Норки, Клава и 7"А"

— А ну к берегу! — раздался вдруг за моей спиной чей-то голос. Снег хрумкнул, и возле меня оказался совхозный кормач Павел Евграфович, которого все ребята в Пушном звали попросту Графыч. Он подхватил меня под руки и, опираясь на ружье, выволок на берег. — Сейчас, сейчас, мы разом все устроим, — приговаривал Графыч.

Старик сбросил со спины свой вещмешок, прислонил к нему ружье и выхватил из-под ремня топор. В тот момент, когда он выдергивал топор, конец топорища задел за медную пряжку и ремень расстегнулся. Полы ватника распахнулись, и к моим ногам упала неживая белая норка. Графыч подхватил ее, бросил на вещмешок и шагнул к деревьям.

Через минуту над костром потянулась струйка дыма. А Графыч все суетился между деревьями, рубил и рубил сухостой. Клава помогал ему как мог.

Наконец старик приволок сухую ель. Разрубив ее на несколько чурбаков, он выложил их рядком.

— Ну вот и кресло тебе готово. Давай-ка распрягайся.

Костер уже весело трещал и начал пригревать. Я отогрел руки и с помощью Графыча и Клавы стащил с себя куртку.

Носки, валенки и куртку старик развесил вокруг костра на колышках, а мне на плечи накинул свой ватник.

— И чего вас в лес понесло? — спросил старик.

— Мы Дымку ищем, — сразу нашелся Клава.

— Дымку? Похоже, что рысь кончила нашу Дымку.

— Какая рысь? — в один голос спросили мы с Мятликом.

— Самая обыкновенная, кошка лесная.

— Вы ее видели? — удивился Клава.

— Видел бы, так спросил, — усмехнулся Графыч. — Следы ее я видел подле Шумихи. А Дымке-то по первости, как сбежала, самое дело к реке подаваться. Может, она сколько там и пожила в продухах[5] да под берегами. А все-таки зверь на людях вырос, доверчивый стал, как ей от рыся оборониться? Уж проворство не то. Давненько я не встречал рысей подле Пушного, Как бы словить ее…

— Ага, — подхватил Мятлик. — И к нам в живой уголок!

— Экий ты, парень, шустрый. Такому когтистому зверю в школе не место, — возразил Графыч. — А ежели кто ненароком выпустит? Не-ет, не школьный это зверь, суровый. Почитай, не в каждом зверинце встретишь. За ним ой какой глаз нужен.

— Так ловите скорей, мы хоть посмотрим на вашего рыся, — не унимался Клава.

Старик улыбнулся:

— Легко сказать лови. Лес-то во-он какой. Поди знай, где рысь хоронится…

Старик подбросил в костер новую охапку дров и сокрушенно проговорил:

— Как это тебя угораздило в полынью-то. Ну, а не услышал бы я крику вашего. Что тогда? До Пушного-то, почитай, километра два. А мороз вон как тебя заштукатурил. И то неизвестно, чем все еще кончится.

Я чувствовал, как отогревается на мне одежда. Ногам было уже совсем жарко. Даже еловые чурбачки, на которых я сидел, стали теплыми.

Страх уже совсем прошел. Клава тоже ободрился. Графыч то и дело ворошил костер, подбавляя поленьев.

— Ты когда к берегу шел, так совсем как наш ежик Федька приговаривал: «Фук-фук-фук», — вспомнил Мятлик.

— Тебя бы в такую водичку окунуть, как бы ты, интересно, зафукал?

— Ну, повеселел народ, — улыбнулся Графыч. — Вон какая сила в костерке-то, — он снова встал на лыжи и направился за сухостоем.

Старик принес еще одну сушину и, разрубив, навалил в костер новый ворох поленьев. Языки пламени взметнулись над ними, поленья затрещали, постреливая угольками. От моих одежек повалил пар.

— Да-а, парень, в рубашке ты родился, — протянув ладони к огню, заговорил Павел Евграфович. — Экий сегодня морозяка! А я, вишь ты, поутру капканы проверять отправился. Мой охотничий путик от Видаламбы идет. Пока вьюжило, так я и не ходил, а сегодня поутихло, Спустился я по Видаручью к Шумихе, иду себе берегом, А как услышал, что вы тут в два голоса возопили, сразу понял — беда приключилась. Где только и духу набралось добежать. Кажется, вовремя подоспел. Видно, день у меня получился такой удачный — во-он там в протоке у островка этого кота из капкана вынул, ну а здесь и до тебя добрался, — старик улыбнулся и подмигнул мне.

— У острова? — удивился Мятлик. — Там, где поваленная береза?

— Аккурат у самой ее макушки капкан мой настроен, Я тут с осени приваду норкам выкладывал, чтоб не разбежались.

— Так это была ваша плотва с окунями? — вырвалось у меня.

