Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга

Сколько времени минуло: час или два, – Стеша не ведала: забыла, что свадьба – дело торопкое. А на улице, за воротами, уже до битвы дошло, подружки со смехом и воплями отбивались от дружины жениха.

– Сегодня она наша, а завтра – ваша! – вопили девчонки. – Не отдадим! – И бросались крепкими литыми снежками.

С бренчанием подъехал к воротам свадебный поезд. Изукрашенные кони били копытами и пускали из ноздрей пышный розовый пар. У ворот балагурили хмельные дружки, и Вяхирь, заломив шапку на ухо, раздвигал мехи визгливой гармони.

Долго сидела причесанная и убранная Стеша, ожидая, пока вдоволь навеселятся на улице и «выкупят» невесту. Забежала за занавеску тетка Веденея, будто бы по делу, и, пряча покрасневшие глаза, надела племяшке на палец свой зарочный перстенек с яхонтом.

Заглянул непривычно растерянный отец и, взяв ее за руку, вывел с крыльца.

– Вот тебе, Григорий Северьянович, жена, совет да любовь! Жить вам да поживать, детушек наживать!

Шагнула Стеша к будущему мужу, как с высокого берега в реку, и вздрогнула от холода его твердой жесткой ладони. Дернул головой Горя, точно ставил на место непослушные позвонки, и, не глядя на невесту, повел ее по снежной тропке к саням.

Под гармонь и озорные припевки двинулся свадебный поезд по молодому льду на другой берег, к дому жениха. Остывшие кони яростно били подковами, и пристяжные, отвернув лебединые шеи от могучего рослого коренника, выказывали свое удальство на ледяной ворге. Когда мелькнули последние сани, из кургановских ворот выбежал черкесец, похожий на святочного черта: папаха глаза закрыла, лохматая бурка колом стоит. Бойкой рысцой догнал легкую расписную расшиву и плюхнулся на колени к Стешиным подругам.

По крепкому льду резво домчался свадебный поезд до усадьбы Ворав. Высокая рубленая изба золотистой утицей выплыла с высокого берега, резные «полотенца» на окнах выкрасил багрянцем ранний зимний закат. Крыша крыта белыми пихтовыми досками внахлест, по краям медные желоба проложены, а на трубе – узорный колпак с петухом. На долгую жизнь, на крепкий достаток, на зависть недобрую стоят такие терема. От того и катился слушок по окрестным слободкам, что под порогом у Северьяна зарыт наговоренный горшок с червонцами, а ночами старый Ворава царские рубли в подполье чеканит, да такие, что от казенных не отличишь, – вот и выстроили хоромы впору городничему. Нет денег – пойди, накуй! Только счастье не кошка, на сытный дух не привадишь.

Свекор вышел встречать молодых с хлебом-солью и, отломив краюшку, прикормил жениха с невестой с руки мякишем и напоил из горсти колодезной водой. Стеша робко коснулась губами его ладони и, подняв глаза, встретила его взгляд, золотисто-тягучий, как смола, и не отвела взора, пока звонко и больно не стукнуло в сердце.

Соблюдая старый дедовский обычай, Агафья степенно взошла на крыльцо и, привстав на цыпочки, положила внучке на голову ржаной хлеб поверх кружевного плата, и вошла Стеша в новый дом с теплой ковригой на голове, как Мать Макошь, подательница жизни.

В горнице у Северьяна томился, ожидаючи молодых, батюшка Эварест, захудалый еланский попик, хорошо знающий свое место в кержацкой слободе. Что с того, что у всякого господствующего, то бишь никонианина, из-за пазухи чертов хвост торчит? Без батюшки Эвареста не выправишь бумаги в волости. Вот и приглашали для виду и скрепя сердце исполняли обряд. Попик взмахнул навстречу молодым кадилом, накурил кедровый дымок и нараспев завел венчальный чин. Во время венчания Стеша по обычаю целомудренных невест держала на запястье алую атласную ленту, и, едва смолкло тонкое дребезжание поповского голоса, она вложила ленточку в Евангелие. Одобрительно кивнув реденькой бородкой, батюшка Эварест захлопнул ленточку обложкой из почернелого серебра, давая знак, что обряд закончен и честь девичья перед родом красна.

– Ну, пузыряне, пора за стол, а то пузыряно стынет, – позвал Северьян, и толпа гостей шумно повалила за накрытые столы.

Верно сказано стариками, от такого обеда недолго и вспузыриться: рыбные пироги, горы вареного мяса с уксусом и хреном, студень-трясунец, щи с мясными колобками, куры, жаренные в печи, селянка, оладьи, а на верхосытку – сладости: вахли, сушки и розонцы, формочки маковые и изюмные, малиновые пирожки со съестными крестиками на заед и золотистые хлебные ландрики, осыпанные сахарной пыльцой.

По завету молодым на свадьбе не только пить, но и пищу вкушать не положено, соблюдая заветную чистоту свадебного дня, только это правило давнее и нынешним людям уже не ведомое.

Раз и другой крикнули «горько!» разгулявшиеся пузыряне. Сквозь снежный узор венчального плата едва коснулась Стеша стылых Гориных губ – и зажмурилась: сквозь сомкнутые веки показался он ей мертвец, глаза расклеваны и ладонь костяная, та самая, что ворон на крышу бросил.

Зимний светок коротенек, и вскоре уже густо засинело за окнами и громче забалагурили подвыпившие пузыряне.

– Уж ты кама, камочка моя, – со слезою в голосе завел женский хор. Девицы и бабы со всех сторон потянулись к молодой, подхватывая под руки, трогая за венчальный плат, наброшенный поверх кос.

Под пение подружек молодые встали из-за стола и упали в ноги Северьяну:

– Благослови, родитель, на сон грядущий, – глухо, как из бочки, проговорил Горя.

– Ступайте, касатики, – прошептал Северьян и перекрестил молодых образом.

А подруги завели еще слаще и утешнее, мягко отобрали Стешу у жениха, завели ее за занавеску и, усадив на колени к самой дородной бабе, расплели косы и, пока расплетали, нашептали в три голоса жаркое, стыдное, отчего запламенели Стешины уши и щеки.

Под пение и тормошение дружек молодые отправились ночевать в холодную клеть, вслед сейчас же набился народ, ожидая продолжения свадебного представления. Горя, пьяно ухмыляясь, повалился на постель.

Загородив Стешу широкими юбками, бабы с песнями сняли в нее свадебную одежу, обрядили в льняную станушку и под локотки подвели к постели, где навзничь, точно мертвый, лежал Горя.

– Муженечек на перинушке лежит, а меня, младу, на лавочку валит, в изголовьице ременну плеть кладет, – с озорством выводили бабьи голоса.

Встав на колени, как велел того свадебный обычай, Стеша стянула с правой ноги жениха сапог. На пол со звоном выпал новехонький золотой червонец и укатился под постель.

– Пусти меня к себе в сотоварищи, – пробормотала Стеша, как научила ее дородная баба.

– А ты скачи через меня! – чином, как положено, ответил Горя.

– Я в девицах жила, через огороды не скакала, – со страхом глядя на черный платок, отвечала Стеша.

– А ну скачи! Я сказал!

Разбитной дружка щелкнул нагайкой.

– Необъезженная кобылка попалась, за ночь управиться бы… – загоготали дружки. – Сладишь ли, Горя?

– А ты дай нагайку! – нешуточно попросил он и выхватил у дружка косоплетку с наборной рукоятью.

– Ложитесь вдвоем, а вставайте втроем, – напутствовала Агафья, торопливо поправляя перину и проверяя, не подсунули ли чего лихие руки. – Ты плеткой-то не маши, младень, а то счастью хребет перешибешь… – строго заметила она Горе.

За тонким тесовым простенком продолжалась хмельная беседа, со двора разъезжались тройки. Кто-то остался коротать ночку в избе, а на далеком берегу, в слободе, дурным голосом выла собака. Стеша робко прилегла на беленую холстину постели и отвернулась к стене. Она дышала мелко, затаенно, темный ужас от близости Гори лишал ее разума. Горя медленно распустил узел черного платка, снял свадебную сряду и остался в длинной, до коленей, рубашке. Наклонившись к невесте, он тронул ее за плечо жадно и требовательно.

– Пожалей ты меня, не трогай, – прошептала Стеша, затиснув у горла крепкий льняной ворот. – Боюсь я тебя, мертвый ты!

– Мертвый? Так что с того, если мы, мертвые, едим и пьем, как живые, а до девок и баб еще пуще скучаем? – хриплым шепотом спросил Горя. – А что боишься, так это хорошо…

– Подожди одну лишь ночку, дай попривыкнуть… – солгала Стеша.

– Ну нет, милая жена… сейчас погоди, потом погоди… Хватит уже, нагодился!

– Добром тебя прошу, не трожь…

Горя резким рывком развернул ее к себе. Стеша не давалась, выкручивалась, как куница в силках, и в какой-то миг одолела Горю, но, распаленный ее сопротивлением, он несколько раз ударил ее по щекам для острастки. Стеша обмякла, точно издалека слыша грубые рывки и толчки Гори, но ничего, ровным счетом ничего из того, что с веселым бесстыдством нашептывали бабы, не случилось. Хмель ли виноват, черный сглаз или кудесы Черного Кама, но не сладил Горя с молодой женой.

Утром, не дожидаясь побудки дружек, Стеша встала, надела бабий убор, приготовленный Агафьей, и села в ногах кровати, закрыв лицо руками, омертвелая и пустая, как зимний сноп, забытый в поле и до голизны обклеванный птицами.

К полудню собрались отдохнувшие за ночь пузыряне. Горю едва добудились, подняли под руки, помогли одеться. Бабы постель молодых переворошили, и старшая сватья Купариха, укорливо поджав губы, перевязала свернутую простыню черной лентой.

Ни жива ни мертва от стыда сидела Стеша на сундуке со своим приданым.

Недобрый слух черной кошкой пронесся по избе, обежал подклети и затаился где-то в бабьем шепотке на крыльце. Дрогнули ступени под крупными тяжелыми шагами, и в горницу вошел Северьян. Встала Стеша, как сосенка на обрыве, вся подавшись на свет его глаз, и губы раскрылись бледными лепестками, и дрожали на них невысказанный упрек и последняя сокровенная правда.

Свекор повел бровями, и бабы, шурша юбками и подталкивая друг дружку, выскочили в сени. Дородная Купариха походя положила на половик к его ногам, Стешино «бесчестье».

Северьян молча вынул из-за голенища нож, недоверчиво разглядывая черный закал.

– Батюшка, – беззвучно, как вздох, вывели Стешины губы, – невинна я перед Родом твоим! Да лучше убей ты меня, только избавь от Гори! Мертвец он неотпетый, съест он меня! – И словно вешняя лавина полилось из груди заветное: – Не жить мне без тебя! Увези, умыкни, век твоей буду!

– Не толкай меня, Степанида, против совести, – качнул седой головой Северьян. – Но уж коли я эту свадьбу затеял, так в обиду тебя не дам!

Свекор вышел в сенцы и вернулся обратно с черным петушком под мышкой. Отвернувшись от Стеши он отсек птице голову и зарудил простыню алой маковой росою, после вынес сватье вместе с золотым целковиком на угощение. Поджав губы, приняла Купариха простыню и кивнула важно.

Но словно приутихло свадебное веселье, и песни пошли не в пример прошлым – унылые, словно долгая дорога без приветного огонька. Ох, не ходит одна худая колченогая беда, волочит за собой связку гремучих веред.

К полудню заявился хмурый урядник, такой тяжелый, что под ним гнулись и потрескивали дубовые половицы. Сабля в кожаной сбруе колотилась о правый сапог, следом за ним прошмыгнул в избу маленький тщедушный солдатик – этапная пустолайка. По-собачьи водя носом, он сейчас же обнюхал запечные углы, клети и сени, точно искал спрятанное в соломе яичко.

Тем временем недобрый гость обмакнул усы в ледяную водку, важно поел холодца и, утерев рот рукавом шинели, завел издалека:

– Я к вам, граждане-селяне, по делу. Тут из города бумага пришла… Ты грамотный? – обратился он к Ерофею, тот растерянно кивнул.

– Прочти! – приказал урядник.

– «Телеграмма из Енисейска в адрес Красноярского жандармского управления, – прочел Ерофей, – Курейское волостное правление донесло, что административный Иосиф Джугашвили 5 октября сего 1916 года бежал. Приметы: 24 лет от роду, росту 38 вершков, рябой, глаза карие, волосы рыжие, борода и усы – черные, движение левой руки ограниченно. К розыску приняты меры…

Телеграфировал красноярский начальник железнодорожной полиции за исправника Кирюхин».

– Кто из вас видел беглого? – обводя общество стылым взглядом, спросил урядник.

– Извините, гости дорогие, что стара я стала, свиные уши да коровью губу так и не подала, а о голубце так и вовсе позабыла, – засуетилась Агафья, подливая уряднику желтоватого самогона.

– Рыжих с черной бородой отродясь не видели, – отрезал Антип и глотнул сивухи, точно опечатал уста огненным сургучом.

– Он уж, поди, давно по столицам гуляет, – подсказала Купариха.

– Не видели, говоришь? – не то опечалился, не то рассердился урядник. – Ниче, в другой раз попадется… Вот что, Григорий Северьянович, – обратился он к жениху, – собирайся-ка ты в дорогу, на твое имя казенная бумага из волости пришла, малость в Красноярске задержалась, поедешь на медицинское освидетельствование. Долго ты по лесам шлялся, придется теперь тебе свой этап догонять… – И урядник помахал мятой бумажкой с черными и синими печатями поверх букв. В этом измятом клочке грохотали дымные взрывы, стучали колеса санитарного поезда и безутешно выла над колыбелью молодая солдатка, и, словно услыхав этот гибельный грохот и плач, растерянно примолкли пузыряне, и свадьба обернулась проводами. Нахмурив брови, глянул Горя на отца. Доселе выкупал его батя у властей, ублажал и сельского старосту, и исправника, – и Северьян в ответ едва заметно кивнул и показал глазами на дверь.

Когда урядник вышел на воздух, Северьян подкараулил его на крыльце и попробовал вложить в ладонь тяжелый юфтевый кошель с золотой крупой, добыча енисейского старателя за два лета, но тот только крепче сжал багровый кулак:

– Что ты мне песок суешь, ты мне деньги, деньги давай!

– Не взыщи, Петр Евсеевич, нету ассигнаций! На избу да на свадьбу поистратился. Сын три года у Черного Кама в стойбище жил, а в разум так и не вошел. Куда ему на войну?

– Это не тебе, а доктору решать. Как жениться – так здоров, а как долг перед отечеством исполнять – так сразу не в разуме! Ладно, давай песок! – Урядник взвесил кошель в ладони. – Нет, не потянет… – огорченно провозгласил он. – Ну, займи хоть у соседей, до Прощеного дня.

– У Ворав занимать не в обычае!

– А это што? Поди, самородки у тебя на гайтане!.. – Урядник показал толстым пальцем на грудь Северьяна, где висела тяжелая, полная до краев ладанка: – Покажи, что такое? Авось сгодится как-нибудь…

Северьян вынул из-за пазухи ладанку и высыпал на ладонь горстку алых зерен киновари, ртутной руды…

– Почто отраву с собой носишь? – удивился урядник.

– Мне эта отрава без вреда, а иногда и на пользу, – загадочно ответил Северьян.

– Решайся, Северьян Данилович, окружному начальству платить надо, в комиссию сунуть барашка в бумажке, из своего кармана я, что ли, выкладывать буду?

– Ну, будь по-твоему, Петр Евсеевич. Согласись подождать хоть до утра – добуду!

– Откель ты их зимой добудешь, если в сезон не добыл? – строго спросил урядник.

– Есть у меня заветное место у Шайтан-горы, мне туда обратно доскочить всего-то ночь и надо.

– До утра пожду, так и быть! – пообещал урядник. – А ежели опоздаешь, пеняй на себя, а золотишко… Пусть пока у меня сбережется.

Книга вторая

Орден Девы

Тайна крови

Номер «На капище» вернулся в программу и, по всеобщему мнению, стал еще более увлекательным и магическим. Молодой дрессировщик, казалось, испытывал наслаждение от риска, он играл самоуверенно и дерзко, словно бросал вызов всем представлениям о дрессировке. Российские антрепренеры наперебой приглашали Воронова в турне по «золотому» цирковому кольцу. Концерн «Цирки мира» предложил Воронову программу гастролей, и он дал согласие на участие в пасхальной ярмарке циркачей в Антверпене. После этой престижной Недели цирка ему будут открыты лучшие арены мира. Аттракцион Ингибарова еще не сняли с программы, вроде как Илга пробовала удержаться на арене; по всеобщему мнению, эта «пришлая», «не цирковая» была обречена.

Никто не знал, что против Ингибаровой играла не только ее неопытность, но и старая дедовская тетрадь в порыжелом сафьяновом переплете.

Каждый вечер, заперев дверь гримерки, Воронов осторожно раскрывал ветхие страницы и искал ответы на самые жгучие вопросы прошедшего дня. Удивительное дело: каждый вечер текст неуловимо менялся, он был живой, как голос деда, и теплый, как его ладонь, когда он сажал его, трехлетнего карапуза, на спину циркового медведя Гриши и учил не бояться звериной рыси и медвежьей пасти, свободной от ременного намордника.

