Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга

– Боюсь, что этим добровольцем снова буду я, – неуклюже пошутил Барнаулов.

На этот раз в цирк он приехал слишком рано и с удовольствием прошелся за кулисами, наслаждаясь свежестью чувств и почти детским интересом к внутренней жизни цирка.

В закутке рядом с гардеробной тускло светился абажур настольной лампы и парил электрический чайник. Высокий седеющий человек в новехонькой спецовке электрика раскладывал на тарелке докторскую колбасу. Красивое лицо с брезгливо оттопыренной нижней губой и неприступный блеск очков больше подошли бы научному светилу или темнилу, впрочем, паять контакты и закручивать лампочки в столичном цирке намного лучше, чем стоять на семи ветрах у Митинского рынка. Напротив него барабанил пальцами по столешнице цирковой старичок в потешном детском беретике, на коленях у него свернулась облезлая желто-пегая болонка. Собачонка затявкала на Барнаулова, цирковой старичок поднял беретик и поклонился.

– Позвольте представиться, клоун Пирожок! – Он глотнул из бумажного стаканчика и аппетитно занюхал хвостом своей собачонки.

– Земной поклон. – Барнаулов принял игру, он приложил ладонь к сердцу, как это делала Илга, и поклонился со старомодной учтивостью.

В ответ электрик медленно снял очки и уставился на Барнаулова бесцветными промороженными глазами, отчего бывалому военкору стало немного не по себе.

Барнаулов пожал плечами и поспешил на арену, где уже показывали новые аттракционы.

– Дрессировщик Аким Вор-р-ронов и группа др-р-ресированных хищников! – раскатисто рыча, объявил невидимка.

В темноте тревожно и страстно заныл варган и рассыпались тугие удары бубна. По арене скользнул серебристый луч и высветил покосившийся тын с конскими черепами и резных славянских идолов. На бутафорском валуне с насечками-рунами чистил клюв настоящий ворон. Лунный свет сменился на алый, точно на капище в заповедном лесу всходило солнце, и на манеж широкими прыжками выскочили четыре матерых волка. Следом, опираясь на посох, вышел старый лесной колдун. Из-под косматой накидки торчали крючковатый нос и седая борода клочьями. Резко взмахнув руками, он сбросил свой кобеняк и обернулся добрым молодцем в белой рубахе, вышитой алыми «оленцами». Непослушную гриву стягивал кожаный обруч-оберег, и в этой диковатой роскоши таилась изрядная доля его волховского обаяния.

Жонглируя факелами, он зажег восемь костров в кованых треногах и без помощи бича, одним лишь движением бровей заставил зверей показывать чудеса дрессировки. Отработав номер с волками, он колдовскими пассами призвал на капище медведя. Обычно цирковые медведи поджары и мелковаты. Этот был настоящим таежным великаном в некогда пышной, а теперь немного линялой, но безупречно ухоженной шубе.

– Гой, наш дедушко! Гой, медведушко, щедрый батюшко… Черен ты, да бур! Молод ты, да стар! Ты и хлад, и яр! – шелестел под куполом цирка волховской речитатив. – Дай нам силушки своей! Силушки да мощи…

Повинуясь голосу, а может быть, незримому знаку укротителя, медведь упал навзничь, раскинул лапы и задрал голову в узком ременном наморднике. Воронов лег на медведя сверху, огромный зверь осторожно и бережно обнял его лапами. Дрессировщик замер, раскинув руки «ласточкой». Эта артистичная пауза была единственным знаком, отделяющим древнее чудо от циркового представления. Медведь, перевалившись, накрыл дрессировщика сверху, осторожно отжимаясь на лапах, чтобы не раздавить его.

– Что это? – удивилась величавая старуха в темных очках, сидевшая в директорской ложе.

– Это старинный способ лечения и омоложения, – объяснил ее сосед, сановитый старик, – Косолапый наделяет человека своей природной силой. Не хотите ли полежать под мишкой?

Дама выразительно фыркнула.

– Меня всегда удивлял этот паренек! Без году неделя в цирке, а глядите, что вытворяет! – продолжил сановитый. – Сразу видно, что родился в опилках!

– Вот только всю эту бесовщину, это шаманство надо убрать! – настаивала дама. – При чем тут капище и идолы? Пусть будет скоморохом и ваньку валяет!

Интуиция никогда не подводила Барнаулова. Легкий толчок изнутри в сердце заставил его внимательнее присмотреться к красавцу: выбор декораций и четыре волка, работающих охотно, с азартом, показались ему частью шарады, которую он был обречен разгадывать.

Следующим был объявлен номер Ингибаровой.

Арена ненадолго опустела, свет погас, и в густой бархатной тьме четкой дробью рассыпался барабан.

Вспыхнувший луч высветил большой металлический шар. Шар раскрылся, как большой железный цветок, и из него выпрыгнула девушка в кованых доспехах. В первую минуту Барнаулов не узнал Илгу: ее обнаженное тело светилось сквозь тонкую кольчугу, голову прикрывал изящный шлем, даже лицо было до половины закрыто кованой сеточкой, и от этого глаза в ярком цирковом гриме стали глубже и взрослее. Шар захлопнулся, прекрасная воительница подхватила приготовленные чаши с рубиновым напитком и запрыгнула на шар. Подвижное, как ртуть, тело переливалось под кольчугой, легкая поступь точеных ног двигала шар уверенно и плавно, так что рубин, налитый в бокалы, лишь чуть подрагивал. Языком рискованного танца и чарующих движений девушка рассказывала непостижимую тайну, развивала ленту видений, и Барнаулов внезапно увидел нечто темное и неумолимое, оно грозило сломать и растоптать хрупкий огонь ее жизни, но она уворачивалась из-под наседавшей тьмы и побеждала своей непреклонной волей к победе и юной чистотой.

В чашах вспыхнуло высокое пламя, и со стороны казалось, что девушка играет двумя огненными клинками, – и темная сила отступила…

Тем временем «джинсовый» Робин Гуд вынес на арену массивный арбалет, служители плотно завязали ему глаза черным шарфом, и стрелок тотчас же вскинул свое безжалостное орудие. Илга спрыгнула с шара и застыла, прижавшись спиной к бутафорской стене, обитой дубовыми плашками.

– Уникальный номер… Илга Ингибарова взглядом отклоняет полет стрелы, – прокомментировал «бульдог».

Робин Гуд на ощупь извлекал стрелу из колчана, накладывал на тугую струну арбалета и отпускал, стальные наконечники впивались в древесину у висков Илги. Последний выстрел пришпилил рукав ее кольчуги.

– Спорим, что сейчас на арену вывезут станковый пулемет, – острил сановитый.

Но на арену вывезли не пулемет, а большой куб-аквариум. Илга накрыла его черным с золотом платком и тут же сдернула звездную ткань. В аквариуме оказалась живая русалка. Зеленоватые отсветы скользили по ее обнаженной коже. Водяная дева рассеянно улыбалась сквозь стекло и шевелила хвостом. Не веря своим глазам, Барнаулов узнал в ней Илгу.

– Этого не может быть, у Ингибаровой никогда не было двойника, это слишком дорого даже для Джохара, – кипятилась пожилая дама.

– Иллюзия и есть самое дорогое, душечка, – философски заключил «бульдог».

Еще один взмах звездного покрывала – и аквариум с «двойняшкой» оказался пустым и даже чуточку пыльным, точно его забыли протереть. Тем временем униформисты, на этот раз в обыкновенных футболках, вывезли большой ящик на высоких стойках-шасси. Его стенки, покрытые с двух сторон зеркальной амальгамой, упали, и вместо ящика получилось что-то вроде каталки с бархатной крышкой-балдахином.

– Ну, это старый номер, Ингибаров готовил его для цирка «Дю Солей», этот катафалк даже возили в Торонто, но номер не прошел, – комментировал знаток.

Обежав арену, Илга остановилась возле Барнаулова, округлым движением руки приглашая его спуститься на арену. Покоренный спецкор поспешил исполнить ее немую просьбу.

Взяв за руку, Илга подвела его к каталке, плавными жестами предлагая устроиться на ней поудобней. Барнаулов занял место на жестковатой лежанке.

Фигурно вырезанные дверцы зеркального ящика захлопнулись, так что снаружи остались только породистая голова Барнаулова, сложенные поверх ящика руки и старомодно блестящие ботинки. Энергично играя опахалом, Илга напустила разноцветного тумана и набросила на балдахин с Барнауловым свой звездный плат.

– Закройте глаза, – прошептала она так, чтобы слышал только он.

Барнаулов покорно зажмурил веки. Он не видел, что происходит на сцене. Клубы дыма пахли ванилью и едва заметным ароматом волос Илги. Что-то мягко включилось и зажужжало над его головой, набирая обороты, уши заложило от легкой перегрузки, он словно выпал из времени, скачка мыслей остановилась. Это было похоже на сон, но он полностью сохранял слух и сознание, все остальное осталось за гранью его восприятия. Под покровом ласкающей тьмы он отдался удивительно легким и радостным мыслям. Если бы он знал, что в это время его разделенное на части тело развозят по арене в трех зеркальных ящиках-подставках, он бы, возможно, не улыбался бы так беззаботно. Слух его обострился настолько, что он слышал яростное потрескивание нитей накала в яростных лампах и скрип ковровых ворсинок под каблучками Илги.

– Так нельзя, что за дикая восточная кровожадность! – громко возмутились в зале.

– Кровь взывает к крови, – медленно и раздельно произнес мужской голос.

Тем временем каталка с Барнауловым мягко сдвинулась с места и отъехала в тень, но вот чудо, его тело, точнее его абсолютная копия, осталось лежать посреди арены на призрачной каталке.

Илга приблизилась к ящику, занесла сверкающую саблю над недвижно лежащим телом Барнаулова и трижды опустила ее, разделив прямоугольный «саркофаг» на «кубики». Служители, улыбаясь, как заговорщики, развезли их по арене.

По рядам зрителей пробежал смешок. Собирая воедино разрозненное тело добровольца, униформисты забыли один ящик и сложили укороченное подобие Барнаулова, попробовали перестроить, но перепутали порядок, и получилось еще хуже.

Нестойкий туман над сценой развеялся слишком быстро, и Илга поспешила завершить аттракцион. Каталку с Барнауловым вернули на место и сняли с него зеркальные колодки и проводили в зал.

– Поздравляю вас, похожий номер делал Игорь Кио, и все оставались живы, – кивнул Барнаулову старик с золотой тростью в ладонях. – Но откуда? Скажите, откуда эта девчонка за неделю научилась тому, что маэстро копил годами? И заметьте, безо всякого реквизита и цирковых машин!

– Не совсем оригинально, – тоном знатока возразил сановитый, – первым такую клоунаду поставил Никулин, кажется, она называлось «сценка в парке».

– Как не помнить, – отозвался старик с тросточкой. – Там статую Венеры колотили в куски прямо на арене, а Никулин собирал ее при содействии то ли дворника, то ли милиционера… В любом случае, это великолепно, великолепно, браво, Ингибарова!

Барнаулов привычно посмотрел на часы… Странное дело, его надежные «Командирские» отстали ровно на пять минут, точно там, под балдахином, времени не было вовсе.

Илга появилась уже переодетая, в строгой кофточке и юбке до лодыжек, и этот скромный наряд лишь подчеркивал ее грацию и то таинственное, полудикое, что сквозило в каждом ее движении, словно она шла по узкой лесной тропе или по камушкам переходила речку.

– Так в чем же фокус? – осторожно спросил Барнаулов. – Может быть, никакого фокуса и не было? Похоже, вы лишили меня самого сладкого. В отместку я приглашаю вас в кафе, на проспекте недавно открыли «Шоколадницу».

– Хорошо, только сначала я покормлю Астару.

– Вы же сказали, что отдали своих зверюг, – удивился Барнаулов.

– Эта волчица слишком старая, – сказала Илга, – она устала от цирка.

– Говорят, где-то в Сибири есть частный зоопарк, где живут ветераны цирка, – подсказал военкор.

– В Сибири? – грустно улыбнулась Илга. – Вот бы отвезти ее туда, но у наших зверей нет справок о прививках, нет и самих прививок. Это самые бесправные существа на всей Земле, настоящие рабы наших страстей.

– Странно слышать это от вас, – прошептал Барнаулов.

– Мне тоже странно это говорить. Мы все понимаем и знаем правду, но не умеем жить по этой правде… – Она смущенно умолкла, точно испугалась, что пробует учить такого взрослого, уже седого мужчину.

Вдвоем они вышли из зала и спустились в гулкий стеклянный вестибюль. Мимо упругой походкой будущей знаменитости прошел нордический блондин, тот самый, что показывал номер «На капище». Шествуя в облаках грядущей славы, он нарочито презрительно отвернулся от Илги и Барнаулова.

– Кто этот надменный юноша? – спросил Барнаулов, глядя в атлетическую, быстро удалявшуюся спину.

– Это Аким Воронов. Теперь он уверен, что справедливость восстановлена.

– Справедливость? В чем же она, эта справедливость?

– Его номер с волками шел до возвращения Ингибарова, теперь он снова в программе… разумеется, это справедливо… Вы не обидитесь, если я не пойду с вами в кафе?

– Нет, разумеется, мне и самому этот досуг «в шоколаде» кажется слишком приторным. А давайте просто прогуляемся по набережной, посмотрим на опрокинутое зеркало Москвы-реки, и вы, если захотите, откроете мне секрет вашего зеркального ящика! Кстати, у меня внутри вашего саркофага остановились часы, но потом пошли быстрее и теперь показывают абсолютно точное время. Вы научились останавливать бег Времени? А потом прокручивать кино из прошлого?

– В чем-то вы правы. Этот номер был задуман Ингибаровым как фокус со Временем. Помню, как он повторял: понять природу Времени означает понять природу власти. Этот ящик устроен так, что время внутри него течет неравномерно, при этом следствие и причина ненадолго меняются местами, а зритель всего-навсего смотрит голографическое кино, точнее картинки из недавнего прошлого, от нескольких минут до получаса.

– Вам дарована власть над Временем?

– Власть над Временем? Скорее время власти… Первое – недостижимо, второе – непостижимо! Оседлать Время еще никому не удавалось…

Барнаулов закрутил головой, как во время летной перегрузки.

– Илга, вы просто сказочная девушка, Василиса Премудрая! Любой Кощей влюбился бы в вас! Кстати, – припомнил Барнаулов, – я навел справки о Николае Звягинцеве… – И он умолк, увидев, как мгновенно побледнела и даже осунулась Илга.

– И что вы о нем… узнали?

– Это целый роман, – как ни в чем не бывало продолжал Барнаулов. – Николай Звягинцев, согласно справке из Военно-исторического архива, был участником юнкерского мятежа в Москве и позже оказывал вооруженное сопротивление советской власти на острове Врангеля. На этом острове в Белом море до 1926 года действовала царская администрация, русская армия успешно отражала атаки Антанты, билась с норвежцами и англичанами. После сдачи острова Звягинцев был осужден на десять лет, позже работал в козыревской шараге, сначала разнорабочим, потом был зачислен на техническую должность. Репрессирован не позже 1948 года, а после реабилитации в 1963 году его следы теряются…

– Вам удалось многое узнать – тихо произнесла Илга. – Но все это прошлое, дела давно минувших дней…

Прощаясь, они обменялись поклонами, точно две птицы, исполняющие брачный танец, или Хранители вечности, передающие друг другу заветную реликвию.

«Странная девушка, – думал Барнаулов, – слишком мудрая для своих лет и слишком красивая для мира, в который попала прямиком из своей волшебной сказки, где правил величавый и грозный Кощей…»

К утру Барнаулов перечитал сборник детских сказок и убедился, что в большинстве сказок о Кощее допущена смысловая инверсия: там злобный старец похищает красавицу, уже ставшую женой Ивана Царевича или могучего богатыря. Одним из первых, кто ощутил эту неточность, был Александр Пушкин: его Черномор похищал Людмилу во время свадебного пира.

В культовых, то есть подлинных, версиях сказок злой колдун, старец-кощей похищает именно Деву. Это ритуальное похищение сохранилось в обряде кражи невесты на русских свадьбах.

Если признать похищение Девы не просто сказочным сюжетом, а сценарием мистерии, то придется признать и то, что некогда в седой древности невеста «похищалась» старцем для заключительного посвящения в некое таинство, для передачи сакральной информации рода, источником которой был Старец, а хранительницей – Дева. На древнем языке подсознания Дева означает Веда. Веда – это наследное Слово, священная скрижаль, отлитая из родового золота, кровная реликвия, завет живого преемства человечьего рода от Богов.

Впоследствии обряд передачи Слова от Старца к Деве приобрел вульгарные черты умыкания невесты и породил миф о влюбленном Кощее, но в сознании людей этот союз все еще оставался магическим. Народные поверья и сказания староверов говорили о том, что от Старца и Девы рождался самый сильный волхв, наследник древнего Знания и юной чистоты.

И старческой любви позорней сварливый старческий задор – это уже о нем, о Сергее Максимовиче Барнаулове. Он тоже любит Деву, любит с глубоким страданием, пронзительной нежностью и обожанием.

На рассвете он вышел на балкон и, распахнув грудь навстречу влажному, теплому ветру, слушал, как тают вокруг ледовые скрепы и рушатся ледяные бастионы Кощеева царства.

Волчья свадьба

На рукобитье Кургановы созвали слободских на полагающийся случаю обед. Сбилась с ног старая Агафья, а вековуха Веденея стала еще злее, точно перцу ей под хвост насыпали. И только Антип сохранял полагающееся случаю спокойствие. Его отцовское сердце радовалось предстоящей свадьбе. За тысячу верст от Енисея, за Большим камнем, за холодными огнями больших городов, громыхала война, а по черным курным избам пели сказители о поганом царище Вильгельмище, что черному Лютеру верует, и о том, как в далеких польских землях и на Одере-реке смертно бьются русские рати.

Что и говорить, найти богатого жениха об эту пору – милость Божия! Только было перед свадьбой дурное знамение – уронил ворон на крышу мертвую руку с обручальным кольцом: должно быть, сгинул в горах безвестный горемыка старатель.

Накануне рукобитья Антип свез на мельницу половину зимнего припаса, теперь зерна к посевной придется докупать, но девка с возу – коню легче: уйдет Степанида в новый дом – глядишь, и дотянут до телячьего солнышка… Так рассуждал Антип по дороге на мельницу, в мыслях прикидывая, сколько дохода принес семье беглый черкесец. Благодаря ему Кургановы потратились только на молотьбу и солод для пива.

Сети-самоловы, оселки и крючки беглый изготовил сам, и на каждый предмет поплевал жеваным табаком. Каждый день на заранке, еще до света, он подхватывал ведро и уду и бежал к Енисею. Скинув бурку, крутил лунки во льду и к полудню натаскивал крупных рыбин, каких в Елани и не видывали.

– Должно быть, слово знаешь – али на удачу берешь? – допытывался Ерофей.

– Удача – что кляча, садись и скачи! – отшучивался беглый. – В моей проруби мелкая рыбка не водится!

– Колдун, как есть колдун… – ворчала Агафья. – Лба не перекрестит, окаянный табашник, – но на пир-столованье напекла целую гору душистых рыбников да еще наваристой ушицы гостям выставила.

К назначенному часу в избу тесно набились Стешины подруги. Беглый крутился под ногами и, вытеребив у грамотного Ерофея четверть почтовой бумаги, принялся рисовать углем девичьи портреты. Выходило смешно, но похоже.

Пока бережно расчесывали и надвое разбирали волосы, пока заплетали две замужние косы и укладывали на темени венчиком, Стеша сидела как омертвелая, не понимая, зачем нужна вся эта суета и о ком так печально и зазывно плачут девичьи голоса.

– Ах, подруженьки-голубушки, луговые серы утушки, – выводили подруги.

От дурного глаза умыли невесту через дверную скобу серебряной водой, веря, что через дугу злой дух не перескочит. От хлопот умаявшись, чай пили, чтобы мысли били, а после под руки, с плачами и причитаниями, проводили невесту в баню и затворили на щеколду. Кто-то из опытных в таких делах товарок нашептал Стеше, что, едва скинет она сарафан и станушку, в тот же час выйдет к молодой Жихарка-Шишок – банный дедушка – и погладит мохнатой ручищей там, где и подумать стыдно. Пушистая лапа – к добру и дородству, к ласковому мужу, к счастливой сытой жизни; жесткая да корявая – к худому, бедному житью. Разоблоклась Стеша и, прижав к груди ворох одежды, прошептала:

– Байнушко, дедушко, приди царю мост мостить, у нас погостить!

И в тот же час в бадье заиграла вода, точно ходила на дне крупная сильная рыба, кто-то вздохнул под полоком, и по бревнам пробежал быстрый легкий топот, затряслась каменка, и в поленьях, как пепельные змеи, зашуршали огневицы. Вылила Стеша на грудь серебряный ковшик, с шелестом ушла вода сквозь дощатый пол, и тотчас из-под лавки выглянул Шишок, мужичок с ноготок, весь в кудрявой шерстке, михерь банным листиком прикрыт. Обомлела Стеша от таких чудес, и запунцовили щеки от земного жара, а Шишок обернулся котом усатым и заходил вокруг Стешиных ног, прыгнул на полог, еще теснее ластится и, изловчишись, шлепнул лапой по жемчужно-розовой ягодице.

«Мол, вчера была ты девкой на выданье, за батей жила, сегодня – невеста, невесть что, по-нашему, а завтра будешь замужней бабой, тогда к тебе и ходу нет! Ужо сегодня натешусь…» Подхватил Шишок троицкий веник, плеснул на каменку, и девичий стыд куда-то пропал. Хлещет-парит, банный обряд правит, и там, где ложатся пушистые летние листья, расцветают неведомые желания, плещут ласковые струи. Но тут из угольной тьмы глянул соколиными очами Северьян и усмехнулся белозубо.

«Кречет мой любый, – звонко стукнуло сердечко, – не оставь меня…» Исчез Шишок – должно быть, вместе с водою утек.