Перенастройка. Россия против Америки

Культурный шок

В современном мире «ружья нового образца», по выражению Бисмарка, продаются и покупаются. Возможности мирового рынка вооружений уравнивают поражающую силу сторон в конфликтах, и они не могут нанести друг другу убедительного поражения. Примеров много — Иран — Ирак, Израиль — Сирия, Индия — Пакистан, Китай — Тайвань, Вьетнам, Афганистан, Англия — Аргентина… Гонка вооружений не приносит победы. Ядерные ракеты СССР и США так и остались стоять в своих бетонных стойлах. Политическую победу западному союзу принесли в 1980—1990-х годах не ракеты, а промывка мозгов, осуществленная, в том числе и тем самым школьным учителем, значение которого по сравнению с «ружьями» в свое время подчеркнул Бисмарк, поддержанным всей мощью массовой культуры и рыночной экономики.

Американскую школьную систему в России принято считать некачественной и неэффективной. Однако результаты обучения налицо. Даже во время массовых протестов против войны во Вьетнаме американская молодежь, за исключением отдельных представителей, сразу же зачисленных в изгои, выступала не против страны и не против «системы», а против определенной политики определенных людей.

Можно накачивать армию деньгами и техникой, а экономику инвестициями, но результат будет далек от возможного, если у людей отсутствует патриотическая мотивация. Возможности рубля и доллара в поддержании трудового энтузиазма ограничены. Деньги могут заставить человека работать для поддержания существования — от и до. Только патриотическое чувство, желание процветания не только себе, но и своей семье, своему городу, своей стране порождает сверхусилия и дает силы для достижения уникальных результатов, без которых нет настоящего прогресса.

Сегодня в России правит рационализм, продающий себя за высшую ценность. Государственные чиновники стремятся максимизировать власть, бизнесмены — прибыль. Но рациональным результатом жизни является всего-навсего смерть. Цезари и крезы, как и их подданные и клиенты, в конце концов, превращаются в песок. Рационального смысла в жизни нет. С точки зрения рационализма самым рациональным состоянием является абсолютный нуль, ничто. Ибо затраты энергии при этом отсутствуют, усилий нет. Жизнь приобретает смысл только своей нерациональностью. Экономика, рационализм — это только материал для нерационального.

Что такое нация в рациональном смысле? Это — нонсенс. Нации в рациональном смысле не существуют. Кто больше платит, тот и соотечественник. Нация нерациональна, как и ее история и культура. Наши патриотические эмоции нерациональны. Родину любят не за ВВП и не за предоставляемые ею льготы. Если эта жизненно необходимая нерациональность не поддерживается и не создается вновь, то нация исчезает, так как исчезает смысл ее существования.

Расцвет высокой русской культуры в XIX — начале XX века привел к углублению пропасти между верхами и низами. Нельзя сказать, чтобы культурный разрыв не осознавался или не вызывал беспокойства. Политкорректность тех дней заставляла деятелей высокой культуры делать реверансы в сторону «корней», признавая за традиционной культурой некую исконность и начало всех начал. Однако в культуре низов было трудно увидеть истоки переживавшегося Россией «серебряного века».

Вовлеченность народа в культуру в то время рассматривалась прежде всего с позиций ликвидации неграмотности. Об уровне массовой дореволюционной культуры 80 процентов населения можно судить по лубочно-массовой литературе тех дней и воспоследовавших революции и гражданской войны. Это уровень современного детского сада, причем не старших групп. Мы даже не осознаем, как велико пройденное нами всего за 70–80 лет расстояние.

Школьный учитель помогает выигрывать войны и отражать внешние и внутренние угрозы. Отсутствие школьного учителя и идейного содержания обучения ведет к войне гражданской. Неграмотные толпы вышедшего из повиновения народа являлись носителями культуры, враждебной по отношению к культуре верхов, которая воспринималась ими как «господская».

Победа красных в Гражданской войне была предопределена культурным разрывом. В отличие от белых большевики не отделяли себя от «черни». Они говорили с народом на языке, понятном народу.

Не столько пропаганда, сколько культурный разрыв обусловил антагонизм и ненависть периода Гражданской войны. Предположим, победили бы белые. Разрыв от этого бы не исчез. Сегодня не очень принято обращать внимание на такие вещи, но вступление белых в города начиналось с еврейских погромов и массовых повешений. Если бы победила «белая кость», столыпинский галстук надолго украсил бы шею России. Но никакие репрессии так и не смогли бы преодолеть культурную пропасть между Россией городов и Россией деревень. Продолжали бы существовать богатые «магараджи», наслаждающиеся европейским искусством, окруженные морем неграмотных и полуграмотных неимущих босяков.

Тот, кто хочет увидеть, какой была бы Россия в случае победы белых, должен ехать не в Голландию или Бельгию, а в Египет, Пакистан и Индию. Мы действительно совершили большой скачок. Причем скачок совершила не столько Россия городов, сколько Россия деревень. И не столько те, кто остался в деревнях, сколько те, кто перебрался в города. Именно они стали главными потребителями плодов революции. Сегодня в России практически невозможно найти неграмотного взрослого, хотя даже в Соединенных Штатах попадаются личности, обращающиеся к соседям, чтобы помогли определить, где в государственном бланке поставить крестик.

Декреты о развитии системы школ, о всеобщем образовании и о ликвидации неграмотности были приняты советским правительством в 1918–1919 годах, в разгар Гражданской войны. Уже к концу 30-х годов более 90 процентов взрослого населения умели читать и писать. Масштабы подвига, совершенного русской разночинной интеллигенцией в 20—30-х годах, трудно представить. За каких-то десять лет грамоте было обучено не менее 60 миллионов человек взрослого населения!

Многие из тех, кто уехал сам или кого послали добровольно или же по принуждению в «глубинку», остались там на всю жизнь, став основой местной интеллектуальной элиты в местах, не знавших до того цивилизации и печатного слова.

