Робертом Пилем и лордом Абердином, имя же герцога Веллингтона вовсе не было упомянуто. Нельзя придумать никакого другого мотива для такого неверного обозначения, кроме стремления затушевать важность меморандума, представив его как простые записи посла, а не как официальный документ, вышедший из с. — петербургской дворцовой канцелярии.

Россия придавала такое значение этому документу, что через 48 часов после вступления в должность лорда Малмсбери его посетил барон Бруннов и спросил, читал ли он его уже. Но Малмсбери тогда его еще не прочел, потому что документ был вручен ему лишь несколько дней спустя. Барон Бруннов настойчиво указывал ему на необходимость прочесть этот документ, который, как он утверждал, составляет ключ ко всем переговорам с Россией. С этого момента, впрочем, он не говорил больше об этом документе с членами правительства Дерби, так как, очевидно, считал торийское правительство слишком слабым и неустойчивым для проведения русской политики. В декабре 1852 г. правительство Дерби ушло в отставку, а вскоре, 11 января, лишь только известие об образовании коалиционного министерства достигло С.-Петербурга, царь снова поставил этот вопрос — достаточное доказательство того, что он считал «кабинет всех талантов» способным действовать дальше на основе этого меморандума.

Итак, перед нами компрометирующие разоблачения, сделанные в палате лордов самыми неопровержимыми свидетелями, поскольку каждый из них в свое время был премьером или министром иностранных дел Великобритании. Английский министр иностранных дел заключает тайно «условное соглашение» с Россией, — сказано в меморандуме, — и притом не только без санкции парламента, но за спиной своих собственных коллег, из которых лишь двое были посвящены в тайну. Документ в течение десяти лет не передается в министерство иностранных дел; его прячут в потайном хранилище сменяющие друг друга министры. При уходе со сцены какого-либо министра русский посол появляется на Даунинг-стрит[113] и сообщает его преемнику, чтобы он хорошенько ознакомился с договором, с секретным договором, заключенным отнюдь не между законными представительствами нации, а между некоторыми министрами кабинета и царем, и чтобы он в точности соблюдал линию поведения, которую ему предписывает русский меморандум, сочиненный в с. — петербургской дворцовой канцелярии.

Если это не открытое нарушение конституции, если это не заговор и государственная измена, если это не тайное соглашение с Россией, тогда мы уж не знаем, что понимается под этими выражениями.

В то же время мы узнаем из этих разоблачений, почему преступники, чувствуя себя в полной безопасности, могут спокойно оставаться у руля государственного корабля, и притом во время явной войны с той самой Россией, с которой они, их в этом уличили, непрестанно конспирировали; мы узнаем также, почему парламентская оппозиция является чистым шарлатанством, пущенным в ход, чтобы досадить правительству, но не для того, чтобы воспрепятствовать его деятельности. Все министры иностранных дел и, следовательно, все сменявшие друг друга с 1844 г. правительства являются соучастниками преступления; каждый становился им с того момента, как не удосуживался бросить обвинение своему предшественнику и молчаливо принимал таинственную шкатулку. Уже одно только намерение утаить делает каждого из них виновным. Скрывая заговор от парламента, каждый тем самым становился участником заговора. Закон считает укрывателя краденого таким же преступником, как самого вора. При всяком судебном процессе были бы повержены в прах не только коалиционное министерство, но и его соперники, не только данные министры, но и парламентские партии, которые они представляют, и не только эти партии, но и господствующие классы Англии.

Замечу, en passant [между прочим. Ред.], что единственную достойную внимания речь в палате лордов произнес граф Дерби. Но его критика меморандума и секретной переписки, — и то же самое я могу сказать о дебатах в палате общин, — не содержит ничего такого, чего бы я уже не сообщил вам в сделанном мной обширном изложении этого рокового меморандума и этой необычайной переписки [См. настоящий том, стр. 137–148 и 149–164. Ред.].