— А то чья же? — ответил старик. — Меня совхозные рыбаки снабжают свежей рыбешкой. А то в магазине закупаю. Много ли мне для привады нужно.

— Так это, значит, совхозная норка? — выпалил Клава.

— Верно, да не совсем. Кот этот белесый совхозный был, почитай, год назад. Удрал он из клетки. Ну и, конечно, к реке подался. А я тут как тут, где за камушком, где за корягой рыбу разложил, кормись на здоровье, купайся в речке, сколько душе угодно. Вот беглые норки далеко и не разбредаются. Ну, а срок приходит, я капканы возле привады выставляю. Хоть и сбежал зверь, а все государству вернется. Я за эти годы более десятка беглых норок изловил. Правда, попадаются и дикие, но мало их, больше беглых. Мне даже грамоту от совхоза выдали за это дело.

— А Дымка? Дымка тоже на Шумихе живет? — оживился Мятлик.

— Вот, брат, чего не ведаю, того не ведаю. Не обнаружила Дымка своего следка, не выказала. Видно, все-таки рысь ее скогтил.

— Дедушка, а можно нам с вами пройти по вашему путику? — попросил Клава. — Посмотреть, как вы капканы ставите.

— Отчего же нельзя. Только вот кружок у меня велик больно, почитай километров десять будет, не выдюжить тебе, мал еще.

— Выдюжу, выдюжу, — а тон старику ответил Мятлик. — Только возьмите.

Когда моя одежда высохла окончательно, Павел Евграфович отдал мне свой вещевой мешок, в котором он нес запасные капканы, а также ружье и пойманную норку. Я встал на Клавины лыжи. Мятлика старик подсадил к себе на закорки, и мы двинулись по лыжне к дороге.

…Вечером у меня поднялся страшный жар.

Предложение Графыча

Я вижу мамино лицо. Она подает мне стакан чаю с лимоном. Я делаю несколько глотков, и голова падает на подушку. Папа поправляет подушку, и вдруг это уже не папа, а Мятлик. «Клава, Клава, не подбрасывай больше дров!» — говорю я. А костер, который развел Графыч, печет уже со всех сторон. Потом лицо Мятлика снова становится папиным, и я спрашиваю: «А где же Клава?» Но тут появляется Графыч. «Где кот? — громко кричит он. — Ведь я его на сидор бросил. Куда ты дел моего кота?» Я понимаю, что речь идет о норке, которую поймал старик, но не могу встать, чтобы оглядеться вокруг. Ведь эта белая норка только что была здесь. Не могла же она исчезнуть сама по себе.

«Клава, Клава, — кричу я. — Поищи норку!»

И снова папино лицо.

— Успокойся, Славик, здесь, здесь норка, — говорит отец. — Выпей еще таблетку.

Сознание возвращается на какой-то миг. Нет ни Клавы, ни Графыча, ни костра. Я проглатываю аспирин, запиваю чаем. И снова костер палит нестерпимо жарко. Потом остается лишь тусклый отблеск его. Я смотрю на огонь, а он совершенно недвижим. Да нет же, это не костер, а настольная лампа с матовым абажуром. Отец входит в комнату.

— Папа, а где Графыч и Клава? — спрашиваю я его. — Ну что, зимовщик, закончил свой поход? — говорит папа.

— А что? — переспросил я.

— Да уж задал ты нам с мамой задачу. Всю ночь бредил, истории всякие рассказывал про какого-то кота, про Клаву. А кормач совхозный — твой приятель, выходит?

— Угу, — ответил я и стал вспоминать события минувшего дня.

Отец посидел возле меня на кровати и сказал:

— Мама ушла за доктором. Температуру мы тебе сбили. Дверь будет открыта. В школу тебе сегодня не ходить. Слушайся доктора и пей лекарства. А деньком мама прибежит с работы и проведает тебя.

Потом пришла мама и обрадовалась, что у меня все в порядке и что я уже не заговариваюсь.

— Все это твои коньки да лыжи, — запричитала мама. — Все каникулы то с клюшкой, то в лес. В такой-то мороз!

Я даже чуточку улыбнулся, когда вспомнил про лыжи. Где-то они теперь? Куда их весной выкинет Шумиха?

— Мы с отцом на работу уходим, придет доктор, так ты с ним не спорь, — строго наказала мама.

А что мне спорить с доктором. Простуда как простуда. Ну а лекарства с удовольствием выпью. Клава узнает, что я после каникул в школу не пришел, обязательно прибежит и сходит в аптеку.

Так и получилось. Я немного подремал после того, как родители ушли. Потом просто так уставился в потолок и думал: хорошо, что в школу могу не ходить. А потом и врач пришел. Ангины нет, температура тоже спала.

— Держишься молодцом, но недельку дома посидеть придется, — сказал он, оставил два рецепта и распрощался.

