Помоги проекту - поделись книгой:
– Интересно, как вы воспринимаете тенденции современного модерна?
– Что касается искусства, особенно западного модерна, то знакомство с ним подсказывает определить его как вербосонию, а именно звучащую нелепость разноприродной «конкретной поэзии»: стул есть стул, любовь есть секс… Поэзия в духовной прелести божественного назначения утратила поэзию. К этому грустному наблюдению надобно добавить, что каждая четвёртая книга, выпущенная в США, – зачастую внелитературное явление. Вообще нынешнюю литературу можно сравнить с архитектурой, в которой безоглядно разрушаются замечательные памятники зодчества и утверждается бесстилевой стиль казарменных коробок, тоскливый одноликий стиль бетона, стекла, дылдообразных круглых башен – стиль, возникший вследствие ленивого воображения архитекторов или попросту отсутствия у них творческой дерзости.
– Что вы в целом думаете о современной русской литературе?
– Если вглядеться с пристальным вниманием в родную литературу, то вряд ли охватит восторг от её явного потускнения за последние двадцать лет. От тоскливого отсутствия серьёзных романов, похоже, закончивших взлёт в 1985 году и растерявших всё естественное, горькое и радостное, предельно жизненное, яркое, сильное, что составляло славу её и любовь читателей в нашем отечестве и далеко от него. Мы утратили читателей, мы потеряли славу самой читающей страны. Мы теперь не вправе убеждённо назвать Россию хорошо просвещённой и образованной страной, что в оценке истории значительнее и выше экономики. И это грозит общей отсталостью и оглуплением русского народа.
– Как бы вы оценили политическую и экономическую ситуацию в России последних десятилетий?
– Разборный 2005 год, точнее, отвратительное время расчленения писательского имущества, и октябрь расстрельного 93-го разъединил интеллигенцию, ясно выказав лица противостоящих сторон, строй их мыслей, веру и неверие в аксиомную силу справедливости. Но, несмотря на разномыслие конфликтующих сторон, страстно хотелось бы убедиться, что творческий человек не двоичен в позиции моральных правил, что литература не мания grandiosa, не клиника самолюбий, зависти и вражды и не суета сует. Нет, пожалуй, надобности напоминать имена известных боевитых «интеллектуалов», чрезвычайно неприятно выглядевших то ли озлобленными пророками, сверх меры громкоголосыми в непрерывном возбуждении от эпидемии корыстолюбия, то ли похожих на изваянные из гипса скульптурные фигуры в цезарском наряде после завоёванной потом, кровью и страданиями долгожданной свободы. Свобода эта оказалась разнозначна и без края многозначна в безнравственных заявлениях, опрокидывая в ямы клеветы и оговора величайшую державу, её прошлое, причём разбивая лоб в пресмыкании перед пахнущим материальной выгодой настоящим.
– Как же в этой жестокой игре оценить роль писателя и вообще как определить смысл человеческой жизни?
– Однако «Всё пройдёт, всё… Всё изменится и от костей наших не останется ничего. Но если в наших произведениях есть хоть крупица настоящего искусства, они будут жить вечно» (Лев Толстой). Быть может, всему своё время, а каждый новый день похож на прошедший? Так ли это? Что ж, ряд людей считают, что стоит напрочь отвергнуть терпение, ожидание и надежду и в бездумной беспечности проживать не оглядываясь короткую жизнь. Ведь она, коротенькая жизнь, не что иное, как путешествие в непрочном самодельном самолёте с ограниченным запасом топлива. Более того – умиление человеком обманчиво, о нём надо судить по делам его, а суемудрие и суесловие литературы о нём отвергать до гнева, презрительного смеха и слёз.
Нет, настоящее искусство, по мудрейшему Толстому, словно «солнце взошло, и человек видит свой путь и не может хвататься за то, что не даёт ему благо».
Вера в благо – знание и познание окружающей нас во всей неисчерпаемой сложности жизни.
Прокомментировать>>>
Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 1 чел. 12345
Комментарии:
Война без знамён
Литература
Война без знамён
ОБЪЕКТИВ
Ольга ШАТОХИНА
Сергей Говорухин. Прозрачные леса под Люксембургом . –
Рассказы. С крепкими сюжетами и обнажёнными нервами. Жестокая проза. Душевная, пафосная, грубая. Искренняя.
Война.
Любовь.
Одиночество.
Смерть.
Житейские мелочи.
Мистика.
И много ещё чего. Но над всем – мечтами, воспоминаниями, философскими рассуждениями – господствует она. То великая, то малая, то справедливая, то непонятная. Но она всюду. Врывается в лирический рассказ телефонным звонком и коротким словом «убит», наводит тревожные сны о сорок третьем годе посреди современного и комфортабельного пятизвёздочного отеля.