Революциями мало кто остается доволен. Все происходит слишком быстро. Российская городская интеллигенция в ее значительной части тяжело пережила период полунасильственного культурного «скрещивания» с народом. В отсутствие демократических традиций представление российской интеллектуальной элиты о выполнении обязанностей перед нацией было абстрактным. «Служение народу» — это да, а общение с народом — это низко. Тяжело воспринимались культурные последствия политического разрыва с Западом. Люди, привыкшие вариться в европейской культурной кухне, оказались предоставлены сами себе и варились в собственном соку. Постепенно возникало ощущение, что основная культурная жизнь там, за бугром, а внутри «железного занавеса» ничего стоящего как бы не происходит.

В свою очередь, для народа культурная революция была полной неожиданностью. Слишком быстро произошел переход от традиционной культуры к индустриальной. Бывшие крестьяне не успели ее переварить. Соответственно что легко дается, к тому легко и относятся. Возник советский облегченный подход к культуре. Можно было воспользоваться «пролетарским происхождением», чтобы попасть в ряды печатаемых авторов, получить ученую степень. Пропорциональные квоты, разнарядки, призванные облегчить попадание людей «из низов» в интеллектуальную элиту, в большинстве случаев играли свою положительную роль, но не так уж редко превращались просто в халяву, когда можно было продвинуться по социальной лестнице, спекулируя своим социальным или этническим происхождением. Сегодня подобная картина наблюдается в странах Запада, которые вслед за нами ввели систему пропорциональных квот для меньшинств и людей с различными дефицитами в «стартовых позициях». Чрезмерная политкорректность постепенно приводит к вымыванию таланта из сферы культуры и распространению идеологически правильной серости. Это произошло в СССР, сейчас все сильнее сказывается в странах Запада.

Однако нравятся революции или нет — они происходят. Результатом культурной революции в СССР стала индустриализация всего общества, преодоление культурной пропасти между классами и социальными группами. Это не привело, как ожидалось, к немедленному воцарению всеобщего счастья, но заложило фундамент для будущего развития.

В первые годы гласности и перестройки антисоветская пропаганда велась 24 часа в сутки. Диссидентствующие деятели культуры обещали «вытащить из запасников» и из «ящиков стола» то, что они ваяли «вопреки системе». Прошло 20 лет. Из ящиков ничего особо путного, за исключением нескольких произведений, интересных для ограниченных «групп интересов», не достали. В запасниках тоже никаких новых, ранее не известных откровений не обнаружено. Разоблачительные произведения начала перестройки отшумели и унеслись куда-то. На экранах и книжных полках царит советский и квазисоветский мейнстрим. Оказалось, что в советское время была создана мощная конкурентоспособная культура, которая первой из российских отраслей стала отвоевывать жизненное пространство у импорта.

В области культуры Россия может совершить первую серьезную вылазку против американоцентричного глобализма путем государственной поддержки экспорта российской культурной продукции — не только и не столько Мариинки, но и всего спектра «низких» для слишком культурных снобов искусств — от блатного шансона до рекламных роликов. В конце концов, телевидение — это русское изобретение, а Голливуд создавали многочисленные выходцы из России.

Одновременно можно заключать двусторонние соглашения о свободном культурном обмене с другими странами, пострадавшими от американского культурного нашествия, — от Франции до Китая.

Трудовые резервы

Экономика начинается с человека. Поэтому важно знать, сколько людей будет в будущем. Разброс прогнозных оценок велик, но все они предрекают демографическую катастрофу, депопуляцию, возврат к «устойчивому уровню численности населения» с «искусственно накачанных большевиками» высот и — как единственный выход — все увеличивающийся поток мигрантов.

В последние 110 лет в России наблюдалось три слома Демографического тренда: в 1917–1920 годах, в 1941 —1945-х и в 1990–1992 годах. Последний из них впервые привел к смене знака тенденции — теперь население России ежегодно не растет, а убывает. Прогнозы на ближайшие 20–40 лет колеблются от 80 миллионов человек (Центр демографии и экологии человека ИНПРАН) до 110 миллионов человек (Бюро переписи населения США). По прогнозу Росстата, за 20 лет (к 2026 году) численность населения России упадет до 137 миллионов человек, или на 6 миллионов человек по отношению к сегодняшнему дню.

Но прогнозы часто рассыпаются от столкновения с жизнью. В начале 90-х годов практически все основные западные центры, включая ЦРУ, прогнозировали исход населения из СССР в Западную Европу с огромными для России миграционными потерями. Ничего подобного не произошло — наоборот, Россия вызвала значительный, более 5 миллионов человек, приток иммигрантов.

Рискнем предположить, что основную роль в демографическом «нырке» 1990-х годов сыграли все же не фундаментальные долгосрочные, а преходящие краткосрочные факторы. В 1988 году достигли 65-летия люди, которым исполнилось 18 лет в хорошо всем известном 1941 году. Мы все еще расплачиваемся за Вторую мировую войну более высокой смертностью наших стариков, усугубленной коллапсом системы социальной поддержки в конце 1980 — начале 1990-х. Нас настигло эхо войны, усиленное социальной революцией.

Военная полоса еще не прошла. В 2006 году возраста 65 лет достигли люди, рожденные в 1941 году. На их раннее детство пришлись тяготы и лишения военного времени. Полного восстановления ожидаемой продолжительности жизни поэтому можно ждать не раньше 2012 года, когда порога старости достигнут послевоенные дети. Но уже к концу текущего десятилетия демографов могут ожидать приятные сюрпризы в виде ее «неожиданного» роста[31].

К демографическим потерям от экономической пертурбации 1990-х можно отнести рост смертности мужчин продуктивного возраста и наблюдаемое снижение коэффициентов рождаемости. Но ни то ни другое не имеет долгосрочной природы и может быть сравнительно быстро исправлено соответствующей государственной политикой.