Уже время подошло к обеду, как в коридоре послышался стук. Ясно, это Мятлик топчется.

Я обложился со всех сторон подушками, под самый подбородок натянул одеяло и прикрыл глаза.

Слышу, Клава бросил у порога свой портфель и на цыпочках прокрался в комнату. Скрипнуло кресло — это Мятлик уселся возле моей кровати и стал ждать, когда я проснусь.

Я выждал немного, потом тихонько простонал и открыл глаза.

Клава шмыгнул носом. Физиономия у него была такая серьезная и сосредоточенная, что мне даже смешно стало. Я вспомнил слова, которыми всегда встречал меня мой дедушка в деревне.

— Боже мой, да кто же это к нам пришел? — голосом дедушки спросил я.

— Ты что, бредишь? — встрепенулся Мятлик. — Не узнаешь? Это же я, Клава.

— Ах это ты, Мятлик, — жалобно простонал я. — Проходи, садись.

— Да ты что, Славка, я же сижу!

— Ну тогда сходи за лекарством.

— Куда, на кухню? — Клава с готовностью вскочил из кресла, а я уже не мог удержаться от смеха и сел в постели.

— Не на кухню, а в аптеку, и чтоб одна нога здесь, другая — там! Не видишь, что ли, рецепты под носом, а я, может быть, уже умираю без лекарств.

— Ой, Славик, так ты совсем не больной, — обрадовался Мятлик. — А я-то думал, что ты заболел. В школе, тебя нету. Слу-у-шай, а мне Кузьма Иванович встретился и говорит: «Молодец, Мятлик!» Это за шофера с газом. Он сказал, что охотинспекция уже этому шоферу один раз штраф давала. Так ты, значит, все-таки простудился?

Я рассказал Клаве, какие видения мне чудились с вечера и попросил, чтобы он не очень-то распространялся про купание на Шумихе, если вдруг мама придет.

Клава принес мне лекарства и отправился домой. А вечером заявился снова. Он неторопливо угнездился в кресле, подпер голову ладонью и многозначительно спросил:

— Ты знаешь, кто такой вдовец?

Я удивленно посмотрел на него.

— Ну, вдовец — это человек у которого умерла жена.

— Понятно. А кто такой бобыль?

— Бобыль — это у кого нет никаких родственников, а только знакомые или друзья-приятели, вроде нас с тобой.

Клава задумался, потом вздохнул и произнес:

— Я дома спросил у мамы про Графыча. Она говорит: «Вдовец он. Работящий бобыль…»

В Пушном многие знали совхозного кормача Павла Евграфовича. Он привез в поселок первую партию норок, когда совхоз только-только начинал строительство шедов. Понравился ему Пушной, так он здесь и остался. Готовил зверькам корм и жил в пристройке кормокухни.

— Ты бы видел, какая норка у Графыча получилась! — восхищенно проговорил Мятлик.

— Как получилась? — удивился я.

— Ну та, которую он поймал.

Оказывается, Мятлик уже побывал у старика и видел, как Графыч обрабатывает шкурки. Клава рассказал Графычу про мою простуду и договорился, что после того как я поправлюсь, мы все вместе пойдем проверять капканы. Правда, лыж у меня нет, но могу же я попросить у кого-нибудь из ребят. Любой из наших мальчишек даст покататься. Ну а то, что мы пойдем по охотничьему путику Павла Евграфовича, мы, конечно, никому не скажем.

Городской гость

Сидеть целыми днями дома, когда все ребята в школе, не так-то интересно. Хорошо, хоть Мятлик навещает. Правда, что у нас в классе делается, он не знает. Но придет, потараторит — все веселей.

Как-то под вечер прибегает запыхавшийся Клава и говорит:

— Слу-у-шай, Славка, что я тебе расскажу! Давай одевайся скорей, пойдем в гости к Графычу.

— Так меня же еще не выписали в школу.

Но Мятлик настаивал:

— Тебе же надо дышать свежим воздухом. Вон какой ты бледный.

Мне и самому хотелось на улицу. А тут еще Клавины уговоры, и я стал торопливо одеваться.

Клава рассказал, что после уроков он катался с горки за фермой и увидел лыжню. Хорошую лыжню, накатанную охотничьими лыжами.

«Конечно же, это Павел Евграфович на охоту пошел», — подумал Мятлик и, забыв про друзей-приятелей, пустился вдогонку за Графычем.

Не заметил, как оказался на опушке леса. И тут вдруг услышал громкий окрик:

— Стой! Кто идет?

Клава ойкнул и подался в сторону. Но когда поднял глаза, увидел какого-то незнакомого дядьку. Он сидел на бревне. Рядом были воткнуты в снег лыжные палки, а возле них валялся рюкзак. На коленях у незнакомца лежало одноствольное ружье.