«Право объявления войны, это — прерогатива, подлинная прерогатива короны; и если королева обращается к парламенту и сообщает ему, что сочла необходимым начать войну, то это не может служить поводом для палаты общин высказываться о том, уместна или неуместна война. При таких обстоятельствах долг палаты — сплотиться вокруг престола — и лишь впоследствии при подходящем и соответствующем конституции случае обсудить политику, которая смогла привести к войне».

Так заявил в палате общин г-н Дизраэли, и так говорили все члены палаты общин, и все же газета «Times» заполняет семнадцать столбцов их комментариями к этой политике. Почему? Да именно потому, что это был «неподходящий случай» и их болтовня должна была остаться безрезультатной. Я должен, впрочем, сделать исключение для г-на Лейарда, который заявил прямо:

«Если бы, выслушав его, палата пришла к убеждению, что поведение министров дает повод к парламентскому запросу, то он не отступил бы от возлагаемой на него этим обязанности и был бы готов просить министров назначить в ближайшем будущем день, когда он сможет поставить этот запрос».

Понятно теперь, почему «Times» начинает сомневаться в подлинности ассирийских открытий г-на Лейарда[114].

Лорд Дж. Рассел, читавший адрес в палате общин, отличался от лорда Кларендона только своеобразным произношением слов: неприкосновенность, независимость, свобода, цивилизация, которым он снискал аплодисменты со стороны более простой публики.

Г-н Лейард, выступивший с ответом, совершил два грубых промаха, испортивших впечатление от его в общем замечательной речи. Во-первых, он пытался доказать существование двух противоположных элементов в коалиционном министерстве — русского элемента и английского элемента, фракции Абердина и фракции Пальмерстона, между тем как в действительности эти обе фракции ничем не отличаются одна от другой, кроме языка и способа пресмыкаться перед Россией. Один лидер является приверженцем России, потому что ее не понимает, а другой — несмотря на то, что понимает ее. Первый поэтому является открытым сторонником России, второй — ее тайным агентом. Первый поэтому служит бескорыстно, второму за его службу платят. Первый менее опасен, так как становится в открытое противоречие с чувствами английского народа; второй приносит непоправимый вред, так как выдает себя за воплощение национальной враждебности к России. Что касается г-на Лейарда, то приходится предположить, что он не знает человека, которого выдвигает в противоположность Абердину. А для г-на Дизраэли, который ссылался на ту же противоположность, такого извинения нет. Ибо никто не знает лорда Пальмерстона лучше, чем этот вождь оппозиции, уже в 1844 г. заявивший, что никогда еще иностранная политика ни одного министра не была столь гибельной для британских интересов, как политика благородного лорда. Вторым промахом, совершенным г-ном Лейардом, было утверждение, что газета «Times» является прямым органом партии Абердина, на том основании, что она черпала материал для своих передовых из секретной и конфиденциальной переписки уже через два-три дня после ее прибытия, стремясь убедить страну согласиться на бесчестную сделку, намеченную в С.-Петербурге; в особенности это касается статей, появившихся в феврале и марте прошлого года. Лейард сделал бы лучше, если бы, подобно лорду Пальмерстону, допустил, что этот материал доставляется газете русским посольством в Лондоне; это дало бы возможность уличить и «Times» и министерство иностранных дел в том, что они оба являются органами с. — петербургского кабинета.

Полагая, что «Times» действительно представляет большую силу, чем коалиционное правительство, не из-за своих взглядов, а из-за тех сообщений, в которых раскрывается предательский характер этой секретной корреспонденции, я привожу полностью заявление г-на Лейарда против этой газеты.