Меры демографической госполитики хорошо известны, и во многом это хорошо забытое старое — восстановление стандартов охраны труда (включая ограничение и запрет сверхурочных работ, в том числе и для административного состава), жесткое внедрение отпусков и производственной диспансеризации, — так сказать, профсоюз против вымирания, борьба с коррупцией в ГИБДД и общее устрожение Правил дорожного движения, борьба с наркоманией, СПИДом и алкоголизмом. Здесь нет никакой магии, результаты следуют почти мгновенно.

Что касается коэффициентов рождаемости, то, действительно, потеря социальной стабильности привела к откладыванию родов на более поздний срок. Эффект отложенных родов налицо, в то время как снижение коэффициента рождаемости у 20 — 24-летних продолжается. Аналогичный показатель у 30—34-летних в последние 10 лет удвоился. Больше стали рожать и в 25–29 и 35 — 39-летних интервалах. Это означает, что традиционные подходы к деторождению не изменились, просто они адаптировались к возникшим экономическим условиям. Понятно, что полного восстановления быть не может, так как многие вместо, скажем, двух детей, которые могли бы появиться при более ранних сроках родов, рожают всего одного ребенка. Количество абортов, несмотря на доступность современных противозачаточных средств, сохраняется на высоком уровне, что ведет к распространению бесплодия у женщин. Поэтому, к сожалению, не все отложенные роды смогут состояться.

С восстановлением системы социальной поддержки хотя бы до советского уровня можно смело ожидать возврата коэффициентов рождаемости в России к докризисному Уровню. Это приведет к стабилизации возрастной группы 0–4 года на уровне около 9,5 миллиона человек. Одного повышения рождаемости недостаточно, численность населения продолжит падение, хотя и более медленно. Необходимо вернуть показатели смертности мужского населения страны к уровню начала 1990-х. Нам, по сути, нужно оказаться в той же недавней исторической точке, что гарантирует России стабилизацию численности населения страны на уровне 140–145 миллионов человек без иммиграции, и это уже не демографическая катастрофа.

То, что мы не можем обойтись без мигрантов, — миф. С 1990-го по 2006 год численность трудоспособного населения России не снизилась, а выросла почти на 6,5 миллиона человек! Значит, проблема не в демографии, а в недостаточной социальной и географической мобильности рабочей силы, а также в избыточной прибыльности трудовой эксплуатации мигрантов. Ни то ни другое не имеет к демографии никакого отношения. Мы не вымираем, как кому-то хотелось бы, мы просто не в состоянии себя организовать.

Действительно, если не ликвидировать последствия социального дарвинизма 1990-х годов, численность трудоспособного населения вновь начнет медленно сокращаться примерно с 2010–2013 годов, но это достаточная фора, чтобы успеть наладить движение на дорогах, починить детские садики и развернуть всероссийскую социальную рекламу против абортов.

В любом случае никакой чрезвычайщины в сфере доступности трудовых ресурсов нет. Нам нет необходимости срочно переселять к себе третий мир. Миграционная политика должна быть избирательной, способствовать улучшению, а не ухудшению образовательного уровня и социальных стандартов нас, хозяев своей страны. Вновь прибывающие должны органично вливаться в наше общество, а не создавать в нем злокачественные новообразования.

Предположим, мы стабилизировались. Как же нам вырасти?

На наш взгляд, уходом от пресловутого европейского образа жизни к традиционному для России. За исключением Москвы и Петербурга, наше население всегда жило в своих домах, в том числе и в городах. Патриархальные американцы до сих пор предпочитают свой дом «европейским благам» многоквартирного проживания. В результате по приросту численности населения Штаты опережают быстро растущий Азербайджан, где, кстати, тоже две трети населения имеют свои дома.

Нормальный способ существования для российской семьи — это свой дом, где есть место и для бабушек и дедушек, и, конечно, для многочисленных детей. Эпоха индустриализации с ее вечной нехваткой жилья и квартирный вопрос действительно нас испортили. Но особенно сильно они испортили чиновников, связанных с распределением жилплощади и земли под застройку, и спекулянтов недвижимостью. Рынок в качестве средства исправления ситуации здесь не сработает. Слишком высоки ставки и слишком велик соблазн распределения ограниченного ресурса в свою пользу. Цена недвижимости, по сути, превратилась в удушающий налог не только на экономический, но и на демографический рост.

За разговорами о падающей численности населения спрятан вопиющий факт — в России прекратилась урбанизация. В 90-х был сломан демографический тренд. Но мало кто обратил внимание на то, что был жестоко сломан тренд роста численности городского населения. У нас уже 18 лет не растет доля городского населения при небольшом увеличении доли населения, проживающего в городах-миллионниках (в основном за счет Москвы).

За последние 18 лет не заложено ни одного нового города, ни одного нового поселка. Наоборот, с лица земли исчезли, деурбанизировались 800 таких поселений. Вспять «растут» Волгоград и Пермь, Саратов и Воронеж. Заметно «похудел» Владивосток — опора России на Тихом океане. Из крупнейших городов с миллионным населением растут только Москва, Казань и Ростов-на-Дону. Остальные теряют население или стагнируют, как Санкт-Петербург.

Вновь запустить урбанизацию — задача огромной сложности. Если мы не будем строить и развивать города, кто-нибудь сделает это за нас. Но это будут не наши города.

Важно создать возможности для экономической миграции внутри страны, повысить мобильность рабочей силы. Экономический рост в России идет без высвобождения занятых. Создание новых предприятий не приводит к закрытию старых. С одной стороны, это целенаправленная или не совсем целенаправленная линия государства — спасти старые фонды любой ценой. С другой стороны — проявление местного монополизма, поддерживающего неэффективную структуру производства и занятости. И наконец, засилье устарелых норм труда и техники безопасности, предусматривающих резервирование персонала и большое количество специализированных должностей[32]. Все это приводит к торможению роста реальной заработной платы и к неконкурентоспособности или низкой конкурентоспособности российской продукции. Сохраняется старая советская перенасыщенность кадрами — персонал низкого качества, зато его много.

