Помоги проекту - поделись книгой:
И все же, несмотря ни на что, Галвес принадлежал к представителям старой школы. Молодые "новоиспеченные" священники выходят на улицу к людям, проповедуют свои радикальные идеи и открыто бросают вызов Ватикану. Но он, Галвес, хранит верность старым добрым традициям.
Из вечера в вечер он будет занимать свое место в исповедальне и целых два часа терпеливо ждать, перечитывая свой требник при тусклом свете настенной лампочки. Когда приходили раскаивающиеся, он выслушивал произносимые разными голосами признания в так называемых грехах. Мелкие, незначительные грешки, жалкие истории о злобе, зависти, похоти и человеческой слабости. Как они его порой утомляли.
Священник улыбнулся, самоирония слегка скривила его губы. "Милосердие, Галвес", — напомнил он себе по пути к дальнему трансепту и занял свое место в исповедальне. Святой отец поцеловал епитрахиль, расправил ее на плечах и открыл молитвенник. Он приготовился к долгому и скорее всего напрасному ожиданию.
Должно быть, он на секунду задремал, потому что звук закрывающейся двери по ту сторону перегородки застал его врасплох. Галвес вздрогнул, протянул руку и выключил свет. В слабом проникающем в исповедальню свете вырисовывалась черная тень, прильнувшая к перегородке.
— Отец… Вы здесь, святой отец? — говорил хорошо образованный человек, что редкость для этой части города, однако голос у него был низкий и хриплый. — Мне нужна помощь…
— Да, сын мой, я здесь, — отвечал Галвес. Внешность священника — смуглая кожа, миндалевидные глаза, черные волосы с седыми висками — говорила о его испанском происхождении. Но его голос, даже когда он говорил тихо и мягко, сразу выдавал уроженца Ист-Сайда. — О чем ты хочешь мне рассказать?
— Отец, я совершил нечто ужасное… — Мужчина умолк и заговорил снова, с трудом припоминая необходимые в таких случаях слова: — Благослови меня, святой отец, ибо я грешен… Прошло так много лет с тех пор, как я последний раз исповедовался, так много лет… Все эти годы я думал, что мне не нужна церковь. Но теперь…
Галвес услышал звук, похожий на сдавленное рыдание.
— Не волнуйся, сын мой, — мягко сказал священник. — Я выслушаю все, что ты захочешь мне сказать.
— Я столько лет грешил, отец, столько совершил подлостей, был таким низким. — В голосе мужчины чувствовалось такое отчаяние, что Галвеса захлестнула горячая волна сочувствия. — Проклятие, я забыл многие из них, потому что совесть моя давно умерла. Хотя, думаю, Господь знает о моих грехах. Но сейчас я не в силах вынести тяжести содеянного. Я забрал душу, и я обрек эту душу на бесконечные скитания. Она не может найти покой и преследует меня. Отец,
Отец Галвес слегка взмахнул рукой, словно человек в исповедальне мог его видеть:
— Ты убил, сын мой?
— Я… я думаю, да. И не один раз, получается… Но эта душа, я не могу от нее избавиться…
— Чья душа преследует тебя, сын мой? — спросил священник.
— Индеец предупреждал меня, он предупреждал… Вы спрашиваете, чья душа, святой отец? Душа волка, огромного, благородного волка, которого я убил из-за своей страсти к трофеям.
— О чем ты говоришь? — строго спросил Галвес. Интонация его резко изменилась, от сочувствия не осталось и следа. — Ты хочешь мне сказать, что тебя преследует душа волка? Ты издеваешься надо мной, что ли?
— Нет! — В этом крике звучала неподдельная боль. — Я не издеваюсь над вами. Мне нужна ваша помощь, помогите мне избавиться от этого!
— Но у животных нет души, сын мой.
— Есть, отец, Бог свидетель, она у них есть!
Голос священника снова стал бесстрастным.
— Если ты католик, сын мой, ты должен знать, что Святая Мать Церковь утверждает, что у животных души нет.
Если ты упорствуешь в своем заблуждении, я ничем не смогу тебе помочь.
— Вы должны мне помочь… — В голосе мужчины зазвучали умоляющие нотки, он чуть не плакал. — Говорю вам, святой отец, у этого волка есть душа, и она жаждет мести.
