Перенастройка. Россия против Америки

Во-вторых, финансовые кризисы, подобные азиатскому и российскому кризисам 1998, ныне переживаемому мировому кризису, стимулируют экономический национализм и стремление стран к большей экономической самостоятельности. Кризисы ударили не только по экономике России и развивающихся стран, но и нанесли мощный удар по престижу западных финансовых институтов. Незападный мир все сильнее сомневается в способности западных стран к глобальному социальному и экономическому лидерству в условиях однополярности. В этих условиях восстановление глобальных позиций России может сыграть важную роль. Все еще располагая значительным интеллектуальным и технологическим потенциалом, Россия может стать одним из лидеров новой волны индустриальных государств — от Латинской Америки до Восточной Азии. Российские правящие круги должны, наконец, понять, что у России намного больше общего с растущими Китаем, Индией, Средней Азией, чем с уже выросшим Западом, заинтересованным лишь в сохранении статус-кво.

Общие проблемы, общие интересы могут перерасти в общую политику. Развитие юаневой и рупиевой торговли для России потенциально имеет не меньшее значение, чем торговля долларовая. В свою очередь, только ближайшие соседи России заинтересованы в рублевой торговле.

Многообразие исторических слоев России формирует сферу российских национальных контактов и интересов, определяет содержание ее внешней и внутренней политики.

Интересна эволюция коммунистов. До 1917 года они представляли собой маргинальное прозападное элитарное движение. Захват власти привел к размыву первоначальной универсалистской идеологической основы и превращению коммунизма в националистическую имперскую идеологию. Потеря власти в 1992 году привела к утрате прежних идеологических основ течения. Сегодня коммунисты представляют собой интеграл российской культурно-исторической традиции с ее экзотической смесью славянизма, православия и народнического культуртрегерства.

Прозападные политические течения ожидают нелегкие времена. Прагматически деловой компонент прозападных течений технократизируется — речь идет уже не о «приоритете общечеловеческих ценностей» над российскими, а о более полезных в хозяйстве вещах, таких как квалифицированная конкуренция с Западом на международных рынках и повышение эффективности российской промышленности.

Новая политическая культура должна стимулировать не эксклюзивность (исключение), а инклюзивность (включение, вовлечение) различных российских цивилизационных слоев в общий процесс национального развития — е pluribusипит[20].

Это и есть тот самый искомый новый синтез, конец революции. Это откроет принципиально новую историческую эпоху — развитие России для России, а не для нового противостояния с кем бы то ни было (у ведущей ядерной державы не может быть противников, опасных для ее выживания, кроме нее самой). Именно для этого России нужны все ее части, слои и течения — левые и правые, западные и восточные. В этом ее надежда и будущее.

Многослойность России обусловливает ее творческий потенциал и одновременно порождает идейные и политические противоречия. Мы должны осознать и принять себя и свою историю в целом, без пробелов и вычетов — тогда мы снова, может быть впервые, станем по-настоящему единой нацией.

Одноразовая империя

Итак, абсорбировав множество ранее независимых княжеств и ханств, некоторые из которых сохранили значительную степень автономии, Россия превратилась в имперское государство. Наднациональная имперская бюрократия стремилась избежать межэтнических конфликтов, поэтому не ассоциировала себя с каким-либо отдельным этносом, даже с русскими. Абстрактная идея самодержавного имперского Дома хорошо подходила для создания полиэтнического, многокультурного и многоконфессионального конгломерата. По мере разрастания империи цари постепенно «поднимались» над обществом, отдаляясь от него все дальше и дальше.

В XIX веке сформировался современный литературный русский язык. Начался расцвет великой русской культуры. Подъем общественных движений ускорил отмену крепостного права. Зародилась современная промышленность. Некоторые предприятия, созданные в период первого промышленного подъема второй половины XIX века, существуют до сих пор. Экономическая, культурная и общественная активность быстро растущего населения постепенно перестала вписываться в рамки закрытой консервативной самодержавной системы, потерявшей к тому времени способность к адаптации и развитию.

К началу XX века требования о замене самодержавия более современной системой, отвечающей потребностям развития огромной страны и обеспечивающей вовлечение более широких слоев общества в государственное управление, стали звучать все громче и громче.

Большевики не были единственной силой, требовавшей перемен. Социал-демократы, кадеты, многочисленные этнические партии требовали одного — участия, участия, участия в решении судеб страны. Просвещенные круги общества требовали перехода к конституционной монархии.

Несмотря на то что большинство территорий, приобретенных Романовыми в XVIII–XIX веках, присоединились к России добровольно с целью обезопасить себя от серьезных внешних угроз, Великороссия все же рассматривалась интеллигенцией «национальных окраин» как метрополия, как источник колонизаторского воздействия.

В самой Великороссии так и не возникли крупные политические течения, которые могли бы сыграть в последующем объединяющую русских роль. Великороссы, в отличие от американцев, унаследовавших британские владения в Северной Америке, никогда не пытались «переплавлять» окружающие их этносы по своему образцу и подобию. Православные священники не насаждали православие крестом и мечом, как испанцы католицизм в Южной Америке. Тем не менее, русская интеллигенция выработала в себе комплекс вины перед «малыми народами» и не выдвигала в процессе революции националистические лозунги и требования, которые они считали законными для «инородческих» движений. Широкие националистические движения сформировались везде, кроме как в Великороссии. Консервативные русские организации, такие как «Союз русского народа», находились в большом отрыве от основных политических тенденций и не смогли собрать значительной народной поддержки. Напротив, действия пресловутых «черносотенцев» помогали националам создавать «образ врага» и только способствовали ускорению распада империи.

Николай II, который в наше время канонизирован, оказался не в своем времени и не на своем месте. Под его началом Дом Романовых все дальше и дальше «отчаливал» от российских нужд и ожиданий. Как гром среди ясного неба прогремело военное поражение от молодого «азиатского тигра» — Японии.

Требования перемен становились все громче и громче, а Романовы делали все меньше реальных политических шагов. Ситуацию взорвала провокационная демонстрация 9 января 1905-го, расстрелянная царской охраной. Нервы дрогнули у обеих сторон, и Россию захлестнула волна революционного и контрреволюционного насилия.

Притушив первый приступ революции, царь Николай «обиделся на народ» и практически самоустранился от государственных дел почти на 8 лет, вплоть до празднования 300-летнего юбилея Дома Романовых в 1913 году. Ностальгический праздник, на котором сам император надел костюм XVII века, а приглашенные представляли все эпохи и события славной российской истории при Романовых, носил по непонятным тогда причинам грустный оттенок. Это был последний спокойный год старой России.

На Великую войну, как называют Первую мировую войну 1914–1918 годов на Западе, Россия пошла с глубокой трещиной в сердце. Раскол между самодержавным Домом с окружавшими его толпами иностранцев, среднеазиатских и кавказских принцев и народом городских улиц и деревень становился все глубже. Особенное раздражение вызывало присутствие у кормила власти полуграмотного экстрасенса старца Григория Распутина. В разгар массовой окопной войны, требовавшей полного напряжения всех возможностей и ресурсов государства, царь был погружен в свои личные проблемы. Отсутствие царя у штурвала государства в критический момент вызвало трагические последствия как Для страны, так и для него. Николай не смог спасти ни страну, ни семью, ни самого себя.

Диалектика отрицания отрицания действовала и продолжает действовать. Прогресс обществ готовит почву для их последующего кризиса. Монгольское завоевание уничтожило феодальные барьеры на пути торговли между российскими княжествами и открыло возможность трансконтинентальной торговли. Это усилило и Россию, и Европу. Россия и бывшая татарская метрополия поменялись местами. Бурно развиваясь, Европа создала морскую торговлю и подорвала позиции Азии.

Быстрый прогресс России при последних Романовых вызвал рост городской интеллигенции и пролетариата, усиление позиций этнических окраин. Усилившись, они оспорили власть тогдашнего истеблишмента и произвели политическое землетрясение, тектонический сдвиг социальных пластов. Россия в этом не была одинока. Бурный экономический рост XIX–XX веков вызвал гигантский рост политической активности во всем мире, который неузнаваемо перекроил социальную структуру обществ и политическую карту мира.

Уход монархии Дома Романовых с политической арены вызвал тотальный кризис в стране. Временное правительство, созданное существовавшими тогда политическими партиями, не имело ни опыта, ни достаточного авторитета, чтобы организовать и провести конституционное Учредительное собрание в условиях военного времени. Глава Временного правительства Александр Керенский оказался не той фигурой, которая могла бы сплотить страну. Оказалось, что одного лишь воплощения идеи представительства интересов недостаточно для установления демократии. Инфраструктуры демократии — механизмов выработки решений, разрешения конфликтов и достижения приемлемого единства тогда не было. Разнонаправленные интересы, впервые получившие возможность представительства, оказалось, невозможно привести к общему знаменателю.

Раскол в обществе и тяготы военного времени, усугубляемые дезорганизацией власти, нарастали, и в октябре 1917 года большевики, которые были морально и организационно ориентированы на захват власти и имели сравнительно дисциплинированное централизованное руководство, совершили государственный переворот, свергнув переходное Временное правительство и передав власть Съезду контролируемых ими Советов.

Захват власти большевиками уничтожил возможность достижения национального согласия и мирного завершения конституционного процесса. Лояльность народа самодержавному Дому Романовых, на которой базировалось государственное устройство Российской империи до 1917 года, оказалась не тождественной лояльности самой идее Российской империи и не переросла в лояльность новой демократической России. Началось отпадение целых территорий по признаку этнической принадлежности или по границам старых феодальных княжеств и ханств. В самые тяжелые дни 1919 года от старой Российской империи оставались только Москва и Петроград, где правили большевики. Национальные окраины образовали свои государственные формирования, а на территории самой Великороссии действовало несколько армий, возглавляемых, как бы их сейчас назвали, полевыми командирами.

Добившись власти в Москве и Питере и заключив в Бресте сепаратный мир с немцами, большевики делают крутой разворот. Вместо одобрения и признания независимости расползшихся «национальных окраин» большевистское правительство берет курс на воссоздание империи на новой основе. Фактически начинается контрреволюция.

Под неоимперскими интернационалистическими лозунгами к 1922 году большевики вновь объединили Российскую империю почти в полном составе, потеряв при этом только Польшу, Прибалтику и Финляндию.

Восстановление империи не было односторонней инициативой Великороссии. Коммунистические или прокоммунистические постреволюционные режимы в национальных республиках осознавали, что у них нет шансов на выживание без поддержки России. Более экономически сильные Польша, Прибалтика и Финляндия, где уже сформировались собственные националистические правительства, в объединительном процессе не участвовали.

При вступлении в новое наднациональное образование национальные учредители позаботились о том, чтобы не допустить верховенства Великороссии в Союзе. Россия фактически оказалась поражена в правах, точнее, она их не приобрела. Падение Дома Романовых с его интернациональной бюрократией не привело к возникновению в России национального государства. Советский Союз заменил интернациональную бюрократию самодержавия интернациональной советской бюрократией.

Значение принятого в советских конституциях принципа самоопределения вплоть до отделения обычно недооценивается. Русоцентристы рассматривают этот принцип как «бомбу замедленного действия», заложенную «врагами русского народа». Националисты бывших республик считают, что это была только дымовая завеса, призванная скрыть фактический контроль русских колонизаторов или «оккупантов» над национальными окраинами.

История СССР в период с 1924 по 1991 год дает основания считать, что обе эти противоположные позиции неверны. Создание СССР было сознательной сделкой, в результате которой новые независимые страны, отколовшиеся от Российской империи в 1917–1918 годах, отдали часть своего суверенитета в обмен на равные права в союзе, гарантированные знаменитым правом выхода. Еще одним эффективным средством от «великорусского шовинизма» было то, что вплоть до 1985 года СССР возглавляли выходцы с национальных окраин. Первый русский на троне генсека, Михаил Горбачев, оказался и последним российским императором. Оказалось, что русский империализм, русский великодержавный шовинизм — это фикция, пропаганда. В реальности ничего этого не оказалось. Народ России связал свою государственность с Российской Федерацией, а не с СССР — наследником Российской империи. Желающих защищать империю не нашлось.

Человек с ружьем против империи

Подсчеты общественного богатства всегда условны. Некоторые считают, что Российская империя при Николае была самой большой экономикой в мире, другие помещают ее на 6–7 место. Реальности уже никто не узнает. Как оценить миллионы крестьянских хозяйств, которые практически не поставляли свою продукцию на рынки и довольствовались натуральным оборотом? Понятно, что вовлечение этих хозяйств в денежный оборот должно было привести к многократному увеличению наблюдаемых экономических показателей даже без увеличения реального общественного продукта. Примерно это и произошло во времена нэпа в России и происходит сейчас в Китае.

Вовлечение натуральных крестьянских хозяйств в общехозяйственный оборот было главной проблемой экономического развития России конца XIX — начала XX века. Освобождение крестьян в 1861 году не заставило их торговать. Многочисленные крестьянские хозяйства по-прежнему работали лишь на удовлетворение своих очень скромных потребностей и привозили товар на рынок только в период сбора урожая и, соответственно, низких цен на их продукцию. «Ножницы цен» на промышленную и сельскохозяйственную продукцию полвека преследовали российскую экономику.

Не продавая продукцию на рынок, крестьяне не имели финансовых возможностей и стимулов для улучшения способов обработки земли и условий хранения урожая. Конечно, было довольно много успешных крестьян, которые росли и развивались в основном на юге страны и в Сибири, но основная масса плелась далеко позади. Землянка, лапти, Домотканые порты, кислая капуста — таков был образ жизни типичного землепашца России. Наш приарктический климат с длинной зимой и неустойчивым летом в сочетании с орудиями труда образца XVI века давали невысокий выход полезной продукции. 5–7 центнеров зерновых с гектара — вот и все, на что мог рассчитывать средний крестьянин при среднем размере надела на крестьянский двор для беднейшей части крестьянства всего около 2 га. В начале XX века Россия производила всего около 30 млн. т зерна в год. При такой низкой урожайности даже единственная корова была для многих из них роскошью. Только очень высокая рождаемость могла компенсировать потери от периодически повторявшихся голодовок. Голодный год случался каждые 7—10 лет с количеством жертв, измерявшимся сотнями тысяч, иногда миллионами человек.

80 процентов крестьянского населения России кормило себя и 20 процентов населения городского. Таким образом, четверо жителей деревни кормили одного горожанина. На одного с сошкой вовсе не приходилось «семеро с ложкой». Четверо с сошкой с трудом наполняли всего одну городскую «ложку».

На рубеже XIX–XX веков капитализм в России быстро развивался. Крупные города не отличались от своих аналогов в Восточной и Западной Европе. Городская Европа от Гибралтара до Урала была практически гомогенной, однородной. Границы были проницаемы. Революционеры спокойно получали паспорта, ехали на воды отдыхать от революционной деятельности. Русские художники ездили в Италию на стажировки и на этюды. Русские бизнесмены коллекционировали французских импрессионистов. Русский балет выступал в Париже. Время железных занавесов, бетонных стен между странами, блоков и лагерей еще не пришло.

В России фактически сосуществовали две страны — одна, ориентированная на Европу с видимой экономикой, примерно равной французской, и другая, громадная, застрявшая в Средневековье с одинаковыми деревянными избушками и землянками с натуральным хозяйством. Похожая картина сейчас наблюдается в Китае, где сверхсовременная индустрия XXI века окружена морем деревень.

Национальное самосознание не успело сформироваться ни в одной из России. Городская Россия считала себя космополитичной и переросшей архаику царя-батюшки, а сельская России еще не прошла через абсолютизм, который создал все остальные мировые нации, кроме США. Абсолютизм в России был установлен народной революцией. Хаос породил порядок. Абсолютная революционная анархия породила абсолютную власть.

В нормальных условиях, без войн и революций, городская Россия лет за пятьдесят — сто переварила бы сельскую и включила ее в свою орбиту. Но у России не было ни 50, ни 100 лет. Не призрак коммунизма бродил по Европе, а уже вполне окрепший дух войны. К 1914 году мир уже был поделен между основными колониальными державами, и они готовились в течение следующих столетий спокойно и монопольно высасывать соки из своих империй. Великие державы и «юные хищники» — Германия, США и Япония — с большим недоверием относились друг к другу и создавали огромные невиданные ранее арсеналы. Гонка вооружений началась. Ружье, повешенное на стену, обязано было выстрелить. Нужен был повод, конфликт мировой драмы. И он нашелся. Серб Гаврила Принцип сделал первый выстрел в мировой войне, которая убила старую Россию.

Почему Россия не выдержала Первой мировой войны? Лояльность своему государству, нации — феномен исторически новый. Вирулентный массовый патриотизм, впервые проявившийся в таких масштабах во время Первой мировой войны, свидетельствовал о появлении на мировой арене нового типа обществ — национальных государств. Для того чтобы население смогло объединиться в нации, а индивиды развить соответствующие этому лояльности, прежде должны были распространиться всеобщее обучение, возникнуть литература и пресса. Только человек читающий может явиться членом современной нации, только такой человек в состоянии понять, осознать и принять объединяющие идеи и символы нации. В этом смысле основным продуктом всеобщего образования является национализм — формирование национальной лояльности. Возникают массовая пропаганда, массовые идеи и массовые движения.

Новая индустриальная нация Германии объединила Mittleres Europe[21]против старых имперских держав Англии, Франции и России. Теракт сербских националистов предоставил тот самый повод, которого ждали менеджеры новой военной экономики. В Первой мировой войне были впервые использованы танки, авиация, оружие массового поражения. С тех пор ружье всегда с нами. За спиной гражданской экономики всегда маячит огромная тень экономики военной. Свободный рынок с его недорогими игрушками — для народа, серьезная многомиллиардная плановая продукция — для генералов.

Милитаризация европейских экономик создала средства. Целью стал устрашающий взлет национализма. Россия оказалась не готова к войне ни экономически, ни политически и, фактически, она ее проиграла, несмотря на то, что начинала войну в союзе со странами, оказавшимися победителями.

Но Россия оказалась не единственной империей, не выдержавшей тягот Первой мировой войны. Одновременно рухнули Германия, Австро-Венгрия и Османская империя. В Германии произошла революция, а полиэтнические Австро-Венгерская и Османская империи распались на несколько самостоятельных государств.

В XX веке Российская империя распадалась дважды. В 1917 году народ в своей массе был верен лично царю, а не стране. Царь под давлением обстоятельств и петербургской элиты отрекся, а законного наследника, желающего взвалить на себя бразды правления, не оказалось, и страна перестала существовать. Лояльность Дому Романовых оказалась не тождественна лояльности Российской империи. В 1918 году от бывшей империи оставались только Москва, Петроград и то, что между ними. Возникли страны Прибалтики, Кавказа и Средней Азии, Украина. Возникли конкурентные центры, каждый из которых претендовал на вакантную лояльность бывших подданных российского императора.

Ленин оказался прав в своей знаменитой оценке ситуации, действительно, стены режима оказались, как говорят строители, структурно неустойчивыми. Разросшееся здание империи рухнуло, так как опиралось только на одну опору — самодержавие. Православие в многоконфессиональной и в существенной пропорции атеистической и даже языческой на бытовом уровне стране не стало сдерживающим фактором. А что такое народность, даже ее идеологи вряд ли смогли бы объяснить языком, понятным массам. Поэтому общественной дискредитации самодержавия, на-ложившейся наличные проблемы самого самодержца, хватило для разрушения многовековой империи. Оказалось, что тяготы современной массовой войны может пережить только общество с ярко выраженной национальной лояльностью населения. Патриотизм оказался самым мощным оружием.

Компартия как коллективный капиталист

Что же построили большевики в XX веке? Большевики унаследовали от Романовых не придуманные революционной пропагандой «темное царство» и не «тюрьму народов», а общество, уже вступившее на путь быстрого промышленного развития. Они сами были продуктом индустриальной революции. Им хотелось поскорее подтолкнуть колеса истории.

Организованное вооруженное меньшинство, выступая в качестве коллективного капиталиста, силой, пропагандой и массовой организацией индустриализировало неорганизованное большинство. Россия города победила, захватила, колонизировала и трансформировала Россию деревень не по воображаемым в теории социалистическим, а по вполне реальным, существовавшим на тот момент капиталистическим лекалам.

Революция 1917 года была направлена не столько против Романовых, которые ушли от власти сами, сколько против насаждавшейся «сверху» капиталистической индустрии и «зажравшихся» городов. Гражданскую войну вели и выигрывали вооруженные царизмом деревенские парни, ведомые унтер-офицерами Первой мировой. Они не подозревали, что «мир» их «хижинам» так и не будет объявлен. После окончания «войны дворцам» новая железная государственная организация унаследовала дворцы и обрушилась всей своей мощью именно на российскую деревню.

Сталинская коллективизация по своему экономическому смыслу была идентична «огораживаниям», которые проводились в Англии XVIII века для лишения крестьян земли и перемещения их в растущие капиталистические города. Роль коллективного капиталиста в СССР исполняло «пролетарское» государство, в котором «пролетарским» был только потребитель массовой идеологии.

Не следует забывать о том, что марксизм был в начале века не менее модным западным экономическим течением, чем позднее монетаризм или экономический либерализм. Прогресс в довоенном мире всецело отождествлялся с индустрией и массовым производством — советская доктрина была адекватной своему времени.

Создав массовый рынок с миллионными тиражами и миллионными аудиториями, Сталин создал колоссальные возможности самореализации для лояльной интеллектуальной элиты, которая в знак признательности благодарно принимала от сурового вождя не только премии и дачи, но и суровые пинки. Передовая для того времени западная индустриальная технология, импортированная в основном из Германии и США, была шомполом продавлена до самого дна, но она «не срослась», просто не успела идейно срастись с населением.

Сталинская Россия с ее властью великих наркомов, великих писателей и прочих ницшеанских сверхчеловеков стала не началом новой эры, а ярким завершением традиции российского самодержавия, доведением его до стадии абсолютизма.

Октябрьская революция не могла быть социалистической в понимании К. Маркса. По Марксу, социализм вырастает из развитого капиталистического общества, достигающего предела своего развития. Для дальнейшего развития требуется обобществление средств производства и общенациональное планирование. Национализация не синоним обобществления. Частный капитал при капитализме обобществляется, не теряя своей частной правовой формы. Это происходит не только путем акционирования капитала, но и путем централизации и кредита и, самое главное, путем развития рыночного обмена. Частный капитал начинает обслуживать общественный оборот.

Если строго следовать Марксу, то революцию в России и последовавшие индустриализацию и коллективизацию следует признать фазами буржуазной революции, так как их результатом стало первоначальное накопление капитала и формирование классов капиталистов и пролетариев. То, что советские капиталисты носили френчи, писали и читали цитатники, не должно вводить в заблуждение. Даже в Англии капиталисты не сразу оказались способны приобрести собственный экипаж. Американские отцы-основатели читали другие цитатники, но их фанатизм был не намного меньшим.

Советские госкапиталисты уничтожали традиционную крестьянскую экономику гораздо быстрее и не менее жестоко, чем это делали их братья по классу в Англии и других европейских странах. Хотя они и не отстреливали крестьян, как американцы индейцев, но и не мешали им умирать от голода.

По организации экономики СССР представлял собой крупнейшую в мире промышленную корпорацию, сросшуюся с государством. Советские идеологи для изображения социализирующейся западной экономики придумали жупел государственно-монополистического капитализма, но им надо было бы взглянуть в зеркало. Ни по степени государственного вмешательства в экономику, ни по уровню ее монополизации ни одна западная страна не могла сравниться с СССР.

Советские идеологи справедливо считали, что конкуренция — удовольствие дорогое и с ней надо бороться. В этом их подход не отличается от взглядов среднего бандита, контролирующего подземный переход, или Джона Рокфеллера, взрывающего нефтепровод конкурирующей фирмы. Хозяин подземного перехода тоже не допустит появления в подконтрольном ему переходе еще одного «лишнего» газетного или аптечного лотка. И будет совершенно прав: неограниченная конкуренция — это риск и снижение прибыли, ее так же необходимо регулировать, как и монополизм.

Конкуренция сохранилась при советском коммунизме только в производстве вооружений, так как там конкурировали с Западом и эту конкуренцию запретить не могли. Благодаря гонке вооружений Советский Союз создал военно-промышленный комплекс (ВПК), конкурентоспособный на мировом рынке, остатки которого сегодня все еще имеют шанс стать двигателями новой русской экономики.

Монополия везде монополия, и она всегда, как правильно учили в Высшей партийной школе, приводит к застою и деградации. Она и привела СССР к застою и деградации. «Корпорация СССР» обанкротилась. Препятствуя появлению новых идей и конкуренции, советская система избавилась от угрозы кризисов перепроизводства, но пала от всеобщего кризиса спроса. Кризисным управляющим, а потом и председателем ликвидационной комиссии был назначен Михаил Горбачев. Под его руководством бастион государственно-монополистического капитализма пал. Социалистическая революция, о необходимости которой так много говорили большевики, совершилась и в России. Началась лихорадочная передача национальной собственности из рук павшего монопольного владельца в руки миллионов людей — от приватизации комнат и квартир до гигантских заводов и месторождений. Экспроприатора экспроприировали.

Сейчас принято говорить о советском периоде и о советской модели экономики как о неудаче. Можно ли говорить о феодализме или о рабовладении как о «неудаче»? Вряд ли. Ни одна социальная система не вечна, она решает свои задачи в тот период, когда она сильна, и уступает свое место другой, возрождаясь вновь в момент кризиса или в другой упаковке. В то же время она никогда и никуда не исчезает, а интегрируется в новую систему. Советский период породил громадную национальную индустрию, которая до сих пор работает и является той базой, на которой можно строить дальше и двигать страну вперед.

Ни о каком «первоначальном накоплении капитала» в 1990-х говорить нет смысла. Российский капитал первоначально был накоплен при царях, затем частично утрачен в годы революции и гражданской войны и снова накоплен при госкапиталисте всех времен и народов — Иосифе Сталине. В 90-х годах произошло лишь вторичное перераспределение национального капитала после банкротства «корпорации СССР», осуществившей потом и кровью это пресловутое первоначальное накопление. «Крах социалистического эксперимента», как его называют европоцентристы, был всего-навсего крахом одной очень крупной государственной монополии. А «социалистический эксперимент» — он давно уже никакой не эксперимент, а доминирующий строй, победивший в мировом масштабе.

Советский абсолютизм и его эрозия

XX век превратил Россию с 80 процентами крестьянского населения в индустриальное общество, где три четверти населения живет в городах. Грандиозность этого сдвига потрясает: ведь речь идет о перемещении 150 миллионов человек и полной перемене ими своих занятий и образа жизни в течение 20–30 лет, т. е. в течение активной деятельности одного поколения. Нашим детям будет трудно представить себе, что это вообще оказалось возможным, как нам трудно представить строительство пирамид без подъемных кранов и бульдозеров.

Следствием и условием перехода от деревенской России к России городской было многократное расширение системы и масштабов администрирования. Царская администрация реально управляла всего 20–30 миллионами сравнительно грамотных подданных. Остальные 120–130 полуграмотных и неграмотных миллионов жили сами по себе в многочисленных деревнях, разбросанных по всей обширной территории империи. Их общение с государством ограничивалось знакомством с волостным писарем. Даже налоги платили не индивидуальные хозяйства, а общины.

Государственно-промышленная машина, взявшая курс на индустриализацию, смогла все эти неисчислимые миллионы переместить, разместить, одеть, обуть, обучить, дать им работу, организовать здравоохранение и социальное обеспечение. Мировая история не знает второго такого примера, когда аналогичная по сложности задача была бы решена в столь сжатые сроки. Китайская экономическая революция происходит в куда более благоприятных условиях отсутствия внешней угрозы, открытых международных рынков, существования таких полувнутренних источников технологии и инвестиций, как Гонконг, Тайвань, диаспора хуацяо. Изменения в Китае, при всей их абсолютной масштабности, захватывают гораздо меньший процент населения, чем индустриализация СССР. Индустриализация США заняла более 100 лет и подпитывалась постоянным притоком денег и грамотных иммигрантов извне. Других подобных примеров больше нет.

Как же решалась проблема качества и точности администрирования в условиях тектонического общественного сдвига и роста количества работников аппарата при общем низком исходном образовательном уровне подавляющего большинства из них и при отсутствии политического единства в начале этого процесса? Ожесточенной конкуренцией, естественным и жестким субъективным отбором. Сталинская система управления отличалась высоким уровнем внутренней конкуренции. Задавив личные пристрастия, Сталин превратил себя и свое окружение в железных людей, в машины администрирования, готовые выполнять свои задачи днем и ночью. Отступление от этого фанатичного трудоголизма каралось в лучшем случае потерей должности, в худшем — потерей жизни. В результате выдвигались действительно сильнейшие. Такого созвездия авиаконструкторов, разработчиков вооружения, энергетиков, геологов и других отраслевых руководителей Россия с тех пор собрать не могла.

Сталин жестко отделил политическую систему от государственно-административной. Первая, партийно-политическая, была построена по территориальному принципу. Территории выдвигали руководителей через партийные организации на местах, и партийные выдвиженцы постепенно пробирались наверх, энергично работая головой и локтями. Вторая, государственно-административная, была отраслевой, формировалась на основе наркоматов или, в последующем, министерств. Высокопрофессиональный аппарат был в основном сосредоточен в системе государства, а не партии.

Обе системы были жестко иерархическими. Все рычаги управления вели в Кремль, где Сталин, как машинист огромного «подъемного крана», манипулировал и отраслевыми, и территориальными рычагами. Сдержки и противовесы «по-сталински» заключались в периодическом стравливании одних групп и отраслевых кланов с другими и в выполнении верховной властью роли арбитра в их споре.

Третьей властью в этой системе была система политического сыска, предоставлявшая компромат на членов обеих систем и позволявшая правителю разить потенциальных недругов еще до того, как они начинали представлять опасность.

С организационной точки зрения главным недостатком системы Сталина было отсутствие встроенной «защиты от дураков». Фактически, система была построена для одного человека, и мы знаем этого человека. Никто другой не мог и не смог управлять СССР, то выдвигая, то задвигая те или иные группы партийцев либо отраслевиков, и следить за теми и другими, сохраняя личный контроль над «органами». Смерь Сталина не могла не вызвать перекос в неустойчивом балансе партийных и отраслевых интересов.

Схватка партийцев, возглавляемых Хрущевым, и отраслевиков, сгруппировавшихся вокруг Берия, была решена политическим вмешательством руководства армии. Ключевая поддержка Жукова решила исход противостояния в пользу территориалов-партийцев. Выдвиженцы победили профессионалов. Хрущев постарался закрепить победу идейным развенчанием предшественника и его системы, установлением партийного контроля над органами безопасности, разгромом министерств и подчинением их управлений территориальным Советам народного хозяйства (совнархозам).

Как часто бывает, слишком полная победа оказалась пирровой. Развал отраслевого управления привел к угрозе экономического кризиса и стоил Хрущеву должности. Отмена контроля КГБ над высшими деятелями партии способствовала нарастанию фронды и республиканского сепаратизма.

Правление Леонида Брежнева стало золотым веком советского коммунизма. Он постарался восстановить баланс территорий и отраслей, но уже под монопольным контролем партии. Экономика вновь начала было развиваться, но уже спланированные экономические реформы были задвинуты в дальний ящик из-за событий в Чехословакии. Напуганное ростом популярности демократических идей в Восточной Европе, советское руководство выступило с оружием в руках против своего самого близкого союзника в коммунистическом лагере и похоронило экономическую реформу, предопределив тем самым судьбу советской системы и самого СССР.

Доминирование партии при Брежневе поставило территории над союзными отраслями. На основе республиканских парторганизаций сформировались этнически обособленные центры силы. Когда в годы позднего Брежнева и наследовавших ему Андропова и Черненко стали всплывать территориальные коррупционные дела, это было простой констатацией сложившегося положения — советской власти в советских республиках уже не было. Руководители республиканских компартий превратились в реальных лидеров возглавляемых ими республик. Идея сепаратизма жила не на улицах, а в кабинетах республиканских партийных боссов.

Советская элита при Хрущеве и Брежневе постаралась избавиться от пережитого ею при Сталине кошмара с ожесточенной внутренней конкуренцией, периодическими чистками и тотальной слежкой. Межведомственная конкуренция постепенно выродилась в тотальный монополизм. Чистка и аппаратная грызня заместились благостной реализацией принципа «ты мне, я тебе». Аппарат сам решал, что из директив он будет выполнять, а что «спустит на тормозах». Количество постановлений ЦК КПСС и Совета Министров СССР росло и множилось, но общий управляющий импульс постепенно сходил на нет. Стальная машина проржавела и угрожала вот-вот начать разваливаться на куски.

Рост мировой торговли и послевоенная унификация Рынков вызвали колоссальное усиление Соединенных Штатов. Навязав доллар в качестве мировой резервной валюты, американцы приобрели неповторимую возможность финансировать свои государственные программы, включая военные, за счет всего мира. Советское руководство слишком долго не осознавало значения происходящих перемен, дало себя втянуть в бесплодную и разорительную гонку ядерных вооружений. Претендуя на роль глобальной сверхдержавы, СССР по существу остался сугубо континентальной страной, так и не сформулировавшей какой-либо логичной и когерентной глобальной политики.

Поняв, наконец, силу противника и неизбежность проигрыша в холодной войне, представители российской верхушки, как и их предки много раз до них, мимикрировала под противника и стала лихорадочно импортировать все, что им казалось ценным на Западе. Однако вскоре выяснилось, что холодная война велась Америкой всерьез и новой западной суперимперии Россия нужна только в качестве младшего партнера. На протяжении последних лет это было многократно и внятно объяснено на всех уровнях. Наконец, в России задумались, а нужен ли Запад России в качестве старшего партнера, и стали восстанавливать частично поломанную в период катастройки государственную систему.

Путинская «реставрация» вызвала большой переполох на Западе и среди прозападной прослойки российского истеблишмента. Ведь победа над «азиатчиной» и «красно-коричневыми» казалась так близка. Однако импортные идеи либерального капитализма, как и идеи социал-демократии до того, не выдержали в России столкновения с реальностью.

Относительная экономическая и социальная отсталость России от Запада — это не результат «засилья государства» и не результат «коммунизма», а наоборот, «коммунизм» и «засилье государства» явились следствием, результатом попыток российского государства в его сменяющих друг друга формах преодолеть объективно существующую отсталость экономики.

Например, стараясь идейно сокрушить колхозную систему, многие советские экономисты преподносили сравнения производительности сельского хозяйства в СССР и, скажем, в Голландии. Говорили при этом, что в СССР урожайность почти на порядок ниже, и это результат колхозной системы. Однако низкая урожайность в России — это не столько результат системы, сколько результат достаточно известного в географии факта, а именно покрытия вечной мерзлотой почти половины территории страны. Сравнивать Россию и Голландию так же «научно», как сравнивать урожайность в Гренландии и в Калифорнии. Наоборот, колхозная система была в целом успешной попыткой повысить производительность архаичного средневекового сельского хозяйства путем внедрения полуиндустриальной организации производства. Попытка из идеологических соображений внедрить в 1990-х годах мелкотоварное фермерское хозяйство окончилась провалом. Только выжившие совхозы и колхозы плюс новые крупные предприятия, организованные продовольственными или экспортными концернами, оказались способны надежно обеспечивать Россию и экспортные потребности.

Государство в своем вечном стремлении собрать ресурсы для защиты тысячеверстных границ, строительства дорог и городов представляло собой высшую по отношению к первобытным деревням силу. А жители деревень не отождествляли себя с государством, они рассматривали государство именно как силу — внешнюю и чуждую. В свою очередь, государство считало именно себя единственным представителем и сущностью нации, будь то самодержавие или коммунистический строй. Ассоциируя нацию с системой, российское государство способствовало отчуждению населения от государства, замедляло процесс формирования полноценной нации из разрозненных микросоциумов. Поэтому крах самодержавия как системы вызвал стремительный распад России на новые государственные образования. Коммунисты временно восстановили Российскую империю в ее прежних границах, купив власть за принцип «права наций на самоопределение». Построив за несколько лет яростную, драчливую и насквозь запиаренную демократию и оголтелый пиратский рынок, Россия осуществила важное капиталовложение. Новый период формирования российской нации происходит именно сейчас.

Сломаны барьеры, мешавшие движению, возникли новые активные классы. Мимикрия переходного периода уже начала облетать, и миру предстает новая Россия, для которой свободный рынок и демократия становятся такими же привычными, как и навязанные Петром табак и европейское платье. При этом важно не впадать ни в товарный, ни в идейный фетишизм и не отождествлять с национальным развитием ни свободный рынок, ни демократию, ни европейское платье и даже не табак.

Идеи как холодное оружие

Называя три источника и три составные части марксизма, коммунисты упустили четвертый источник — рациональную механистическую идею мира. Ньютон верил, что стоит ему узнать координаты мира в момент творения, и он сможет все рассчитать наперед. С такой же уверенностью советские коммунисты принимали идеи рациональности и просчитываемости социального устройства. В XX веке было строго доказано, что невозможно рационально рассчитать не только пути мира от его сотворения, но даже и пути элементарной частицы здесь и сейчас. Что же говорить о рациональном расчете человеческих побуждений!

Тем не менее Михаил Горбачев, вдохновляемый академиками А. Аганбегяном и Л. Абалкиным, пустился в последний поход за рационально рассчитанным миражом ускорения. Чем ближе он к этой цели приближался, тем дальше она от него удалялась. Ценой гиперрационализма власти стала нерациональная гибель империи.

Михаил Горбачев пытался поймать, восстановить, укрепить ускользавшую рациональность жизни, но его попытки наталкивались на нерациональность побуждений его союзников, противников, элиты и народа. Его программа была рациональной — ввести демократию, наладить отношения с Западом, заключить Союзный договор на новой основе. Однако, улучшив отношения с СССР, бывшие противники по холодной войне сразу же поставили себе следующую цель — не сохранение нового статус-кво, а переигрывание результатов последних горячих и холодных войн в свою пользу. Соратники, воспользовавшись предоставленными им возможностями, теперь уже конкурировали за лидерство с самим Горбачевым. Союзные республики использовали появившиеся новые права для подготовки полного выхода из СССР. Никто не согласился остановиться на тех границах, которые для них начертал бывший генсек. Трагедия Горбачева заключалась в попытке рационального урегулирования взрывоопасной нерациональной ситуации, опираясь не на силу и преобладающие ресурсы, а на ожидание такой же рациональности от других.

Горбачев, может быть, прямо и не осознавая этого, посягнул на святая святых имперского государственного устройства. Он и его люди предали основы классовой солидарности госаппарата как внутри СССР, так и в отношениях с внешними союзниками. Именно генсек совершил революцию, как император Николай до него. Они оба вышли из системы, решив, что некие внешние или высшие принципы дают обоснование и оправдание их действий или бездействия, что для них есть нечто более высокое, чем возглавляемое ими государство. Михаил Горбачев не протянул руку помощи союзникам и не вмешался в исход антикоммунистических переворотов в странах Восточной Европы. Гибель Чаушеску и Хонеккера, разрыв с Кастро — вот та цена, которую заплатили бывшие союзники за торжество «общечеловеческих ценностей» в Кремле.

Когда люди из ближайшего окружения Горбачева поняли, что их тоже защищать никто не собирается, они организовали плохо подготовленный и уже бессмысленный бунт. Борис Ельцин понял суть политики Горбачева раньше и лучше, чем его ближайшие соратники, и своевременно ушел в «опричнину». Организованные по территориальному принципу республиканские коммунистические партии и республиканский аппарат, клановая и классовая аппаратная солидарность оказались сильнее имперских связей и погрязшей в интригах имперской бюрократии.

История перестройки преподает ценные уроки для любого правителя, достойные Макиавелли. Нельзя менять все и сразу. Необходимо прежде всего сохранить верность своего собственного окружения и аппарата. Но если сам король предает, то эпидемия предательства накрывает всю страну — на этом заканчиваются династии и прекращаются империи.

Идеи оказались сильнее математических расчетов, сильнее рационализма. XX век был богат на идеи. Некоторые сильнейшие идеи XX века пришли из России. Иные зародились за пределами России и СССР. Установив «железный занавес», коммунисты постарались ограничить проникновение «чуждых» идей на подконтрольную им территорию. Одновременно они постарались пресечь возникновение новых идей у себя дома. В результате возник идеологический заповедник, заказник, где люди десятилетиями потребляли все те же предписанные сверху и когда-то удачно сработавшие идеи. Идеологическая политика коммунистов была подобна их же экономической политике — многократное тиражирование однажды освоенных образцов, подавление внутренней и внешней конкуренции. Результатом стали, с одной стороны, волчий голод на новые идеи и товары, а с другой — отсутствие иммунитета к заведомо пагубным идеям и типам потребления.

Под идеологической крышкой КПСС бродило и подпирало невероятное варево из новых и старых российских, советских, западных и восточных идей. Те, кто системой был поставлен следить за идеологической девственностью населения, сами охотно теряли невинность, организуя «закрытое» потребление «запретных плодов» внешних цивилизаций. Идеологически проверенные работники Внешторга везли в СССР пластинки западных рок-групп и альбомы художников-сюрреалистов, джинсы и колготки. В недрах КГБ возникали поклонники мистических культов и экзотические экстрасенсы. Институты и отделы ЦК КПСС превращались в островки политической фронды и кружки любителей западной демократии. Полученное новое знание служители системы, конечно, не могли удержать за закрытыми дверями и распространяли посредством кухонной свободы слова и «сарафанного радио». Многократный пересказ и переписывание через десятые руки и двадцатые уста только усиливали привлекательность мира из замочной скважины.

Санкционировав «гласность», Горбачев вряд ли ожидал столкнуться с таким бурным идеологическим напором. Главной неожиданностью было то, что носителями «враждебных» идей оказались не чужие, а свои — плоть от плоти системы. Даже академик Сахаров, который в течение многих лет считался главной идеологической угрозой и в период перестройки получил, наконец, возможность открытой политической деятельности, был в доску своим: маститый советский академик, барин, изобретатель водородной бомбы, он совершенно не был похож ни на революционера, ни на агента вражеских разведок.