Низкая мобильность рабочей силы, поддержка «градообразующих» предприятий делают российский продукт дорогим не только для внешнего, экспортного, но и для собственного внутреннего потребителя. Это приводит к торможению роста внутреннего рынка.

При советском коммунизме существовал такой цикл производственного обновления: некий дешевый товар за 11 рублей, скажем, дамские туфли, совсем исчезал из магазинов. Сбытовики, поддержанные коммунистической партией, озабоченной возникающими при этом социальными проблемами, выбивали из Внешторга партии импорта. В магазинах на какое-то время появлялись импортные туфли по 70 рублей. Вскоре после этого новая цена утверждалась в сознании населения и ценообразователей. Импортные туфли после этого исчезали и вновь появлялись свои, но уже по 70.

Примерно такой же цикл сложился и в сегодняшней российской экономике. Импорт замещается российской продукцией, но по цене импорта. При этом местные производители хотят увеличить свою долю рынка не снижением цен, а наложением административных ограничений на импорт. Производителей тоже можно понять: растущая прибыль вызывает повышенную налоговую активность государства, нуждающегося в деньгах для удовлетворения, в том числе, и своих социальных обязательств. Чтобы что-то заработать, приходится все время повышать цены. Получается замкнутый круг — цены растут, а вместе с ними и цена социальных обязательств и цена администрирования, соответственно, растут налоги, и это приводит к необходимости повышения цен. Разорвать порочный круг можно только организацией конкурентного давления на рынок. При этом придется признать допустимость роста безработицы и проблем, связанных с передислокацией производства, а уровень заработной платы в некоторых отраслях может временно даже снижаться.

Быстрый экономический рост, если он начнется, обострит проблемы качества и количества рабочей силы. Высших менеджеров импортировать легче, чем рабочих и младший технический персонал. Уже сегодня в некоторых отраслях имеется хронический дефицит квалифицированных кадров. Хорошего дееспособного прораба найти гораздо труднее, чем человека с дипломом МВА. В отличие от советского периода не следует ожидать большой лояльности и стабильности кадрового состава. Современный пролетарий всегда готов переметнуться туда, где больше дают, нужно привыкать к жизни в условиях постоянной текучки кадров. А это означает, что подготовка и переподготовка кадров должны стать постоянной функцией управления.

С другой стороны, необходимо разрабатывать и оптимизировать операционные процедуры так, чтобы вновь прибывшие вне зависимости от их квалификации и предыдущего опыта могли включиться в процесс, ничего не испортив. В настоящее время весь экономический процесс держится на переэксплуатации менеджеров, которые грудью и многочасовыми совещаниями затыкают все образующиеся дыры. Долго это продолжаться не может, и нужно переходить на более формализованные процедуры, упрощающие процесс управления.

Необходимы коммерческие технические училища для подготовки младшего технического и административного персонала с отрывом и без отрыва от производства. Финансовая схема должна быть ориентирована на долевое участие работника, работодателя и государства в оплате процесса обучения. Соответственно, традиционная ориентация российско-советского образования на излишнее теоретизирование и преподавание «от печки» в новых условиях не подходит. Слишком велики при этом потери времени и чрезмерен объем получаемой информации — чтобы хорошо водить машину, необязательно знать, как устроен карбюратор и, тем более, из каких сплавов делают раму. Новое профтехобразование должно быть современно, актуально, компактно и экономично.

Вузовское, университетское образование также должно почувствовать ветер перемен. Российская система образования далеко не лучшая в мире. Да, способные студенты и в советско-российских вузах могли получить хорошее образование, но это во многом зависело от них самих и возможности общения с выдающимися профессорами старой школы, а не от системы образования как таковой. Политика реставрации фасадов в области вузовского образования должна быть отправлена на покой. Нам нужны не музеи развития вузовского образования в России, а конкурентоспособные фабрики кадров для растущей экономики.

В 90-х годах несколько сотен тысяч научных сотрудников и преподавателей покинули СССР и уехали работать на Запад. Еще несколько сотен тысяч западных профессоров и сотрудников высокотехнологичных предприятий на Западе происходят из семей эмигрантов. Наступает время позвать этих людей домой. Уровень заработной платы в ведущих российских и западных компаниях уже сопоставим. В условиях более низких затрат и более простой системы налогообложения личных доходов материальный уровень российского сотрудника при той же номинальной зарплате выше, чем у западного коллеги. Репатриация людей с западным опытом является одним из крупнейших резервов российского высшего образования и российской экономики. Понятно, что местные кадры не будут довольны, ибо их несокрушимая монополия на роль светоча знаний окажется поколебленной. Но интересы России выше, чем интересы укорененной касты жрецов науки. Можно легко спрогнозировать, что местная научно-вузовская бюрократия постарается выжить новоприбывших или подмять их под себя. Чтобы исключить такой весьма вероятный пессимистический сценарий, нужно организовать некоторое количество альтернативных вузов, где с самого начала жизнь организована по-новому — на основах меритократии[33], а не непоколебимого непотизма.

Проблема долгосрочного экономического роста неразрывно связана с проблемой постоянного обновления «элиты». В культуре, науке, промышленности и политике доминируют одни и те же личности, хорошо известные с советских времен и времен перестройки. Волна самозванцев, поднятых перестройкой, взмутившей придонные осадки советского океана, была успешно отбита сплотившейся номенклатурой. Но победа эта может стать пирровой, если не будет организован упорядоченный приток новых талантов на верхушку социальной пирамиды. В отличие от советских времен методы отбора должны быть диверсифицированы по роду деятельности. Понятно, что звезды хип-хопа должны отбираться по критериям, отличающимся от критериев отбора теннисистов и доцентов. В модернизации процесса отбора могут сильно поспособствовать вновь прибывающие реиммигранты и люди, работающие в экспортно-ориентированных отраслях, где всегда были понятны, хотя и далеко не всегда применялись, принципы гамбургского счета. Историческая победа коммунистических выдвиженцев во главе с Хрущевым, отличавшихся гиперлояльностью и крепким задним умом, стоила России империи. Если личная преданность на всех уровнях останется главным и единственным критерием отбора, шансов у страны не прибудет.