«Первая из этих секретных депеш была получена в Англии 23 января 1853 г., а 26 числа того же месяца в «Times» появилась первая статья из тех, на которые оратор ссылался. Следующая депеша была получена 6 февраля 1853 г. и 11 числа того же месяца, спустя четыре дня, появилась экстренная статья в «Times», из которой приводится выдержка. В этой статье говорилось: «Мы не думаем, чтобы целью русской политики было ускорение катастрофы на Востоке; Англия снова окажет добрые услуги, чтобы смягчить опасность положения, которое становится критическим. Однако мы не должны забывать, что попытка продления грубой и дряхлой власти турок в Европе может быть осуществлена лишь ценой подчинения плодородных провинций и многолюдного христианского населения варварскому правлению; мы будем рады, если цивилизация и христианство исправят зло, причиненное оттоманским завоеванием».

Газета «Times» в номере от 23 февраля 1853 г. после ряда замечаний об истощении Турции снова заявила:

«Крайний политический упадок, полное отсутствие способных и неподкупных людей в числе ее правителей, уменьшение мусульманского населения и истощенное казначейство Порта по какому-то странному контрасту сочетает с господством над некоторыми из самых плодородных областей, лучшими портами и наиболее предприимчивым и одаренным народом Южной Европы… Трудно понять, как столь великое и несомненное зло еще может так долго находить защитников в среде политических деятелей, рассматривающих его как относительное благо; хотя мы и отдаем себе отчет в трудностях, вытекающих из каких-либо перемен на территории столь обширной империи, — мы все же склонны предвидеть не с тревогой, а с удовлетворением тот момент», — откуда «Times» знает, что этот момент близок? — «когда нельзя уже будет продлить господство такого правительства, как правительство Порты, над такой страной, как та, которая подчинена его власти. Может быть, этот срок менее далек, чем обычно его представляют, и, может быть, некоторые мудрые государственные деятели уже подготовляют меры на случай подобного исхода, дальнейшее неопределенное откладывание которого не в их власти. Мы не думаем и не намерены предполагать, что у Австрии и России имеются в настоящее время или были разработаны ранее без ведома других европейских держав какие-либо планы, враждебные территориальным притязаниям Оттоманской империи. У нас есть достаточные основания полагать», — когда «Times» заявляет это, мы знаем, что это значит, — «что князь Меншиков послан из С.-Петербурга в Константинополь в качестве чрезвычайного посла, со специальным поручением — заявить от имени императора Николая, что царь, как глава православной церкви, не может сам подчиниться и не может заставить подчиниться восточную церковь условиям фирмана, полученного недавно французским послом по вопросу о святых местах в святой земле».

Первое сообщение о миссии князя Меншикова содержалось в депешах сэра Г. Сеймура, полученных 14 и 21 февраля. Важно отметить, что 6 марта 1853 г. прибыла депеша, передающая весь план русского императора о разделе Турции. Ответ на нее, как уже сказано, был послан лишь 23 марта; до 13 марта не состоялось ни одного заседания кабинета, хотя некоторые члены правительства за неделю до этого получили предложение императора. Их коллегам это предложение было сообщено лишь 13 марта; зато оно заранее было сообщено в «Times», ибо 7 марта, на следующий день после получения депеши, о которой еще никто не мог знать, кроме двух или трех членов кабинета, и которую не мог видеть ни один служащий в министерстве иностранных дел, — в «Times» появилась подробная статья (Слушайте! Слушайте!), в которой между прочим говорилось:

«Положение Турецкой империи и отношение европейских держав к Востоку — это предмет, над которым следует пораздумать политикам и независимой прессе, чтобы составить и сформулировать свою точку зрения, хотя осуществление соответствующих планов является еще делом несвоевременным и отдаленным. Государственные деятели, вынужденные заниматься повседневной политикой и всякий раз придерживаться правил так называемой государственной необходимости, ограничены узкими рамками и, по-видимому, неспособны выдвинуть новую или оригинальную идею, если она предварительно не была предметом внимания и размышления публики».

Благородному лорду следует особенно обратить внимание на дальнейшие слова в «Times», так как они имеют отношение к возражению, которое было им сделано: «Вот почему нас отнюдь не удивляет, что, намекая на затруднения, недавно возникшие в Турции и в особенности на ее европейских границах, лорд Джон Рассел выразил свое несогласие с теми взглядами, которые недавно высказывались на этот счет, и в свою очередь повторил, — со всей ответственностью официального лица, — старую басню о целостности и независимости Оттоманской империи. На нас, однако, такого рода доводы не действуют».

Каким образом автор статьи знал о несогласии благородного лорда? (Слушайте!) Далее статья продолжает:

«Мы не согласны с мнением лорда Дж. Рассела, будто в данное время не может быть большего бедствия для Европы, чем необходимость обсудить, что делать, если встанет вопрос о разделе Турецкой империи».

Пусть палата обратит внимание на следующие слова, которые почти целиком совпадают со словами русского императора:

«Было бы, мы полагаем, еще большим бедствием, если бы расчленение Турции началось раньше, чем состоится обсуждение этого вопроса». (Слушайте! Слушайте!) Это те же самые слова. Далее автор статьи продолжает:

«И мы должны выразить свое удивление по поводу того, что государственный деятель смешивает политику, которую ему надлежало бы проводить в случае распада Турецкой империи, с политикой, которая привела к разделу Польши. Разумеется, соображения государственной необходимости остаются в силе применительно к сохранению неприкосновенности и независимости Турецкой империи. Но эти соображения, которым можно противопоставить множество отрицательных моментов, в действительности означают лишь боязнь приступить к разрешению важного и сложного вопроса. В самом деле, по этому вопросу имеются столь закоренелые предрассудки, особенно поощрявшиеся за последние годы, что даже попытка обсудить вопрос в его истинном значении рассматривается в некоторых кругах как акт политической развращенности и нарушения всех законов, которыми различные государства связаны между собой».

Следующая статья появилась 10 марта. Палата, может быть, находит неубедительными приведенные до сих пор доказательства того, что автор статьи в «Times» употреблял точные выражения депеши. Статья, которая сейчас будет прочитана, не оставляет на этот счет никакого сомнения. 10 марта появилась статья, начинающаяся такими словами:

«Князь Меншиков прибывает с более определенным дипломатическим поручением, и у нас есть основания полагать, что его инструкции носят более примирительный характер, чем инструкции графа Лейнингена».

Подобное выражение можно найти в депеше сэра Г. Сеймура от 21 февраля:

«Его превосходительство (граф Нессельроде) желал заверить меня, что инструкции, которые получит князь Меншиков, будут носить примирительный характер».

Далее статья продолжает:

«Мы осмеливаемся заявить, что современные государственные деятели обнаруживают некоторую бедность средств, когда им приходится иметь дело с вопросом, касающимся цивилизации в нескольких обширных провинциях, возвращения самому христианству того преобладания, которым оно некогда пользовалось во всей Европе, обеспечения прогресса и благосостояния миллионов людей; единственным решением, на котором они могут договориться, это — украсить голову турка тюрбаном и продолжать считать это символом силы и власти».

19 марта состоялось заседание кабинета, на котором обсуждалась депеша, полученная 6 марта: ответ на нее, отправленный 23 марта, заключал в себе следующие строки: «Хотя правительство ее величества считает необходимым придерживаться принципов политики, изложенной в депеше лорда Джона Рассела от 9 февраля, оно все же охотно присоединяется к пожеланиям императора откровенно обсуждать вопрос и в дальнейшем».

В тот же день в «Times» появилась статья, в которой можно было найти фразы, имеющиеся в депеше лорда Кларендона. Статья начиналась так:

«Наши взгляды на настоящее положение и дальнейшие перспективы Оттоманской империи не совпадают с точкой зрения, которой придерживается лорд Дж. Рассел и которая была сообщена им палате общин. Эти взгляды отличаются от той политики, которую наша страна проводила в прошлом в ряде случаев, и совершенно отличаются от той системы, которую не совсем блестяще и не особенно успешно пытается защищать большая часть лондонской прессы».