Царство Божие внутри нас, и звери бессловесные не лишены его. Видит зверь всякую темноту в человеке и слышит всякую ложь в его голосе… Паче зла, добром зверя побеждай и кобь сию твори ежечасно… Царским хлебом причащай свое стадо, делись словом и разумом…

Чтобы больше узнать о тайной науке, Аким обыскал Интернет, обшарил открытые фонды Ленинки и вскоре убедился, что прикоснулся к абсолютной магии. Однако все подступы к этому знанию были надежно сокрыты или перепутаны. В словарях напротив слова «кобь» стояло: «Звание, занятие, промысел. Кобник – гадатель, знахарь». Такие надежные ученые умы, как Владимир Даль и Андрей Фамицын, прочно связывали понятие коби с гаданием по полету птиц. Однако кобь как понятие оказалось шире любых представлений о гадании. «По диаволью наущенью кобь сию держат», – было написано в Лаврентьевской летописи. «Скомонд бо бе волхв и кобник нарочит», – добавляла Ипатьевская летопись… Далее, если судить по словарям, несколько столетий шло накопление отрицательного смысла этого слова-понятия, вплоть до «кобь – мерзость, обман». Отсюда: «Прикобила ко себе добра молодца…» Казалось бы, все ясно: речь шла о деревенской магии и гадании, но сохранившиеся в древних источниках упоминания ставили кобь в один ряд с «царской харизмой» и даже «гением рода». Именно так понимали кобь образованнейшие люди Древней Руси – переводчики религиозных текстов.

В житии Поликарпа Смирнского клятва судьбой и гением императора обозначалась все тем же словом: «Кленися в цесарю кобь». То есть кобью звалось могущество царя-волшебника, его врожденный дар «правления и заступления» и магического ограждения своего народа от бед. Этот царский дар был заключен в таинстве крови, в незримом свете, растворенном во тьме тела, – эта благородная прививка превращает дичок в роскошное древо со сладкими плодами, а ноздреватый железняк – в гибкую сталь.

В разные времена кобь таилась под разными масками, одна из них масок – птичий язык. В русских волшебных сказках герой начинал понимать птичий язык, если съедал кусочек пищи, предназначенной царю. Согласно сказке Сила и Знание заключались именно в этом самом первом куске. В дедовской тетради этот дар так и звался – «царски й хлеб». Из этого Аким сделал вывод, что царская власть основывалась на некоем слове или целостном тексте и, утратив хотя бы часть этого единого знания, правитель терял и свои волшебные возможности.

В этом первом и единственном куске «царской пищи» заключалась и тайна Девства, и благодать Первородства. Род царей-волшебников прервался в тот день и час, когда «царский хлеб» почал и вкусил простой смертный человек. С этого момента кобь утратила характер высокой отрешенной науки и, как это часто случалось в человеческой истории, сверженные Боги пали ниже демонов.

Согласно этому пониманию «кобь» приобрела характер сексуального действа, и близкие по звучанию слова: «кобель», «кобыла» – стали ругательными и грубыми. Все, что было отмечено символами воспроизводящей силы, оказалось под запретом. Эти замки надежно заперли пути к человеческому совершенству и могуществу.

Древняя наука возвращала Акима к чистому истоку, к доброй отеческой власти человека над четвероногими божествами Природы. Он уходил все глубже в его лабиринты и с каждой перевернутой страницей открывал все новые двери, где, по неумолимой логике познания, вслед за медью следовал серебряный клад и где-то далеко впереди едва брезжил манящий свет – сияющее золото Знания и Власти. Этот клад охраняли огромные псы, как в старой сказке «Огниво». Бравый солдатик обманом обезглавил Ведьму – Ведающую Мать и завладел волшебным огнем жизни, заключенным в огниве.

В этом сюжете Аким видел следы насильственного попрания власти Великой Богини и победы над Ней силой оружия, но в дальнейшем именно ее волшебные собаки, а скорее всего волки, приносили солдату прекрасную принцессу, не боясь охранительного креста, нарисованного мелом на двери! Чтобы овладеть золотом, солдат сажал собак на Ведьмин передник, хотя, по всей видимости, не сажал, а накрывал им с головой! Именно так выглядел древний обряд, олицетворяющий власть Старой Матери над всеми мужчинами Рода. Это простое действо означало повторные символические роды и присоединение к племени бывшего изгоя или чужака. Похожее происходит и в обряде церковной исповеди, когда священник накрывает голову кающегося концом епитрахили, похожей на длинный фартук, тем самым возвращая его в лоно матери-Церкви. Нет сомнений, что это символическое действо пришло из древнейших глубин, из времен матриархата, и даже больше того, оно имело прямое отношение к коби.

Волшебная наука кобь родилась из женской ненасильственной магии, и если мужчина приходил в лес как убийца и охотник, то женщина – как мудрая охранительница и повелительница зверей. Надевая рога, древняя женщина входила в лес как равная к равным! От тех времен сбереглись многие языковые реликты, среди них польское кобета – женщина, имя богини плодородия – Кибела или легендарная Кобь-баба, каменный идол, утонувший в Шатурских болотах.

Древний язык Великой Матери был залогом кровного родства человека и зверя, звезды, былинки и камня. Он таился в тысячелетних глубинах, в замкнутых подвалах и подземельях Ведьмы – Ведающей Матери, но это знание тайно питало дух и душу современного мира: Природа, Родина, Любовь, Смерть, Россия-Русь – имена этих великих Богинь по-прежнему возвещали о величии женщины-Веды, о Великой Матери всего сущего.

В ту ночь накануне Восьмого марта он допоздна засиделся в гримерке, разбирая сафьяновую тетрадь. Перед тем как уехать из цирка, он заглянул в зверинец, чтобы проститься со своей стаей. Этот обряд вовсе не был данью сентиментальности, скорее зарядкой, сродни зарядке электрических батарей, перед утренней репетицией и выступлением.

В зверинце было сумрачно и тихо, и Аким никогда не зажигал освещения, зная, что для этого ритуала свет не только не нужен, но и вреден.

Темнота обостряет чувства, и волки издалека почуяли его приближение. Они бесшумно вскочили с лежанок, чтобы лизнуть его ладонь и прочитать незримый след – летопись прошедшего дня. Волки шершаво и упруго трогали языками его ладонь, слизывали пот, прикасаясь благоговейно, как к святыне. Согласно дедовской науке так же передавалась кобь, и от физической близости человека зверь умнел и лучше понимал его речь и безмолвие. Молодые волчицы шумно нюхали его пах и благодарно крутили хвостами. Это был древний пароль вожака, принятый в мире звериного откровения. У людей это древний ритуал приветствия выглядел бы явным бесстыдством, но в мире лесной свободы он был оправдан и свят, как всякая воля Природы.

На часах было около полуночи, лифт наверняка не работал, поэтому, заперев вольер, Аким решил пройти к выходу коротким путем. Он прошел по темному коридору между клеток и спустился на нулевой уровень, где хранились оборудование и цирковой реквизит. Красноватая аварийная подсветка превращала складской подвал в зловещие декорации. Бутафорские пальмы отбрасывали хищные когтистые тени, гигантское «колесо» казалось пыточной дыбой, а свисающие повсюду тросы и веревочные петли пели зловещую песнь виселицы.

Аким втянул ноздрями застоявшийся воздух: по хребту снизу вверх прошла ледяная волна. Мертвенный страх стянул мышцы живота и сжал кожу на голове, точно ледяные пальцы пробовали содрать с него скальп; тяжелый смертный запах сырой крови мешался с землистым запахом старого железа, к этому примешивался странный кисловато-терпкий аромат – так пахнут увядшие цветы и комната с недавно усопшим. Запах смерти плыл отовсюду и настигал как наваждение. Он прошел еще несколько шагов – и замер, оглушенный жутким зрелищем. На зеркальной каталке Ингибаровой лежало обезглавленное тело в синей спецовке. Голова стояла отдельно на старом барабане. Бледное увядшее лицо с опавшими неузнаваемыми чертами и приоткрытым ртом страдальчески взирало на Акима, под ним густеющим озерцом стыла кровь.

Аким помотал головой, чтобы прогнать звон в ушах, словно тысячи кровососущих окружили его плотным роем, залепив глаза и уши. Ослепший и оглохший, он, тем не менее, хорошо расслышал этот свист и звон. Так свистит занесенный серп Мары. Великая Богиня услышала его и пришла на званый пир, слетела черной стригой на жертвенное угощение, – и всей его крови не хватит, чтобы наполнить Ее кубок и утолить Ее жажду.