Исторически Россия всегда отличалась открытостью. Пропагандистская концепция «тюрьмы народов» несколько необъективна. Выходцы из Европы, Азии и даже Африки внесли колоссальный вклад в становление русской цивилизации. В поздний советский период риторический интернационализм спокойно уживался с ксенофобией и нетерпимостью не только к «дальним», но и к ближним собратьям. Сегодня ксенофобия снова начала подавать свой неприятный голос. Но если Россия окружит сама себя новым «железным занавесом», то проиграет от этого только сама Россия. Иностранцы уже внесли крупный вклад в российские реформы. Это не только и не столько жулики и спекулянты, которые, как мародеры, сопровождают любую крупную кампанию, но и тысячи и сотни тысяч менеджеров, бизнесменов, ученых, которые уже помогли наладить производство, реорганизовать процедуры, переписать законы и т. д. Конечно, кто-то из иностранцев помогает местным разворовывать Россию, но гораздо большая толпа иностранцев помогает другим местным ее обогащать. Приток квалифицированных международных специалистов в российское высшее образование и высокотехнологичные отрасли промышленности и в сферу услуг необходимо стимулировать и поощрять, устраняя бюрократические препятствия на пути этого потока. Понятно, что есть сферы, где лучше обойтись без иностранцев, но таких сравнительно немного.

В 1945 году СССР завоевал колоссальный приз, главный военный трофей. В зоне советского влияния оказались высокоразвитые области Европы. Чехия, Венгрия, Восточная Германия были среди экономических лидеров своего времени. Но советские бюрократы, в отличие от китайцев, не только не превратили Восточную Европу в супер Гонконг, но и сделали все возможное, чтобы не дать восточноевропейцам повысить уровень экономики СЭВ в целом. Как говорил мне в свое время представитель одной из стран СЭВ, «мы много раз предлагали советским товарищам… но советские товарищи…», и тут он разводил руками. Ситуация изменилась, «товарищи» больше не мешают, поэтому можно и нужно приглашать иностранных специалистов даже в такие, казалось бы, простые сферы, как общественное питание, легкая промышленность, строительство и т. д., хотя бы для обмена опытом.

У нас нет демографической катастрофы, но Россия не может закрыть границы для экономических мигрантов. Уровень заработной платы в России уже превышает уровень компенсации в ближайшем зарубежье и зарубежье средней дальности. Но любой импорт, в том числе импорт рабочих рук, должен регулироваться государством. Могут вводиться и пошлины, и квоты, и нетарифные ограничения. Удельный вес иммигрантов в обществе может заметно возрасти. Но в будущее нужно идти с открытыми глазами и постараться учесть позитивный и негативный опыт Других наций с высокой долей иммигрантов. Нельзя допускать формирования культурно-этнических гетто. В то же время нелегальная иммиграция создает очаги рабовладения внутри российской экономики и приводит к деградации всей сферы трудовых отношений. Поэтому про граммы регулирования иммиграции и ассимиляции иммигрантов должны стать важной сферой государственной деятельности, сравнимой по своим административным масштабам с регулированием и администрированием внешней торговли.

Национальная бухгалтерия

Цари и генсеки оставили нам богатое наследство. Россия не так богата, как солнечные Соединенные Штаты, но ресурсов вполне достаточно на столетия экономического развития.

Россия торгует продуктами леса еще со времен варягов. Наши леса занимают площадь в 8 миллионов квадратных километров — это больше, чем в США, Канаде, Швеции и Норвегии вместе взятых. Наши реки и озера содержат около 50 процентов мировых запасов пресной воды. В наших недрах спрятано более 20 процентов мировых запасов топливно-энергетических ресурсов — нефти, газа и угля. Мы великая газовая страна. Энергетическое содержание нашего природного газа не уступает энергетическому содержанию нефти Саудовской Аравии и битуминозных песков Канады. Богаты мы и металлами — от 20 до 90 процентов мировых запасов основных металлических руд находится в России.

Есть и кому это богатство превратить в реальные блага — доля городского, индустриального населения составляет в России 73 процента. 90 процентов населения старше 15 лет имеет высшее и среднее образование.

По площади мы — самая крупная страна мира, и мы — самый многочисленный народ на европейском континенте.

Мы сохраняем свои позиции как великой космической и ракетно-ядерной державы. По количеству запущенных спутников мы опережаем все остальные страны вместе взятые, а по количеству ядерных боеголовок сохраняем стратегический паритет с Соединенными Штатами.

Нация, все еще способная изготовить атомную боеголовку и запустить космическую ракету[34], может произвести любой другой продукт, каким бы сложным он ни был.

По отношению к природным ресурсам в российской экономической практике господствует мальтузианство. Государственная практика регулирования добычи полезных ископаемых исходит из предпосылки конечности российских «стратегических ресурсов». Но вместо разведки новых запасов и совершенствования технологии, которые могут растянуть эти физически невозобновляемые ресурсы на практически неограниченный срок, повышается фактическая цена на них, что делает разведку и разработку неэкономичными.

Мы серьезно разведываем свою территорию, которая вдвое больше американской и расположена в гораздо более суровых климатических условиях, всего семьдесят лет. Конец советской власти означал и конец геологоразведки. Американцы ведут разведку на нефть и газ уже сто пятьдесят лет. Они нашли нефть и газ в каждом из пятидесяти штатов. Конечно, есть лидеры, такие как Техас, Аляска и Калифорния, но факт остается фактом — нефти много и она залегает почти везде. В Канаде открыты гигантские запасы битуминозных песков, содержание углеводородов в которых превышает аналогичные показатели всех нефтяных месторождений всего Ближнего Востока. Не за горами и создание промышленной технологии добычи природного газа из гидратов, в изобилии залегающих на морском дне. Угольных месторождений открыто столько, что человечество не сможет его извлечь в течение столетий и тысячелетий. После технического сбоя в Чернобыле возникла двадцатилетняя атомная пауза. Но атомная энергетика на сегодняшний день является самым экологически безопасным источником энергии, превосходящим по своим экологическим параметрам даже гидростанции, наносящие ущерб рыбному хозяйству, и ветряки — убийцы птиц. Поэтому возобновление ее развития — лишь вопрос времени. А уже разведанных запасов урана хватит на несколько столетий.

Поэтому исчерпаемость природных ресурсов — вещь относительная. Мы можем просидеть со своей нефтью как собака на сене только для того, чтобы обнаружить, что экономических стимулов для ее извлечения больше нет, как это произошло в свое время с углем и торфом. Важно не переусердствовать. Стратегический ресурс — он, конечно, стратегический, но полезность его имеет свои исторически очерченные рамки. Поэтому искусственно ограничивать добычу и, особенно, разведку нефти нет резона. Государство может сравнительно легко регулировать темпы отбора запасов, привязав квоты на добычу к приросту извлекаемых запасов.

Российская нефтедобыча отличается удивительной корреляцией с мировыми ценами на нефть — она растет, когда цены растут, и падает, когда цены падают. Понятно, что это волнообразное движение никак не связано с потребностями внутреннего рынка. Россия — пассивный поставщик нефти на экспорт. Уровень добычи определяется конъюнктурой внешнего рынка.

Доказанные запасы нефти в России, по оценке Бритиш Петролеум, составляют 11–12 миллиардов тонн. Отношение запасов к добыче — примерно 21 год. Но запасы не будут исчерпаны ни через 21, ни через 35, ни через 135 лет. Разведка и добыча нефти — процесс динамический и вероятностный. Мы не можем сказать точно, сколько нефти в недрах. Можно говорить только о некоторой вероятности открытия запасов определенного масштаба. Опыт старых нефтедобывающих стран, например Азербайджана и США, доказывает, что всегда можно открыть еще что-нибудь.

С советских времен нефтяная промышленность рассматривается как дойная корова госбюджета, причем нелюбимая. Налоговый режим никак не связан с потребностями развития самой отрасли, а размер платежей рассчитывается таким образом, чтобы у нефтяников не оставалось слишком много денег с точки зрения фискальных органов. Оборотной стороной такой политики является хроническое недоинвестирование отрасли. Нефтяники, конечно, тоже не ангелы и сумели сильно подпортить свой общественный имидж гиперпотреблением, приобретением иностранных спортивных клубов, яхт и прочих игрушек после «голодного детства».

Даже в 1991–1992 годах, когда все остальное вокруг разваливалось, экспортные контракты скрупулезно выполнялись. С экспортом в России всегда все будет нормально. Скорее внутренний потребитель будет слегка придушен, но экспортные обязательства будут выполнены. Нефтедоллар будет получен сполна.

Продолжать строить экспортные нефтепроводы и на Запад, и на Восток, конечно, необходимо, иначе незачем и нефть добывать. Хорошо, что после длительного перерыва строительство нефтепроводов вообще было возобновлено. Причем краткосрочная экономическая эффективность не является единственным критерием целесообразности такого строительства. В проектах такого масштаба реальный эффект начинает сказываться иногда не тогда и не там, где это первоначально ожидалось. Простой бухгалтерский подход здесь неприемлем. Если мы ставим цель развивать экономические отношения с Китаем — а не делать этого было бы безумием, — то строить нефтепровод или систему нефтепроводов, конечно, надо. Если бы не давнее решение Леонида Брежнева построить газопровод в Европу, наши экономические связи с Европой были бы сегодня намного менее развитыми.

Нынешняя структура отрасли оптимизирована налоговиками, а не экономистами. Собирать экспортные пошлины с нескольких крупных жестко контролируемых государством компаний, конечно, проще, чем с подобия Черкизовского рынка. И это понятно. Но нынешняя структура долго не проживет. Причем инициаторами ее разрушения будут и сами компании, и государство. В условиях длительной неблагоприятной экспортной конъюнктуры крупные нефтяные компании постепенно останутся без сырья, а государство — без налогов. Если же при этом экономический рост в России будет иметь неосторожность возобновиться, то придется открывать ворота независимым нефтяным и газовым компаниям просто в силу недостатка капвложений. В Соединенных Штатах и Канаде крупные компании практически самоустранились из обычной добычи. Они эксплуатируют нефтепроводы, ищут нефть на шельфе, строят нефтеперерабатывающие заводы и просто покупают нефть у сотен независимых производителей. Если бы правительство сняло лишние ограничения на поиски и добычу нефти и газа для внутреннего рынка плюс устранило монополизм в доступе на НПЗ, это могло бы простимулировать российскую экономику гораздо надежнее мифической нанотехнологии.

Природные ресурсы важны не сами по себе. Ценность возникает только при их использовании. Спутники Сатурна содержат в миллионы раз больше метана, чем все месторождения Газпрома. Но Газпром стоит дороже, чем спутник Сатурна, так как зажигалку не отправишь на Сатурн для перезарядки.

Характерный пример свободнорыночной близорукости — отношение к российскому Северу. Две трети территории России — это Север. По отношению к остальным развитым странам Россия — явный Север. Москва — одна из самых северных и холодных столиц мира. Москва и Питер — самые северные мегаполисы планеты. Когда говорят о природных богатствах России — это богатства Крайнего Севера. Цветные металлы Норильска, нефть и газ Тюмени, алмазы Якутии, золото и серебро Магадана — все это далеко на севере. Лесные богатства России — это не амазонские джунгли, а арктическая тайга. Водные ресурсы — это не Миссисипи, а великие арктические реки. Если Россия не будет осваивать свой Север, то кто его будет осваивать? Передать в концессию иностранцам? Более безумный сценарий придумать невозможно.

Советское экономическое чудо питалось ресурсами Севера. Обеспечить добровольное заселение северных просторов «самотеком» за считанные годы было невозможно. Зэки и ссыльнопоселенцы поехали поднимать Север. Многие миллионы свободных граждан отправились «за туманом и за запахом тайги». Потом ехали за «длинным рублем» и в поисках быстрой карьеры. Сформировалось значительное северное население. Именно оно реально могло накапливать при советской власти и действительно накапливало значительные денежные средства, которые были одномоментно изъяты у них конфискационными денежными реформами. В результате денежных реформ деньги были отняты у законопослушного работящего в основном северного населения.

77 процентов населения России проживает на 17 процентах площади центральных и южных субъектов Федерации. 23 процента населения северных и восточных регионов занимают 83 процента площади страны[35]. Это означает, что плотность населения центральных и южных регионов в 15 раз (!) превышает плотность населения «северов». При этом положительный абсолютный прирост населения в 1990–2007 годах отмечался только в Московском регионе, на Северном Кавказе, в Белгородской области, в Татарстане и Башкортостане и в Ханты-Мансийском автономном округе. Все остальные (!) регионы теряли население, включая Ленинградскую и Нижегородскую области. Максимальный относительный отток населения происходил из регионов Севера, Восточной Сибири и особенно Дальнего Востока. Лидерами в потере населения выступили Чукотка и Магаданская область.

Депопуляцию Севера можно рассматривать по-разному. По нашему мнению, препятствовать процессу миграции населения в более комфортные с точки зрения климата, экономических и социальных условий регионы невозможно и нежелательно. Но направить этот процесс в экономически, политически и социально приемлемые рамки можно и должно.

В советской классике враги народа пытались защитить «голубое небо Подолии» от загрязнения индустриальными дымами. С тех пор утекло много грязной воды. Сегодня без экологической экспертизы невозможно согласовать ни один проект. В свое время первые советские экологи, возглавляемые Е. Гайдаром, провалили мегапроект Американского инвестиционного консорциума, возглавляемого корпорацией «Шеврон», участники которого предлагали развернуть в СССР производство всего — от автомобилей до детских подгузников — в обмен на утилизацию попутного нефтяного газа, который и так сгорал, отапливая атмосферу Западной Сибири и освещая тундру. Как гордо заявил один областной эколог, «я зарубил уже сотню проектов»! Они зарубят и тысячу. Экологический контроль превратился в экологический запрет.

Курс в российской промышленной политике был взят на оживление уже имеющихся предприятий и промышленных зон. Именно там можно добиться согласования и выделения земли со сравнительно приемлемыми затратами денег и времени. Проектирование и строительство на новых площадках опутано огромными административными сложностями, включая знаменитый «перевод земель из сельхозназначения». Однако только на новых площадках можно внедрить действительно современный подход к промышленной застройке и развитию инфраструктуры. Российские экологи добиваются своими ограничениями воссоздания промышленности на более дорогой, морально и физически устаревшей инфраструктуре в непосредственной близости от жилых зон. Страну заставляют платить втридорога за перманентную починку промышленности времен царя Гороха, вместо того чтобы построить новую.

Промышленность нужно выводить из городов. Соседство с промышленным предприятием, каким бы экологически эффективным оно ни было, снижает ценность городской недвижимости, а значит, понижает стимулы к ее улучшению. Следовательно, должны активнее создаваться новые промышленные зоны, которые разгрузят города от тяжелого наследия промышленных революций.

Историки сражаются с экономическим прогрессом бок о бок с экологами. Больше половины недвижимости в стране представляет собой исторический мусор, который, может быть, и дорог кому-то как память, но никакой реальной ценности не представляет. Исторические центры городов сопротивляются реконструкции, теряя шансы на экономическое возрождение. Хотим ли жить в России или в музее имени России? Памятники истории и архитектуры должны жить, а не существовать вне времени, постепенно разрушаясь и уходя из сегодняшней жизни.

Понятно, что и экологическая безопасность, и сохранение исторического наследия — это важно и нужно, но когда это превращается в самоцель, то теряет смысл. Мы должны жить, для этого должны работать, что-то производить, а для этого необходима промышленность. Нужно гармонизировать промышленность со средой и обществом, а не раздувать их антагонизм.

Наша среда должна вместить в себя не только новую промышленность, но и новые рекреационные возможности. В 2004 году из России выехало около 7 миллионов туристов. Каждый их них затратил не менее 1500 долларов. Таким образом, Россия ежегодно импортирует туристических услуг на сумму не менее 10 миллиардов долларов. То есть свыше 10 процентов всего импорта составляет импорт туристических услуг. Если суметь перенаправить хотя бы часть этого потока внутрь страны в рамках общей политики импортозамещения, это даст мощный стимул созданию в России полноценной индустрии отдыха. Сегодня российский отдых — это или многократно переоцененные сверхдорогие услуги для богатых, такие как единичные гольф-клубы и очень немногочисленные фитнес-центры, или же ржавеющая советская инфраструктура. Растущий частный сектор представлен мелким и сверхмелким бизнесом, который может разместить и накормить, но не может создать современную инфраструктуру международного класса.

При разделе СССР участники приняли те административные границы, которые существовали на этот момент. В результате Россия лишилась Крыма, подаренного Хрущевым Украине за поддержку в борьбе за власть. Мы потеряли свободный доступ к значительной части Балтийского, Азовского и Черноморского побережья. Тем больше внимания необходимо уделить тому, что осталось. Совершенно не разработано с точки зрения внутреннего туризма дальневосточное побережье. Туроператоры могут сравнительно дешево отвезти вас в Эмираты или в Таиланд, но не могут забросить вас за приемлемые деньги на Сахалин или Камчатку. Алтай и Байкал остаются экзотикой для немногих посвященных.

В современном мире крупнейшей отраслью экономики является не нефтяная и не автомобильная промышленность, а туризм. Турбизнес создает больше рабочих мест, чем любая другая отрасль промышленности или сферы услуг. Россия имеет огромный потенциал развития внутреннего и въездного туризма. Российские туристические услуги в настоящее время неконкурентоспособны. Владельцы гостиниц используют свое практически монопольное положение для задирания цен до небес. В ценовой политике туризма и перевозок Россия стала ориентироваться на дорогую субсидируемую Европу, сокращая в результате внутренний рынок туристических услуг до минимума, до размеров малой евространы.

Возник порочный круг — туристов мало, поэтому для окупаемости гостиницы и перевозчики поднимают цены, туристов становится еще меньше, поэтому цены задираются еще выше. Конкуренция в гостиничном бизнесе ограничена, так как гостиницы представляют собой крупные объекты недвижимости, контролируемые местной мафией, заинтересованной в монополии. При попытке нарушить их положение на рынке они не останавливаются перед физическим устранением конкурентов при попустительстве местных властей. Как сказал один местный руководитель УВД, «бизнес это серьезный, надо знать правила». Сломать местные монополии может только федеральное правительство, поддерживая проникновение национальных гостиничных и туристических операторов в регионы рублем и административным ресурсом.

Туризм как отрасль — слишком большая золотоносная курица, чтобы российское государство могло ее игнорировать. Это не нефть. Российские пляжи и достопримечательности сколько ни используй, меньше их не станет. Не случайно арабы рециклируют свои нефтедоллары в развитие туризма. Им хочется иметь кусок хлеба с маслом и тогда, когда значение нефти иссякнет.

Нагрузка на окружающую среду не должна возрастать в результате экономического развития. Наоборот, мы прошли пик антропогенного насилия над природой. Богатое общество не желает жить на помойке. С ростом экономики качество природной среды должно улучшаться, а не деградировать.

В ближайшие 20–30 лет необходимо расширить зону экономического роста с двух-трех регионов не на всю страну — эта задача утопична, а на ограниченное количество крупных городов, связанных друг с другом модернизированной траспортной системой. Внутри России нужно выделить планируемую «зону процветания», максимально приспособленную к приему и адаптации внутрироссийских и внутрипостсоветских миграционных потоков, включая опережающее создание адекватного количества рабочих мест и жилых площадей. Особые усилия должны быть приложены к созданию региональных центров экономического притяжения на Алтае, в регионе Байкала и в Приморье, которые могли бы стать форпостами российского влияния в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Необходимо полностью отказаться от советских и постсоветских стандартов финансирования общественно-социальной сферы по «остаточному» принципу. Уровень развития общества определяется качеством общественно-социальной сферы, а не чем-либо другим. Российские визитеры в Европу и в Северную Америку редко вникают в малопонятные детали частной и производственной жизни этих передовых регионов. Но видимое высокое качество общественно-социальной сферы производит на них то неизгладимое впечатление, которое создает комплекс неполноценности перед Западом.

Создать за сравнительно короткий 20—30-летний срок на всей огромной российской территории ту же плотность общественно-социальной среды, что была создана за столетия в Западной Европе или без войн и революций в Северной Америке, невозможно. Но построить «выставки достижений» национального планирования, не уступающие зарубежным аналогам или их превосходящие, вполне по силам. Об этом свидетельствует опыт радикальной модернизации за 10–15 лет Москвы и, в меньшей мере, Санкт-Петербурга. Инвестиции в центры роста породят вторичную волну спроса, которая заставит адаптироваться к ним и обширные прилегающие пространства.

Политика стимулирования рождаемости в России требует экстренного изменения градостроительной парадигмы, которая уже привела к фатальному кризису громко разрекламированных программ развития ипотеки и национального проекта «Доступное жилье». Необходимо перенести центр тяжести с массовой многоквартирной застройки в пользу односемейных домов или кондоминиумов. Это потребует коренным образом изменить постсоветскую модель функционирования строительного комплекса, когда в крупнейшей по площади стране мира создается искусственный дефицит строительных площадок, организуются федеральные и региональные монополии поставщиков строительных материалов и строительных услуг, что фактически превращается в неподъемный налог на развитие. Новая строительная парадигма должна включать максимальное использование местных материалов, частных подрядных услуг, массовую сборку недорогих, но энергоэффективных и экологичных домов, сразу же интегрируемых в социальную инфраструктуру, создаваемую опережающими темпами за счет государственного эмиссионного возвратного финансирования.

Важнейшим приоритетом национального планирования должна быть компенсация негативного влияния сурового российского климата на экономику и качество жизни. Требуется изменить сам подход к освоению ресурсов северных территорий. Некоторые наиболее богатые и технически «продвинутые» российские компании уже эмулируют, перенимают канадские, скандинавские и американские подходы к работе на Севере, создавая хорошо оборудованные вахтовые поселки, обслуживаемые сравнительно немногочисленным персоналом. В тех случаях, когда невозможно избежать эксплуатации постоянных населенных пунктов, должны быть предприняты усилия для создания комфортабельной искусственной среды путем ухода под землю, строительства крытых переходов между зданиями, развития современной Рекреационной технологии. Понятно, что капиталоемкость таких поселений будет в несколько раз превышать аналогичные показатели застройки на «Большой земле» и должна быть обусловлена исключительно высокой производительностью или экономической ценностью добываемого или получаемого ресурса.

Новое освоение российских территорий должно быть экологичным с самого начала проектирования. Превращение своей территории во всемирную помойку, даже за деньги иностранных экспортеров отходов, не отвечает национальным интересам России. Низкие экологические стандарты неминуемо ведут к снижению общего технологического и организационного уровня производства, утрате конкурентоспособности и тормозят социальный прогресс. Стандарты устойчивого развития должны быть заложены в основу национальных планов.