«…война – всегда война. И в прошлом и в настоящем. Меняются цели, совершенствуется вооружение, а солдаты продолжают жить и воевать по первозданным законам: за разорванного противопехотной миной лейтенанта, за высоту, которую надо взять ценой любых потерь, потому что если её не взять сегодня – завтра потери будут ещё больше, за родину, отказавшуюся от своих солдат…
Родина отказывается от солдат, а они продолжают воевать без знамён, без святой правды – за последнюю оставленную товарищем затяжку, за поделённый на двоих глоток тёплой водки, за что-то, обретённое только здесь, на дне холодного, заливаемого дождями окопа, под перечёркнутым трассерами чужим небом…» («Сто сорок лет одиночества»).
Дальше Сергей Говорухин пишет, что это загадочное нечто непередаваемо словами. Хотя, сдаётся, он знает, как передать – если не словами, то подтекстом. И всякий, кто внимательно читает его прозу, неминуемо поймёт, о чём речь.
Об определённости. Страшной, кровавой, грязной ясности: свои здесь – враг там. И по этому врагу можно стрелять, его можно убить. В политкорректном или просто цивилизованном мире об этом говорить-то не принято, а уж попытка примерить на какого-нибудь негодяя законы военного времени немедленно карается диагнозом: синдром имени очередного локального конфликта.
«Жизнь – цепь бесконечных несовместимостей. Жил как умел, хотел сделать многое. Не сделал почти ничего. А сорок моих лет уже на исходе, и никто пути пройденного мне не вернёт.
Почему последнее время я ищу истину в себе? Потому что не нашёл её среди других…
Почему мои истины так несхожи с основными библейскими заповедями?
Потому что нарушение этих заповедей и есть жизнь?
Зачем мы так истово молимся, если вся наша жизнь – история грехопадения? Чего мы будем ждать в преддверии Страшного суда? Прощения? Милости? Откровения?
Я не нашёл истины среди других, я не нашёл истины в себе – возможно, потому, что её нет. Есть ощущение истины, к которому мы приближаемся всю жизнь и уходим, не приблизившись…»
Ищут истину люди по мере сил. Ищет её и великая всемирная литература. Результат поиска часто пугающий.
«Когда впервые прочёл «Сто лет одиночества», почувствовал такое опустошение, словно из меня выпотрошили внутренности, положили на хирургический стол и сказали: «В принципе мы можем всё вернуть на место…»
И я равнодушно созерцал своё бьющееся, казалось, уже ненужное сердце…»
Осторожнее с книгами – они запросто могут вырвать у вас сердце. Причём обещание «всё вернуть на место» совсем не гарантирует забвения душевной боли.
Может быть, не надо искать, бежать вдаль, карабкаться через неприступные горы, а следует лишь замереть и присмотреться?
«Ловцы жемчуга опускаются за истиной в непредсказуемую глубину коралловых островов. А истина лежит на поверхности – занесённым случайным ветром первым осенним листком на глади сонной реки. Ещё не закончилось очарование лета, а первый осени лист уже медленно плывёт мимо нас по течению реки, именуемой Время…»
А вот перед нами отдельная человеческая судьба, намертво спаянная с драмами нескольких поколений. Ходит по кладбищу человек, странный человек, который по субботам приезжает к погосту первым рейсовым автобусом, а уезжает – последним. По воскресеньям он тоже там, только позже, пережидает, пока иссякнут толпы родственников. Со «злобными мародёрствующими старухами» у него что-то вроде вооружённого нейтралитета, но что же он-то сам делает здесь? Поправляет оградки на заброшенных могилах, вырывает сорняки, подновляет надписи: «Особенно тщательно… выцветшие звёзды на обелисках… Звёзды после этого алели ярко и несозвучно торжественно и ещё долго были видны в наступающих сумерках» («Евдокимов»).
Постепенно мы узнаём его личную драму.
«В декабре восемьдесят третьего Евдокимов замёрз в горах Полярного Урала. Под вечер, на возвышенности, посреди голой заснеженной тундры у «КРАЗа» заклинило движок. Исправить поломку Евдокимов не смог, и спастись не представлялось никакой возможности – морозы стояли под пятьдесят.
Обнаружили его утром следующего дня водители «наливников». Обмороженного, но ещё живого.
Евдокимову ампутировали обе ступни, по два пальца на каждой руке… Узнав о случившемся, жена Евдокимова сложила всё посильное имущество и, забрав пятилетнего сына, ушла. Да и не жена была она Евдокимову – жили вместе, не расписываясь. И ребёнок этот был её ребёнком.
…Женщину эту Евдокимов так и не нашёл – она уехала в другой город, не оставив адреса, а мальчик – тихий, больной, с худыми ключицами и лазуритовыми глазками, до боли родной и любимый – всю жизнь стоял перед глазами.
Мальчик говорил ему:
– Папонька…»
Поделиться книгой: