Кино, Театр, Бессознательное

Когда мать захватывает сына, она определяет для него точный модус жизни, например, через мастурбацию с лошадью. Сын отправляется на поиски наиболее близкого объекта: интровертного материнского объекта, на который она направляет свой сексуальный навязчивый или агрессивный импульс. Мать не только устанавливает сексуальные отношения с сыном, но и передает ему следующее: "Мне нравится заниматься любовью так и только так". Таким образом, мать полностью заполонила собой внутреннюю сущность сына, вплоть до образования модуса его перверсии.

Религия была использована для психического инцеста между матерью и сыном. В какой-то момент мать убирает картину Христа, потому что, преодолев определенный возрастной рубеж, сыну требуется нечто большее. Тогда, посредством семантического поля, мать злит мужа, этого зависимого ребеночка, и координирует его действия настолько, что этот неудобный Христос исчезает. На его место ставят лошадь: бог-животное на месте бога-мученика. Эта лошадь еще нежна, трепетна, но внутри матери сродни черту, точно также как в момент, когда мальчик сидит в дыре и видит голову лошади: черный глаз вороного коня. Этот застывший глаз захватывает и вампиризует, как навязчивый глаз матери следит за сыном-добычей. "Дьявол" означает "чувствовать себя поставленными поперек". "Сверх-Я" ставит нас поперек жизни, вплоть до формирования ощущения полного бессилия перед жизнью, и подносит это с ложью на устах, ибо влечет к искажению, обещая высшие блага жизни. Если бы этот ребенок на лошади продолжил скакать по направлению к морю, он неизбежно бы утонул.

Equus — бесконечное протяжное "и", проникающее внутрь как черное стрекало, пока не убьет, а после невредимое выскальзывает из жертвы. В игре с головой лошади заключено все историческое развитие событий фильма: ничто иное, как непрерывные отношения между сыном и матерью и эмблема матери в виде черной лошадиной головы. Затем при глубоком рассмотрении можно увидеть, что за этой лошадью скрывается смертоносный пенис, ибо в данной ситуации мать всегда представляет собой мужчину, фаллос, в то время как сын или дочь всегда выступают в версии женщины, вагины, открытой к приему. Фаллицизм матери — это череп смерти: вампиризует и убивает.

Молодому человеку удается одержать верх над психоаналитиком благодаря не собственной силе, а динамике, которую несет в себе, хотя и является ее жертвой. В свою фальшивую жертвенность он вовлекает мать и коллегу психотерапевта. При проведении психотерапии, разбирая случай какого-либо пациента, чтобы вникнуть в его проблемы, никогда не следует забывать о сопротивлении как самого индивида, так и семейного окружения, которое может скрываться за его спиной. Этот юноша словно аккумулировал в себе оказывающую сопротивление навязчивость группы, к которой принадлежал.

Мать приносит сыну шоколадные конфеты, но он их отвергает, потому что умирает, страдает. Тогда она, начиная бить его по щекам, произносит: "Я ведь не врач", тем самым желая сказать: "О, малыш, хозяйка то здесь я, ты никуда не можешь от меня деться". Когда психоаналитик говорит юноше: "Лошадь заставляет тебя идти вперед", молодой человек чуть ли не удивленно отвечает: "Ах, нет, таков нерушимый закон". Закон лошади — это нерушимый закон: этим молодой человек хочет сказать, что либо он поступает согласно его предписаниям, либо его уничтожают. Материнский вампиризм абсолютен, он не прощает: "Он простирается вплоть до того момента, когда я тебя вылепила из сущностного принципа как собственное удовольствие".

Что касается девушки, она получила то, что сама выбрала. Молодому человеку не удается заняться любовью, потому что она его тащит то в стойло, то в храм "святая святых". Как будто она желала слиться в сексуальном акте перед алтарем на глазах священника.

Всякий раз, когда медицине удается вылечить какой-либо симптом, универсальное бессознательное меняет дорогу, а люди спокойно истребляются именно потому, что первичное управление сомати-кой лежит, прежде всего, в области психики. Даже Библия пускается в ход, чтобы извлечь склонность матери к инцесту и вампиричес-кому фаллицизму, направленную на собственного сына. Мать говорит отвлеченно, однако все знает, устраивает сцену, потому что начинает ревновать сына к психотерапевту.

Почему Equus? Внимательно изучив окружающих животных, можно увидеть, что лошадь самое обнаженное животное, более других демонстрирующее пенис в форме прорывающейся силы. Многие аспекты женской психики сводятся к символу лошади, потому что именно он в высшей степени олицетворяет собой счастье, полноту радости, силы, крепости. Поэтому появляется Equus, это прекрасное животное: именно он сильнее всех ассоциируется с сексуальным объектом. Пенис лошади более всего напоминает человеческий, лишь немного крупнее.

Когда мать говорит, что лошадь и наездник — единое целое, речь идет о смещенном сексуальном акте, где фаллос принадлежит коню, а не всаднику. Психическая фаллокрация истерзанной, обессилевшей материнской женственности неизбежно компенсируется вампирическим образом на внешнем фаллосе ребенка, неважно, мальчика или девочки, и занимает его место. В зависимости от силы этого вампиризма ребенок обретает смертельную болезнь или впадает в полную шизофрению.

Укус лошади следует проанализировать очень глубоко. Исчезли боги Древней Греции, как и здоровые инстинкты зрелой женственности.

Могут быть два объяснения поведения лошади. Первое: как мы определили, лошадь была символом материнского фаллицизма, который злобно подтачивает недоступный пенис, ибо и мать в свое время отклонило то, что фаллос окружало зверство и чувство вины, поэтому он перестал служить простым символом жизни — зрелой и уж не как не греховной. Следовательно, вечное противоборство негативной женственности определенного типа с мужчинами, при котором недоступный пенис патологически интроецируется, и с его помощью продолжается цепочка фрустраций инстинктов других людей, особенно собственных детей.

Второе объяснение — древний закон. Сущность негативной психологии заключена во фрустрации. Удила и вожжи препятствуют свободе лошади. Если мы будем отталкиваться от женственности в ее позитивном аспекте, то увидим, что эта лошадь лишена свободы движения. Тормоз внедрен обществом, налагающим на женщину определенные стиль и роль, предписывающие ей вести себя соответственно. Следовательно, слишком зажатая множеством запретов женщина таким ужасным способом, сама того не ведая, собирает себя по крупицам, разрушая при этом самых любимых. Это подтверждает ощущение, которое испытывают многие женщины, как будто что-то внутри них окончательно блокирует и говорит: "Ты не должна, не смей!". Это укус, которому постоянно изнутри подвергаются их страсть, их жизнь; фиксированное препятствие, вызывающее страдание у Экууса (Equus).

Когда молодой человек рассказывает о беседах с лошадью, на самом деле он передает свой диалог с матерью. Мать говорит: "Я — рабыня, я несвободна, все меня подавляют, "сделай это" и я должна это сделать, "остановись" и я останавливаюсь". Податливость лошади — это условие уступчивости, в которую помещена и в которой молча страдает женщина. На пике этой фрустрации парализованная часть жизни обращается во вредоносную энергию. В этом укусе содержится запрещающий тормоз, которому подчинена сама женщина и который ее убивает. Вина лежит и на юноше: когда человеку наносят вред, всегда есть соучастие с его стороны. Ведь в действительности он мог сказать и нет. Вначале препятствие выстраивает отец, а не мать, она, напротив, по-доброму его укоряет. Отец был непреклонен, он уже настолько был заведен материнской семантикой, что иначе не мог себя вести, следовательно, фрустрация перенесена в рамки категории отцовства. Но вина есть, ибо, прежде чем угодить в пропасть, в какой-то момент субъект еще мог отказаться. Только после этого момента все приобрело необратимый характер.

Молодой человек забивает лошадей, чтобы избавиться от навязчивого преследования обвиняющего глаза. Мы уже знаем, что тот смотрящий глаз является навязчивым контролем, то есть аспектом "Сверх-Я", который наблюдает и убивает; бросить вызов этому глазу, наоборот, означает жизнь.

Мать как выражение динамического континуума

Мать не является постоянным негативным элементом в психическом мире детей: она лишь служит стабилизирующим моментом опосредования негативной психологии, вмешательство которой носит универсальный характер.

Мать сама заранее сформирована широчайшим психическим контекстом, внедряющимся во всевозможные внутрипсихические модусы человека. С того момента, как она становится начальной точкой матрицы этой негативной психологии, в некоторых случаях она сама — или семейное окружение — ведет к консумации этой негативной матрицы; в других случаях происходит проникновение миллиардов различных людей, миллионов женщин, усиливающих то, что запустила она, миллионов мужчин, становящихся партнерами в посредничестве такого типа.

Миллионы людей, имея в своей основе базовый механизм, в процессе взросления образуют поля усиления и расширения содержимого внесенного матери. Это означает, что если бы ребенок потом оказался в позитивном контексте (местность, игры, улица), где его любят, то мать ничего не могла бы сделать. Следовательно, даже борьба исключительно с матерью — уже ошибка. Борьбу нужно вести в универсальном масштабе. Таким образом, в индивиде необходимо восстановить изначальную внутреннюю сущность и затем непрерывно охранять его от любых посягательств, поскольку великое зло заключено в том, что материнство в своем негативном смысле реактивизируется постоянно, в каждый миг — на работе, в кино, в партнере, которого мы выбираем, в том, с кем мы решили провести вечер и т.д. В дальнейшем все это следует искать, прежде всего, в эротическом внутреннем мире мужчины и женщины. Мужчина, если не научился воспринимать определенные вещи и не восстановил целостность собственной изначальной аутентичности, с каждой женщиной вновь установит отношения такого типа, которые у него были с матерью. В свою очередь, женщина выстраивает отношения с мужчиной всегда в соответствии с тем, как его оценила бы мать, то есть она будет смотреть на мужчину — отца, брата и т.д. — так, как нашептывает ей мать. Но, прежде всего, при встрече с другими женщинами она устанавливает с ними отношения такого типа, которые изначально сложились между ней и ее матерью, бабушкой и т.д. Эти самые первые предпосылки разрастаются до гигантских размеров по всему социальному контексту, следовательно, когда мы что-то берем от матери, то получаем маленькое творение, маленький момент с широким смыслом и наполнением.

Действительно, ребенок, покидая дом, в полной сохранности несет внутри предрасположенность к выбору тех моментов, которые приумножат наполнение негативной психологии. Глубинная проблема заключается в том, что материнская структура под видом непрерывно действующей семантики стремится закрепиться во всех мельчайших оттенках нашего типа общества, культуры, сосуществования, вплоть до сексуальных или коммерческих, политических, культурных отношений.

Все сказанное подтверждается самим индивидом, который, будучи сформированным для улавливания исключительно материнской чувственности, будет постоянно ее проецировать на все свои отношения, к какой бы области его жизни они ни относились — социальной, гражданской, личной. Поступая таким образом, он не только повторяет и усиливает, но и вновь возводит материнский принцип там, где всегда оказывается сильный, структурирующий, информирующий партнер и ребенок, целиком и полностью следующий посланию, фиксирующему и прерывающему эволюционный процесс стремления к высшей стадии личностной зрелости.

Исходя из вышесказанного, во избежание возникновения симптомов, характерных для инфантилизма или регрессивного, или патологического, стиля поведения, а также чтобы вернуть человеку самого себя как главного творца собственной истории, необходимо, чтобы после обнаружения физико-исторического источника — матери, — субъект осуществлял постоянный, непрестанный разрыв, заново выстраивая себя, восстанавливая себя по собственному изначальному образу и подобию, а значит вел настоящую борьбу, настоящее восхождение к аутентичности в сокровенности собственного сознания. Он сам должен вносить изменения, то есть желать метанойи, чтобы обрести себя как первый, а все остальное — как второй момент диалектики собственного роста.

В любой серьезной психотерапевтической работе под матерью, подразумевается, прежде всего, символическое затруднение, то есть затруднение, носящее универсальный, категоричный характер, против которого человек вынужден постоянно выставлять собственную индивидуальность ради восстановления первоистоков. Следовательно, термин "мать" — это, прежде всего, афоризм, нечто сводящее весь смысл человеческого существования до рамок патологического или инфантильного поведения, от которого необходимо всячески уходить, но вследствие внутреннего выбора4.

4 В этиологическом контексте "мать" понимается как одна из масок монитора отклонения. См. A. Meneghetti. Il monitor di deflessione nella psiche umana. Op. cit., p. 154.

Обыкновенные люди // Ordinary people

Режиссер: Роберт Редфорд

Сценарий: по роману Джудит Гест

Сценарист: Элвин Сарджент

Оператор: Джон Бейли

В главных ролях: Дональд Сазерленд, Мэри Тайлер Мур, Джадд Хирш, Тимоти Хаттон, Элизабет МакГоверн

Продюсер: Джон Бейли, Роналд Л. Швэри

Музыка: Мелвин Хамлиш

Производство: Wildwood, США, 1980г.

Призы: Премия Оскар (1980 г.) в номинации "Лучший фильм", "Лучший режиссер" (Роберт Редфорд), "Лучший актер второго плана" (Хаттон), "Лучший адаптированный сценарий" (Сарджент), номинирован в категории "Лучшая актриса" (Тайлер Мур), "Лучший актер второго плана" (Хирш); Золотой глобус за лучший фильм (драма) — 1981 г.

Продолжительность: 122 мин., цв.

Сюжет: шестнадцатилетний юноша (Хаттон), потрясенный смертью старшего брата, пытается покончить с собой. Отец (Сазерленд) стремится спасти его. Молодой человек обращается за помощью к психиатру.

На примере этого фильма можно проиллюстрировать возможности синемалогии или же самого глубокого анализа, осуществляемого на основе кинематографического материала. Цель такого анализа заключается в обнаружении первопричины, primum movens того первичного процесса, который поддерживает всех нас, и при встрече с которым мы, тем не менее, проявляем полное невежество на уровне нашей рациональности или сознания.

С точки зрения социологической или психоаналитической интерпретации, в целом в этом фильме мы сталкиваемся с некоей ситуацией из жизни общества потребления, в глубине которой лежит безысходная трагедия.

В то время как общество рисует нам картины полного отсутствия проблем, главные герои роют себе могилу внутри собственной души. Итак, перед нами семейная проблема, но, согласно социально-психоаналитическим рассуждениям, вины членов семьи в ней нет, ведь им пришлось пережить трагическую потерю старшего сына. Следовательно, невроз молодого человека вызван тем фактом, что семья потеряла любимого ребенка, и мать, очерствевшая от горя, не способна больше любить. Чрезвычайно болезненное эмоциональное переживание вызывает сцена, в которой мы видим мать в комнате умершего сына со старыми вещами. Этим нам как будто хотят сказать, что мать, не проявлявшая бурно своего горя, погружается в тихое, немое созерцание того, что напоминает о сыне, переживая свою любовь в молчаливом одиночестве.

Все полагают, что именно трагедия, связанная с потерей сына, привела к утрате способности матери любить, к неврозу и даже к попытке самоубийства у второго сына. Первое несчастье порождает все остальные.

Если фильм завоевал успех во всем мире, значит, ему удалось уловить что-то универсальное. Согласно общей логике, эта семья выглядит вполне здоровой: у парня есть друзья, родители путешествуют, устраивают праздники, работают, находятся в хороших отношениях со своими друзьями и родителями. То есть, даже старшее поколение — открытые люди, не имеющие ничего общего с пугающими стариками из фильмов Феллини или Бергмана или невероятных мифов Тодоровского. Кроме того, создается впечатление, будто между родителями существуют теплые супружеские отношения: об этом говорит любовная сцена по возвращении из кино. Логика фильма соглашается с тезисом Фрейда об "Эдиповом комплексе": безмерное несчастье — потеря сына — нарушает внутреннее социально-психоэмоциональное равновесие семьи и пробуждает вытесненный "Эдипов комплекс", то есть определенные чувства по отношению к матери с их разнообразными проявлениями.

Фигура женщины остается центральной, в какой бы роли она ни выступала. По-видимому, фильм говорит о том, что после произошедшей трагедии единственным выходом для всех является преодоление материнского комплекса, то есть посредником жизни в фильме становится не мать, а отец, воплотившийся в фигуре психотерапевта, восстанавливает эмоциональную чувствительность сына, обучая его любви к жизни.

Очевидно, что замысел сценариста таков, и значит, мать не участвует в психотерапии, потому что ее динамическое присутствие ощущается сильнее всего.

Рождается решение: устранить мать, то есть лишить ее главного места в чувственном мире семьи, и, наоборот, придать большее значение фигуре отца.

Онтопсихология при разборе какой-либо ситуации придерживается тех же самых принципов работы, что и биолог-исследователь, который помещает на стеклышко различные частички биологической массы, содержащие вирусы, микробы, молекулы, скопления, химические соединения: его не интересует, по крайней мере, на первом этапе, как используется и потребляется то, что он сейчас анализирует, он следит только за происходящим и в какой-то момент обнаруживает взаимозависимость между присутствием определенных компонентов и возникновением определенных эффектов. Анализируя факт, жизнь, фильм, онтопсихология, в определенном смысле абстрагируется от человеческой этики и рассматривает всевозможные жизненные перипетии с исключительной отстраненностью.

В процессе анализа обнаруживается, что всякий раз, когда возникает невроз, психосоматический взрыв, совершается преступление или утрачивается жизненная функциональность, имеют место один-два неизменных элемента. То есть казуистика человеческих страданий многообразна, нескончаема, но при этом в ее основе наблюдается постоянное наличие, фиксация одного или двух элементов.

После долгого и тщательного исследования легко заключить, что всякий раз при появлении этих определенных элементов неизбежны трагедия, страдание, потеря, ошибка: это позволяет предвидеть невротический срыв, шизофрению, социальную катастрофу, то есть всю ту жесткую апоретику5, с которой приходится сталкиваться человеку. Естественно, речь идет об элементах, которые с точки зрения современной культуры или науки носят вторичный либо нетипичный характер. Однако именно то, что принято называть вторичным, онтопсихология вскрыла как первопричину. Поэтому для того чтобы изменить результаты, нет смысла внедряться в мир следствий: действовать нужно непосредственно на уровне той причинности, которая для всех остается латентной. Давайте теперь проанализируем этот фильм, чтобы на его примере обнаружить те постоянные, о которых я только что говорил.

[5 Апоретика — искусство преодолевать трудноразрешимые проблемы, толкование апорий (безвыходных положений, невозможности достигнуть решения проблемы, потому что в самом предмете или в употребляемых понятиях содержатся противоречия). Прим. пер.]

Мы имеем двух покойников, шизофреника, мать определенного типа, бабушку с дедушкой, фотоаппарат, который почему-то используется только стариками. Все действие фильма происходит в "закрытых пространствах" : ни разу туда не ворвалось благоухание весны. Появляется девушка определенного типа, передаются характерные слова, взгляды. Онтопсихология выявила символы, не имеющие культурной принадлежности, которые в результате длительного научно-экспериментального исследования предстают как причина, порождающая те симптомы, кои мы стремимся устранить.

Информация монитора отклонения

В этом фильме худшим, то есть самым активным в негативном смысле персонажем является сын. Именно он реально ведет семью к распаду. Проанализировав и поняв эту семью, мы сможем понять все общество. Очевидно, что сын не был рожден с отклонениями, а стал таким со временем. Если мы обратим внимание на его действия, в особенности на то, как он обнимает, то заметим, что в действительности он никогда не обнимает по-настоящему, а сдавливает, сжимает подобно железным клещам: в нем много жесткости, его кулаки всегда сжаты. Его объятия скорее ощущаются как психические тиски. Когда он обнимает мать, то внешне это кажется моментом проявления чувств со стороны хорошего сына, однако, если мы приглядимся к матери, то заметим ее странное оцепенение, остекленевший взгляд, как будто в этот момент она восприняла нечто, что усилило ее негативную комплексуальность.

Кроме того, молодой человек непрерывно говорит о своей вине. Психология и психиатрия традиционно не принимают в расчет слова шизофреника, умалишенного, но именно в его словах заключено указание на истинное положение дел, даже если сказанное им упрощается, опровергается априори логическими стереотипами. Возможно, умалишенный может говорить правду именно потому, что все равно никто ему не верит.

Онтопсихология открыла существование семантических кодов, процессов ввода, энергетической информации, которая непосредственно передается от одного человека к другому по чисто психическим каналам. Через них другой "информируется", получая установку на саморазрушение, потерю жизни. Молодой человек вынашивает еще одно убийство: в фильме единственным погибшим является брат, однако второе убийство, хотя еще и не свершившееся на тот момент исторически, уже существует, и это прекрасно просматривается в сцене, когда он сидит с девушкой за столом в баре.

Вся эта сцена наполнена игрой взглядов между ним и девушкой, которая счастлива вновь видеть своего друга и через нежнейшие посылы глаз хочет разделить с ним эмоции своей души. Молодой человек проявляет настойчивость в этой игре глаз. Глаза — не только зеркало души, но и первичные носители энергетической информации: они позволяют вводить код, изменяющий энергетические потоки внутри первичных процессов у субъекта. Поэтому все, что мы имеем потом в виде симптомов или высказываний, является лишь неизбежным осуществлением факта, обусловленного ранее на других уровнях. Для онтопсихологии очевидно, что после этой сцены девушка покончит жизнь самоубийством или же станет жертвой несчастного случая, потому что такой порядок при зрительном контакте уже заложила в нее информация, исходящая от монитора отклонения молодого человека. Следовательно, вина, на которой настаивает юноша и в которую никто не желает верить, реальна. Когда он говорит: "Я не хочу так жить!", все думают: "Бедный мальчик, он не хочет жить с ощущением вины, не хочет так страдать". Однако на самом деле это крик человеческого существа: "Я не хочу жить с монитором отклонения!". То есть это протест против необходимости терпеть внутри себя чуждую программу, которая заставляет вести себя строго определенным образом. Человек терпит, страдает, испытывает на себе воздействие категоричности, фиксирующей всякую эмоциональную спонтанность, однако по другую сторону непременно оказывается кто-нибудь — священник, психотерапевт, преподаватель, отец, — кто успокаивает: "Да нет же! Ты берешь на себя вину, потому что тебе хорошо! Тебе что, мало быть живым?"

Для психотерапевта быть живым — это здоровая ситуация, но для другого жить — значит вынужденно продолжать убивать. Все это, однако, не принимается в расчет, пока не произойдет какое-нибудь событие криминального характера. Существуют нити эффекта сети, невидимые для других, благодаря которым убийство совершается в умах: Ин-се человека подвергается манипуляции, и во второй фазе человек превращается в объект.

Если бы фильм был продолжен, следующим умер бы отец — от инфаркта или несчастного случая. Либо же он впал бы в жесточайшую депрессию, угнетенный сознанием собственной вины из-за того, что отдалил от себя единственную женщину, которая отдала ему всю свою жизнь, и вовремя не понял ее страданий и преданности. Для матери все закончилось бы сумасшествием, ибо все уже потерпело крах: машина действует внутри человека, обвиняя человека.

В этом фильме все больны и одинаково виноваты: отец — типичный представитель "червивой" психологии. На рациональном уровне он кажется человеком, руководствующимся в своих действиях позитивными намерениями, но его излишне терпимое отношение к ситуации монотонного повторения выдает его соучастие и, прежде всего, потому, что как отец он обладал всей необходимой властью для вмешательства.

В процессе просмотра фильма я сомневался, кого признать главным виновником — отца или сына, потому что, помимо той слабости, о которой было сказано выше, отец еще и "купается" в этой ситуации. Это напоминает случаи, когда о ране слишком беспокоятся, но не занимаются ее лечением: такая рана желанна, в ней нуждаются. Сопричастность отца кроется в факте его ревности. В сцене, когда сын обнимает мать, он должен бы был испытать радость при виде любви этого молодого человека к матери. Он же в этот момент ее ревнует. И действительно, сразу после этого он говорит жене: "Но я тебя люблю!" таким тоном, как будто требует признания собственного преимущества по сравнению с другим, с сыном.

Зачастую отцы испытывают ревность из-за невозможности занимать главное место в чувственном мире жены, однако вынуждены смириться с собственным второстепенным положением, поскольку в нашем обществе считается правильным ставить на первое место детей, а не мужа. С онтопсихологической точки зрения, все должно быть наоборот: сначала партнер, а потом уже дети, потому что дети являются следствием выбора любви двух счастливых взрослых людей. Таким образом, в фильме отец, не сумев добиться любви жены, которая, с одной стороны, ожесточилась после смерти старшего сына, а с другой стороны, постоянно противопоставляет ему другого сына, прогоняет ее от себя прочь. Следовательно, он тоже принимает участие в этой эдиповой диатрибе и мстит за себя, выгоняет ее, наказывая за то, что она не любила его сильнее всех.

Вина матери — в помешанности на чистоте. Эмблематична в этой связи сцена в доме ее матери, когда она пытается восстановить разбитое блюдо. Уже с самого детства все заботы этой женщины были связаны с осколками того, что разбито: она озабочена этим. Кроме того, давайте постараемся понять, почему она с таким упорством отказывается фотографироваться с сыном.

Согласно онейрической символике, быть сфотографированными вместе означает "акт совокупления", поэтому в той ситуации позволить снять себя с сыном означало бы быть уличенной в любовной связи, то есть инцесте. Именно потому, что он знал об этом, лицемерный отец и настаивал на том, чтобы их сфотографировать. Мать и сын чувствуют стыд, и единственный способ выйти из положений — это избежать фотографирования, то есть разоблачения инцеста. Следует уточнить, что инцест, или, скорее, чувство вины за инцест, в том виде, в каком оно переживается людьми, представляет собой индукцию, осуществляемую машиной, а не внутреннюю природную сущность эволюции жизненного инстинкта. Сын, желая чего-то запретного, обретает внутри себя чувство вины и теряет силы, становясь еще одним звеном в цепи невротизации.

Психотерапевт — молодец, однако ему мешает незнание определенных глубинных механизмов психики и, если бы фильм продолжился, то с ним случилось бы то же, что и с психотерапевтов из фильма "Equus", который оказался полностью вовлеченным в невроз пациента.

Молодой человек представляет собой окончательный продукт негативности, действующей внутри человеческой психики, и тот момент, когда мы впервые с ним сталкиваемся, уже демонстрирует нам действие матрицы на завершающей стадии. Его шизофрения вызрела в результате передачи механизма от бабушки с дедушкой его родителям, а от них уже к нему.

Клинический и исследовательский опыт, накопленный в рамках онтопсихологической науки, позволил установить, что негативная психология обладает собственным периодом развития, который охватывает три поколения: бабушка с дедушкой, родители, дети. Представители первого поколения кажутся здоровыми, в реальности же подвергаются механическому внедрению, которое передают второму поколению. На второй стадии матрица проходит инкубационный период и усиливается, формируется. Затем через определенные исторические ситуации ей удается запрограммировать последнего в цепи человека, то есть завершающего агента. Таким образом, ее взрыв происходит на третьей стадии, во внуках, которые оказываются в роли послания, обрабатывавшегося на протяжении поколений психической инкубации.

В фильме молодой человек демонстрирует самые худшие проявления негативности именно потому, что в нем она наиболее сильно сконцентрирована. Как только на сцене появляется он, с остальных ответственность за происходящее снимается: брат умирает, а он, совершив и другие злодеяния с помощью семантического поля, в свою очередь, либо покончит с собой, либо окажется в сумасшедшем доме.

Действительно, из-за избыточного вампиризма, осуществляемого монитором отклонения, от его души уже не осталось ничего, он больше не способен включиться в действие жизни и, как следствие, сеет вокруг лишь разрушение. Такая бесконечная игра разворачивается в каждой семейной ячейке. Поэтому в подобной ситуации здоровье — это удача, заключающаяся в том, чтобы принадлежать к первому поколению, потому что во втором человек неизбежно заболевает, а в третьем — обязательно происходит трагедия.

Для доказательства вышесказанного достаточно провести анамнестический анализ любой семьи: вы обнаружите, что в каждом третьем поколении происходили трагические события. Как с онтопсихологической точки зрения можно решить проблемы, затронутые в этом фильме?

Прежде всего, необходимо отрезать молодого человека от семьи — не для того, чтобы отобрать его у нее, а чтобы предотвратить дальнейшее заражение: явный шизофреник, столь очевидно пытавшийся покончить с собой, подвергавшийся воздействию электрошока, представляет собой настоящую угрозу для семьи. Таким образом, не высказывая обвинений в адрес семьи, его следует удалить под каким-либо благовидным предлогом, например, отпуска или перехода в новую школу; главное, чтобы он на какое-то время попал в здоровую среду6. В любом случае, особое внимание следует уделять тому, чтобы лишить его возможности активизировать негативность в других контекстах. Затем постепенно следует помочь ему осознать собственную реальность. Одновременно следует довести ситуацию до сознания родителей и, после нескольких консультаций, направленных на повышение уровня их восприимчивости, сказать им обо всем открытым текстом. Если родители поймут и решат измениться (но только ради самих себя, а не ради ребенка, потому что по-настоящему можно измениться только во имя самого себя, а не ради другого), можно предоставить всему идти своим чередом. Лишившись благодатной почвы даже в собственной семье, молодой человек вынужден будет измениться, если это уже не произошло с ним прежде. На сеансах психотерапии нужно говорить правду, поскольку, раскрывая перед клиентом глубину его собственного падения на уровне рационального осознания, мы помогаем человеку ступить ногами на землю: важно то, что кто-то другой подтверждает истинность того, о чем он кричал, оставаясь никем не услышанным.

До тех пор, пока мы не перестанем считать бредом разговоры шизофреников, мы будем вносить свой вклад в усиление отклонения, ощущая его действие, в том числе и на себе. Итак, онтопсихология поверила тому, что говорит шизофреник, и затем проанализировала его слова. Только так и при таких условиях возможно решение семейной проблемы, показанной в фильме.

В фильме постоянно звучит одна и та же музыка, которая своим ритмом навевает ощущение трагедии7. Вспышка фотоаппарата означает непосредственное внедрение семантического поля посредством церебральной вспышки. Онтопсихология открыла существование матрицы, которая вводится в мозг как вспышка: уже оформившаяся идея внедряется на уровне нейронов и фиксирует, обусловливает, организует церебральные клетки на стереотипные действия, приводящие затем к тем последствиям, которые мы наблюдали в фильме и которые ежедневно затрагивают нас в жизни. Для тех, кто не знаком с онтопсихологической практикой и вынужден обращаться исключительно к параметрам внешней рациональности, приведенные здесь утверждения могут быть подтверждены документально тремя способами.

[6 Автор имеет в виду онтопсихологической резиденс. См. A. Meneghetti. Il residence ontopsicologico. — Roma: Psicologica Ed., 1993.

O роли музыкального сопровождения в фильме см. часть I, гл. 2.4 настоящего издания.]

1. Можно попросить самого режиссера высказать предположение о дальнейшем развитии этой истории.

2. В реальной жизненной ситуации, напоминающей фильм, можно на несколько лет вперед предсказать судьбу каждого из ее действующих лиц.

Занимаясь в клинической практике семьей, подобной той, которую мы видели в фильме, используя данные здесь указания, можно достичь успешных результатов максимум через год.

Томми // Tommy

Режиссер: Кен Рассел

Сценарий: рок-опера "The Who"

В главных ролях: Роджер Долтри, Оливер Рид, Энн Магаретт, Джек Николсон, Элтон Джон, Эрик Клэптон, Тина Тернер

Оператор: Дик Буш, Рони Тейлор

Композитор: Питер Тауншенд (рок-опера "The Who")

Производство: Robert Stigwood & Ken Russel, Великобритания, 1975 г.

Призы: Номинации на премию "Оскар" (1975 г.): "Лучшая актриса года" (Энн Магаретт)

Продолжительность: 108 мин., цв.

Сюжет: травмированный смертью отца, Томми (Долтри) становится слепоглухонемым. Томми попадает в различные ситуации: встречает королеву наркотиков (Тернер), подвергается пыткам со стороны своего двоюродного брата Кевина (Николсон), насилию со стороны дяди Эрни (Мун). В конце он приобретает известность как непобедимый игрок на игровых автоматах.

Мне не пришлось прочесть ни одной критической рецензии на этот фильм, но мне точно известно, что он завоевал большие зрительские симпатии и вызвал многочисленные споры.

Без сомнения, и по сегодняшним меркам этот фильм представляет собой провокационное изображение психологических проявлений и ожиданий нашего времени. Не случайно этот фильм нашел особенно широкий отклик в молодежной среде — именно она наиболее чувствительна к обсуждению социальных ценностей и ко всевозможным переменам.

Более того, возникает ощущение, будто фильм с определенной долей гениальности пытается что-то поведать: по крайней мере, он был воспринят как несущий некое послание. Но каков скрытый смысл этого фильма, если судить по использованной в нем музыке, сценарию, цветовой гамме, образам, действию? И, прежде всего, это ли реально хотел передать режиссер?

В первом приближении, с позиций поверхностного психологического анализа, мы можем с легкостью утверждать, что перед нами фильм, который, несомненно, вовлекает зрителя на уровне "благой веры" и энтузиазма: быстрее других он находит отклик в душах молодых людей, а также тех, кто хранит в себе верность некоему религиозному, политическому или моральному идеалу.

Действительно, священник практически любой религии сказал бы, что этот фильм, пусть даже и в богохульной форме, стремится подчеркнуть значение трансцендентного спасения, мессии, способного указать путь и, несмотря на потери, спасти то, что осталось.

Сколь бы ни стремился человек к зверствам и убийствам, он — сказал бы священник — все равно испытывает потребность в вере, даже помимо своей воли, помимо самого себя, даже если разрушает себя и умирает.

Точно так же этот фильм может служить катализатором, возбудителем многих устремлений и надежд молодежи всего мира. За основу может быть взят либо стиль тинэйджеров, либо миф о наркотиках — и то, и другое представляет собой формы разрушения общества определенного типа, который они для себя не приемлют.

Таким образом, этот фильм затрагивает желание все изменить, которое "новое поколение" всегда ощущает по отношению к уже существующему, и фильм, несмотря на то что все идет плохо, словно настойчиво желает сохранить эту последнюю надежду на спасение.