Галвес нахмурился.
— Ты не пробовал обратиться за помощью к психиатру, сын мой?
— Пробовал, черт бы тебя побрал, святой отец! Без толку. И потом, я не сумасшедший. Это сводит меня с ума, но я не сумасшедший!
— Я не говорил, что ты сумасшедший. Тебя, вероятно, что-то тревожит. Что бы ни было причиной твоего беспокойства, я думаю, этот вопрос скорее должен решить врач, а не священник. Если у тебя есть настоящие грехи, я готов выслушать тебя и отпущу их, если ты действительно раскаиваешься в содеянном. Больше я ничего не могу для тебя сделать.
Из-за перегородки послышалось прерывистое дыхание и еще какой-то звук, похожий на скрип зубов. А еще отцу Галвесу показалось, что он услышал приглушенное рычание.
— Обратись к психиатру, сын мой, — настойчиво повторил он, — Советую тебе сделать это ради тебя самого. А я буду молиться за тебя, и Бог тебе поможет.
— Ты дурак, недоумок в рясе! — прорычал мужчина.
Послышался треск, это кающийся выскочил из исповедальни, и дверца, за которой сидел священник, распахнулась. Отец Галвес вскочил и остолбенел, увидев того, кто был перед ним.
Последней мыслью священника — греховной по своей сути — была мысль о том, что Господь его не спасет, не сможет спасти…
Система центрального отопления и зимой и осенью поддерживала в апартаментах Наджента высокую температуру, такую высокую, что у Марианны вошло в привычку спать голой.
Уже несколько недель, с тех пор как Наджент перестал вести себя странно, с тех пор как он избавился от ночных кошмаров и больше не кричал так дико во сне, она перестала запирать на ночь дверь в свою спальню.
В эту ночь, впервые после долгого периода холодности и пренебрежения, Наджент пришел к своей женщине. Обнаженная Марианна лежала ничком поверх покрывала. Она проснулась, когда на нее навалилось его тяжелое тело.
— Наджент, какого черта…
— Молчи, — прошипел он. — Ничего не говори.
Марианна ощутила прижатый к ней горячий, напряженный член.
— Эй, Наджент, — промурлыкала она, — что это на тебя нашло?
Она попыталась перевернуться на спину, чтобы обнять его руками.
— Не двигайся! — Его голос приобрел странный рычащий тембр, настойчивость усиливала эффект рычания. — Лежи и молчи.
Марианна уступила, она осталась лежать на животе и предоставила Надженту играть главную роль. Она ощущала, что он, в отличие от нее, не раздет. На нем был какой-то халат, она чувствовала, как жесткий ворс трется о ее тело. Язык и пальцы грубо ласкали ее интимные места, она начала постанывать и стала влажная.
Потом Наджент приподнял бедра женщины и овладел ею сзади, он не занимался любовью, он спаривался. Это было немного больно, но доставляло удовольствие, и Марианна не сопротивлялась. Она чувствовала экстаз и облегчение, когда затвердевший член рывками входил и выходил из нее. Она кричала и рыдала, когда Наджент довел ее до оргазма в первый раз, во второй, в третий… Когда мужчина кончил, его крик был похож на звериный рев.
Он рухнул на женщину, прижав ее к кровати. Вскоре она снова погрузилась в сон.
Наджент пришел в себя, он был без сил, тело его затекло. Свернувшись калачиком, практически голый, он лежал на полу в своей трофейной комнате. Свет был выключен, но слабые лучи наступающего рассвета проникали сквозь шторы и позволяли оглядеться вокруг. Человек поднял голову и скорее почувствовал, чем заметил на себе неодобрительные взгляды искусственных глаз убитых им животных.
Его что-то укрывало. Дрожащими пальцами он ухватился за свободный кусок "покрывала" и пригляделся.
Это была шкура лесного волка. Голова зверя лежала на его голове, передние лапы были перекинуты через плечи и завязаны на шее, туловище плотно облегало спину, словно они были одним целым, а задние лапы и хвост свободно болтались за спиной.
Наджент с трудом встал на четвереньки, на ноги подниматься не стал и тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. Он вспомнил, как отправился спать в состоянии какой-то странной апатии, в последнее время это состояние стало для него привычным, может быть из-за таблеток. Но нет, он бросил принимать таблетки, когда перестал посещать доктора Кадлиппа. А почему он перестал посещать доктора? Он не мог этого вспомнить. Так много ускользало из его памяти, так много…
Потом было что-то еще, что-то связанное с Марианной, но что?
Он вспомнил. Ночью он поднимался к Марианне и занимался с ней любовью, он взял ее с той же силой, с той же необузданной страстью, что и в былые времена. Но если он спал с Марианной, почему он проснулся здесь, на полу?
Так и не найдя ответа на этот вопрос, он на карачках дополз до стола, ухватился за край столешницы и, подтянувшись, встал на ноги. То ли его ладони, то ли столешница были испачканы чем-то липким.
Волоча ноги, Наджент подошел к двери, нащупал выключатель и включил верхний свет. Ладони и пальцы были в какой-то подсохшей красной грязи, грязь была и под ногтями. Тело и ноги были в бурых пятнах. Мельком глянув на висящее на стене серебряное блюдо, он понял, что и лицо у него в той же грязи.
На полу под ногами растеклись темные лужи. Дрожа всем телом, Наджент открыл дверь и выглянул в коридор. Темные разводы, пятна и точки капель тянулись через всю квартиру.
Ужас закрался в сердце Наджента. Он взбежал по лестнице, распахнул дверь в спальню Марианны и включил свет. Дикий крик вырвался из груди Наджента, когда он увидел то, что было в комнате.
Марианна, прекрасная, волнующая, бессердечная Марианна превратилась в алую симфонию, в абстрактное полотно, выполненное из запекшейся крови, кусков плоти и внутренностей.
Наджент запрокинул голову и закричал во второй раз. Вместо человеческого крика квартиру заполнил постепенно набирающий силу вой — скорбная песнь безысходности…
Мэнли Уэйд Веллман
"И косматые будут скакать там…"[67]
Предисловие
Сэр, к чему излишние слова?" — написал однажды сэр Филип Сидни,[68] бросая вызов противнику. Настоящее повествование будет воспринято как вызов огромной армией скептиков, к числу которых и я когда-то принадлежал. Поэтому я пишу открыто и кратко. Если мой рассказ в некоторых местах покажется неровным, то это потому, что рука, которая пишет его, все еще дрожит от недавно пережитого мною волнения.
Если перенести метафору с дуэли на военные действия, то это первое орудие из тех, что должны выстрелить. В это же время под присягой готовятся заявления всех тех, кто пережил странное и в некоторой степени невероятное приключение, о котором я расскажу. После этого все выдающиеся специалисты по медиумам в стране, да и некоторые в Европе, примутся за свои исследования. Хотел бы я, чтобы мои друзья и братья маги, Гудини и Терстон,[69] дожили до этого дня, чтобы помочь им.
Должен сразу же извиниться за то, что в моем рассказе будет много личного. Кому-то это может показаться погрешностью против хорошего вкуса. Мое скромное оправдание заключается в том, что я был не только наблюдателем, но и участником во всей этой драме, пусть и неискушенным.
Если же мне скажут, что я повествую о том, чего, но мнению многих, быть не может, то позвольте мне заранее улыбнуться. И сейчас, и раньше происходили вещи, которые не подчиняются законам пробирки и формулы. Могу лишь еще раз сказать, что я пишу правду и мой рассказ подтверждают мои товарищи по приключению.
I
"Почему бремя доказательства должно ложиться на спиритов?"
— Вы не верите в психические явления, — повторил доктор Отто Зоберг, — просто потому, что вы в них не верите.
Он произнес это с деланой любезностью, сидя в самом удобном кресле моего гостиничного номера. Хотел бы я, в свои тридцать четыре года, обладать его здоровьем и шармом — он, будучи на двадцать лет меня старше, при своей поджарой худобе казался таким крепким, таким ухоженным, включая твидовый костюм, бороду, сходящиеся брови, так четко произносил слова, несмотря на акцент, что невольно вызывал восхищение. Доктор Зоберг — и это совершенно очевидно — в свою очередь испытывал симпатию по отношению ко мне и даже восхищался мною, и я еще раз пожалел, что не ответил ему комплиментом на комплимент.
— Я знаю, что вы выступаете на сцене как маг… — начал он снова.
— Выступал когда-то, — поправил я его несколько мрачно.
В начале карьеры я заработал немало денег и обратил на себя внимание публики, но, после того как миновало ощущение новизны, мое отношение к шоу-бизнесу изменилось. Мистик Талбото — впечатляющее сценическое имя, но безвкусное. Лучше быть Тэлботом Уиллсом, лектором и специалистом в области выявления медиумов-мошенников.
В течение шести лет доктор Отто Зоберг, мастер спиритизма и лучший специалист-медиум, был моим соперником и товарищем. Впервые мы встретились во время дискуссии, проводившейся под покровительством Общества физических исследований в Лондоне. Я тогда был молод, полон энтузиазма, но легкомыслен, и мне почти не давали сказать слово и поделиться своими мыслями. Но доктор Зоберг одобрил мои аргументы, а также мое краткое выступление и милостиво пригласил меня на поздний ужин. На следующий день от него пришел подарок — редкие книги и журналы по интересующим нас обоих вопросам. Во время нашей следующей словесной дуэли я смог немного наверстать упущенное в прошлый раз, и он, смеясь, поздравил меня с тем, что я эффективно использовал материалы, которые он мне прислал. После этого мы стали официальными противниками в мире оккультной науки и неразлучными товарищами в жизни. И сейчас мы ездим по Соединенным Штатам, дискутируем, устраиваем выставки, посещаем медиумов. Вечерняя программа, прежде чем среди вашингтонской публики не стали появляться высокие чиновники, завершалась по взаимной договоренности ничьей, а после этого мы вступали в миролюбивую перебранку.
— Доктор, прошу вас, — умоляюще проговорил я, предлагая ему сигарету, — оставьте свои обвинения в упрямстве, когда мы будем выступать на сцене.
Он отстранил мою руку с пачкой сигарет и взял в рот жуткого вида черную сигару с обрезанными концами.
— Я бы этого не сказал здесь или на публике, не будь это правдой, Тэлбот. А вот вы насмехаетесь даже над телепатией и, пожалуй, не верите во внушение. Э, да вы хуже Гудини.
— Гудини был совершенно искренен! — едва не вскипел я, ибо знал этого блестящего и доброжелательного принца чародеев, великого мастера по изобличению мошенников и восхищался им.
— Э, ну конечно-конечно, — кивнул Зоберг, склонившись над горящей спичкой. — Я и не говорил, что это не так. И тем не менее он отрицал доказательство — доказательство, каким был сам. Гудини был великий мистик, медиум. Он и сам не ведал, какие чудеса способен творить.
Я уже слышал это и от Конан Дойля, и от Зоберга, но промолчал. Зоберг продолжал:
— Быть может, Гудини боялся — если что-то и могло испугать такого смелого и мудрого человека, то это исходило изнутри. И поэтому он даже не прислушивался к доводам. — Неожиданно он стал серьезным. — Но ему-то было лучше знать, да-да. Однако он оказался таким же упрямцем, как и вы.
— Не думаю, что обо мне можно такое сказать, — снова возразил я.
Сигара дымилась, и я закурил сигарету, чтобы внести и свою лепту в пороховые облака.
В холеной бороде сверкнули белоснежные зубы, Зоберг дружелюбно улыбнулся и снова кивнул, на этот раз с откровенным восторгом:
— О, да на вас можно надеяться, Уиллс, если не приходится рассчитывать на Гудини.
Так он раньше не говорил, во всяком случае так откровенно. Я улыбнулся ему в ответ:
— Я давно хотел, чтобы мне показали, как это происходит. Познакомьте меня с настоящим, неподдельным, выходящим за рамки нормального явлением, доктор. Дайте мне возможность самому во всем разобраться, и я с радостью пополню ряды поклонников спиритизма.
— Э, да вы всегда так говорите! — взорвался он, ничуть, впрочем, не гневаясь. — Почему бремя доказательств должно ложиться на спиритов? Как вы можете доказать, что духи не живут, не двигаются, не действуют? Посмотрите, что говорит об этом Эддингтон.[70]
Поделиться книгой: