Люди полной луны

— Знаю, — усмехнулся Иван Селиверстович, — что ты все сделаешь.

Лифт запахнулся и, мягко вздрогнув, ушел вглубь.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Солнечные убийцы, как и всякое талантливое произведение, были штучным товаром, авторской работой гения Алексея Васильевича Чебрака. Используя непредсказуемые всполохи шизофрении, постоянно освещающие лабиринты алогичного подсознания шизофреника, и свои разработки в области расшифровки генетического кода, он смог как бы разбудить в солнечных то, что изначально заложено в человеке природой, и то, о чем он напрочь забыл. Алексей Васильевич «убедил» каждую мышцу солнечных в совершенстве. Он не погнушался вживить в их тело более семи десятков нервных окончаний обезьяны. Получая самую сокровенную информацию со всего мира, используя свои знакомства (с подачи МОАГУ) с черными колдунами Габона и оккультистами ассоциативно-рефлексивного направления, он находил в телах солнечных такие места, за которые современная медицина многое бы дала. Так, Алексей Васильевич в последних моделях солнечных сумел заменить несколько хрящевидных дисков позвоночника на слегка «отредактированные» им диски леопарда, а в затылочной части черепа, рядом с биочипом, удалил участок мозга и на его место вживил участки донорского мозга, взятого с лобной части мозга двух других, нечаянно умерщвленных во время лоботомии шизофреников с диагнозом «ядерный психоз» — мужчины и женщины. Малышке был вживлен мужской участок, Улыбчивому — женский. Биочипы, вживленные в последние модели солнечных, отличались более сложными функциями по сравнению с типовыми «Верность», они всю запредельную энергию двойного безумия, вспыхивающего в психике Малышки и Улыбчивого, аккумулировали в двусмысленный позитив, настраивающий их тело на суперсовершенство действия. Именно такими были Улыбчивый и Малышка.

— Ты любишь драгоценности? — спросил похожий на Пьера Ришара мужчина у хрупкой красивой девушки.

— Иногда, — смутилась девушка, глядя на мужчину так, как смотрит мусульманская женщина на своего мужа, которого она не только уважает, но и безумно любит вдобавок. Это было так отчетливо, что почти весь обслуживающий персонал ювелирного магазина-салона «Злата Прага», расположившегося по соседству с рестораном «Прага» на Старом Арбате, обратил на них внимание.

Мужчина и девушка подошли к витрине.

— Вот это колечко мне нравится, — ткнула девушка пальцем в золотое кольцо, усыпанное мелкими бриллиантами. Таким колечком можно со ста метров пробить через глаз череп. Неплохое, во всяком случае, красивое оружие.

— О женщины, — нежно улыбнулся ей «Пьер Ришар». — Все бы вам милыми забавами тешиться. — Он кивнул продавцу: — Дайте даме колечко, она желает быть вооруженной, хотя в этом и нет никакого смысла.

— Пожалуйста, — отодвинул продавца в сторону неожиданно появившийся управляющий магазином, который в отличие от смотрителя зала сразу угадал в этих посетителях небрежность и благодушие, свойственные очень богатым людям, в грош не ставящим человеческую жизнь. Управляющий произнес «пожалуйста» именно тем тоном, каким нужно говорить с такими людьми. — Не желаете ли посмотреть другие модели?

— Не надо, — даже не взглянула на него девушка, надевая кольцо на палец.

— Возьми, — бросил перед управляющим пачку долларов мужчина, даже не подумавший подходить к обменному пункту в самом салоне.

— Приходите еще, — расшаркался в ответ управляющий.

Если выбирать между рестораном «Прага», стоящим перед входом на Новый и Старый Арбат, и рестораном «Японская кухня» на Старом Арбате, лучше всего выбрать ресторан «Царский двор», который отделен от этих двух труднопереходимой чертой субординационной респектабельности.

— Все рестораны дерьмо, — сказала Малышка Улыбчивому, — хотя бы уже по той причине, что у них есть нечто общее с туалетами общего пользования. В дешевых ресторанах все сидят в ряд без перегородок, а в дорогих это отдельные кабинки, но тоже плотно прижатые друг к другу.

— Это естественно, любимая, — сказал ей Улыбчивый. Они стояли и рассуждали о ресторанах не возле ресторана, а возле здания Московского института вирусологии имени Ивановского, которое внимательно рассматривали.

— Что у нас здесь? — Малышка погладила Улыбчивого по щеке. — Еще один сюрприз для большого города?

— Да, в этом институте есть музей, в котором собрана Государственная коллекция вирусов. В ней прописаны знаменитые «убийцы», они могут за несколько недель уничтожить половину человечества.

— Как интересно! — восхитилась Малышка и внимательно посмотрела на проходящего мимо них к входу в институт солидного мужчину, только что покинувшего салон дорогого «лендкруизера». — Мы их выпустим на свободу?

Мужчина после ее взгляда растерял всю свою солидность и через каждые два шага стал оглядываться на Малышку. В конце концов, споткнувшись на середине лестницы при входе, упал и скатился, не успев вскочить, в лужу у ее основания.

— Не отвлекайся, любимая, — хмыкнул Улыбчивый, наблюдая эту сцену. — Отпусти его, пусть идет. Да, мы их выпустим через некоторое время, но вирусы первой, самой опасной группы патагонности хранятся в Сергиевом Посаде, хотя это и не имеет значения.

Мужчина вскочил и с досадой стал рассматривать свое дорогое пальто светлых тонов, ставшее грязным. Он вернулся к «лендкруизеру», снял пальто, забросил его в салон, предварительно вытерев им свои туфли, и вновь направился к лестнице в одном костюме сногсшибательно дорогого покроя. Малышка, глядя ему в затылок, усмехнулась, и мужчина, не выдержав, вновь оглянулся перед самой дверью, которую в этот момент открыл кто-то из сотрудников, желая пропустить его. Мужчина стал нашаривать вслепую, не отрывая взгляда от девушки, ручку двери и, не удержав равновесия, упал в проем, половиной туловища войдя все-таки в институт, а половиной оставшись на улице, показывая Малышке и Улыбчивому подошвы дорогих туфель.

— Но всем этим, — потеряла Малышка интерес к мужчине, — мы займемся позже, после медового месяца.

— Да, тебе нужно срочно забеременеть.

Иван Селиверстович Марущак шел на глубине восемьсот метров по тайной лаборатории УЖАСа, плотно заполненной совершеннейшей техникой. Он подошел к медицинскому отсеку. Боксы были пусты, но он почувствовал взгляд сзади и медленно повернулся лицом к вольеру с полуфабрикатными клонами. Те выстроились в ряд, прижимаясь лицами к неразбиваемому стеклу вольера, и пустыми, с исходящим из бездны идиотизма блеском, глазами смотрели на него. Иван Селиверстович внимательно рассмотрел свой клон. «Какая мерзость, — встретился он взглядом со своей молодой копией, — какая мерзость эта наука».

Вольер представлял собой стеклянный квадрат с подведенной к нему системой жизнеобеспечения. Пищу клоны получали в виде витаминизированно-сбалансированной смеси. Этим занимались ассистенты, но сейчас лаборатория была пуста, и клоны, несмотря на младенческие улыбки, выглядели обеспокоенными. «Проголодались черти», — добродушно подумал Иван Селиверстович и, сначала нажав на кнопку, зашторивающую стекла вольера, отключил систему жизнеобеспечения, перекрыл доступ воздуха и запустил в ставший могилой стеклянный квадрат мгновенно убивающий газ, по прихоти создателей названный «Приятель».

Покончив с этим, он стал обходить всю лабораторию. Смерть полуфабрикатов не беспокоила его совесть, а лишь расстроила, как расстраивают повара на кухне испорченные продукты, которые приходится выбрасывать. Иван Селиверстович подошел к пульту блокирующей системы и соединился с охранным пунктом на глубине триста метров. Ему никто не ответил. «Искра на высоте, — улыбнулся Иван Селиверстович, — уже распорядился покинуть пост». Он нажал на пульте под надписью «Вход. Консервация» кнопку… И тотчас же по всей длине входа в лабораторию в стенах раскрылись небольшие отверстия и оттуда густо посыпались маленькие, напоминающие гомеопатические, белые шарики. Выпадая из отверстий, они постепенно увеличивались, набухали, и через несколько минут вход перестал существовать, его словно бы залили крепчайшим бетоном.

— «И в терем тот глубокий, — напевал Иван Селиверстович, нажимая кнопку «Выход. Консервация», — шахтеры не пройдут».

Не стало и выхода. Белые шарики, замуровавшие вход и выход, ничего не испортили, все технические средства были мягко окутаны и как бы дремали в смазке воздушной прослойки, за которой шла монолитная непробиваемая стена из вещества «Лизонька», изобретенного одним аргентинским, контролируемым МОАГУ, малоизвестным ученым. Существовали на пульте и кнопки с надписью «Вход. Расконсервация» и «Выход. Расконсервация», но они не интересовали Ивана Селиверстовича. Он направился к своему кабинету, самому основному из девяти, самому потаенному.

На стене висела знаменитая картина Ван Гога «Ирисы», и, подойдя к ней, Иван Селиверстович усмехнулся. Ван Гог был подлинным, копией любовались в Лувре. Иван Селиверстович повернул картину влево и вправо, покачал ее, словно маятник, и остановил. Изображение дрогнуло, как бы заволоклось туманом, и перед глазами Ивана Селиверстовича забликовало зеркало, в котором отразилось его настоящее лицо, лицо элохима, имеющего статус контролера, владеющего прямым контактом с лазурными ламами.

— Тебе придется прийти к нам. — Иван Селиверстович молчал, говорило его изображение. — Но прежде выпусти захваченную этим бракованным айрини энергию души.

— А куда я после этой смерти попаду? — спросил Иван Селиверстович, выслушав свое изобретение.

— Вот видишь, зараза поверхности действует даже на контролера. Ты стал любопытным, то есть заразился незнанием. Любопытство — удел примитивных, познающих мир методом тыка. Впрочем, что это я, прости меня, воин. После смерти ты будешь некоторое время в хорузлито-луните лечиться.

— Я рад, — спокойно проговорил Иван Селиверстович. — До встречи. — Он провел перед зеркалом рукой и вместо своего изображения увидел огненно-змееносную красоту вангоговских «Ирисов».

Выйдя из кабинета, Иван Селиверстович направился к кабинету Алексея Васильевича Чебрака. Легко открыв дверь, он знал код сейфовой двери, сразу подошел к вакуумной камере и пульту возле нее. Адаптированное к окружающей среде антивещество сатурнита вокруг вакуумной камеры пульсировало от противоестественного для него адаптирования. Иван Селиверстович открутил металлический колпачок над кнопкой снятия адаптации и нажал кнопку.

— ОоооийййОоооо!!!

Раздался визг, вспышка, молниеносная улыбка смерти, рождение клубящегося огня на всем пространстве лаборатории и серебристо-расплавляющийся контур невозмутимо стоящего в огне Ивана Селиверстовича Марущака…

В этот день немногочисленные гуляющие по Красной площади гости столицы и совсем уже редкие москвичи, в основном фотографы, а также крепкие ребята из ФСО наблюдали необъяснимый феномен. Под нудным, холодным дождем с мокрым снегом влажные булыжники Красной площади мгновенно высохли и в течение нескольких минут оставались сухими, пока изумившийся зимний дождь не намочил их вновь. В здании ГУМа неожиданно стало жарко и душно.

«То они топливо экономят, — проворчал главный менеджер ГУМа в адрес коммунальных служб, — а то разом все дрова в топку побросали». Но больше всего суматохи было в кремлевском подразделении мастеров по уходу за главными часами страны на Спасской башне. Впервые за всю историю в неурочный час пробили куранты. Лишь один человек, помощник коменданта Кремля, услышав парадоксальный вскрик курантов, поднял к небу лицо и загадочно усмехнулся.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Город Таганрог состоит из маленьких, но навечно сплавленных в одно монолитное целое кусочков разных, порой взаимно исключающих друг друга, мировоззрений, и этим он ничем не отличается от Москвы, Ростова-на-Дону, Тамбова, итальянского Рима, украинского Северодонецка, английского Лондона и израильского Тель-Авива, но тем не менее небольшое отличие от всех этих городов у Таганрога есть. Это город непрозвучавших пророчеств, неприснившихся снов и тайных, еще не обретших контуров откровений.

— Степан. — Саша Стариков с тоской рассматривал город сквозь стекло оперативного «жигуленка» и видел морось нудного промозглого дождя и наглое проявление южной осени. — Тебе не надоело жить в этой дыре, существование которой оправдывает лишь лето и море?

— Понятно, — хмыкнул Степа Басенок, — в Москву парня потянуло, ностальгическая ломка началась.

— А я бы, — неожиданно бросил руль и повернулся к ним Слава Савоев, — если бы где и жил, так только в Голливуде, там женщины красивые, или на Чукотке, там людей мало, и они нормальные.

— Эй! — отреагировал Саша Стариков.

— Э-э-э! — поддержал его Степа Басенок.

— Автопилот, — успокоил их Слава Савоев, вновь схватившись за баранку, и, резко выворачивая ее влево, избежал столкновения с асфальтным катком. — Мог бы еще и в Москве жить, но ну ее, там экология плохая, дышать нечем.

Они ехали домой к Геннадию Кнышу. Сам Италия лежал в реанимации в тяжелом и, как объяснил врач, почти безнадежном состоянии. Оперативники чувствовали себя виноватыми в случившемся, но старались не обращать на это внимания. Цинизм — основное анестезирующее средство для профессиональных борцов с цинизмом общества. Если бы не было цинизма, то в мире остались бы одни высокодуховные, совестливые люди, разбивающие друг другу лица и головы в борьбе за еще более качественную высокодуховность и правильно ориентированную совесть.

— И что мы будем делать в доме Италии? — неизвестно у кого поинтересовался Степа Басенок. — Опять обыскивать?

— Поговорим с его женой, — неуверенно высказался Саша Стариков. — Может, она что-нибудь новенькое вспомнила.

— Или, например, в Италии, — продолжал гнуть свою линию Слава Савоев. — Идешь себе в белом костюме, в должности окружного комиссара по Сан-Ремо, а тебе навстречу Виолетта Блум в купальнике.

— Кто это такая? — Равнодушно поинтересовался Саша Стариков, продолжая смотреть на город через стекло.

— А черт его знает, — столь же равнодушно пожал плечами Слава Савоев, сворачивая в переулок, где находился дом Италии. — Но звучит потрясающе. Виолетта Блум в купальнике — сплошная эротика.

Он остановился возле особняка Италии, с кованой оградой вокруг палисадника, единственного проявления художественного вкуса, приткнувшегося к бездарно построенному, большому и демонстративно богатому дому…

Сатанисты, сектанты и ученые по танатологии многое бы отдали за свитки, заполненные магическими, напоминающими вычерченные жесты, буквами «Некрономника» — книги мертвых. Леонид Кузьмич Клунс, повешенный в таганрогской роще Дубки, по странному стечению обстоятельств этими свитками обладал и еще при жизни отчетливо понимал, что это обладание выйдет ему боком. Вышло, как оказалось, не боком а шеей, петлей и дубовой веткой…

Леонид Кузьмич Клунс был сатанистом, главой московской секты «Воины Антихриста», члены которой в основном состояли из молодежи мажорного происхождения, отвергнутых рыночной экономикой ученых предпенсионного возраста и свихнувшихся на почве сексуальной неудовлетворенности девиц, склонных к истерическому проявлению интеллекта-поэзии. Леонид Кузьмич делал со своей паствой все, что ему хотелось, они почитали Клунса за тень Дьявола и совершали при этом обычную для всех сатанистов ошибку, считая Дьявола самостоятельной фигурой, хотя на самом деле он и есть самая главная тень Земли — тень Бога. Леониду Кузьмичу несли дары, совершали ради него жертвоприношения, не менее трех юных прихожанок каждую ночь согревали его постель.

Секта «Воины Антихриста» возникла двести лет назад, и возникла почему-то не в христианской стране, а в джунглях Вьетнама, среди мыонгов. Во Вьетнаме и находятся в нынешнее время верховные жрецы секты, носящие на шее отличительный знак — золотую черепаху. Именно такой черепахи был удостоен на пике своей славы Леонид Кузьмич Клунс. Ему вручил ее Чоши Ли, бывший капитан освободительной армии, во время вьетнамо-американской войны приехавший по делам в Москву и забывший уехать из нее. Это его вместе с Тассовым убили автоматной очередью неподалеку от ВВЦ, и, как оказалось, Тассов в этом жестоком шоу был случайным пассажиром…

Хонда в те далекие годы был еще не Хондой, а Шон Тинем, а членом секты стал со дня своего рождения. Его вера в людей, носящих на шее золотую черепаху, была безоговорочной, поэтому, ограбив и убив московского коллекционера корейского происхождения, он отдал Чоши Ли самые ценные вещи: свиток «Некрономника», кривой крест, символизирующий неизбежность и круговоротность проклятия, сделанный из прожилочного золота, и ритуальную чашу Бафомета из голубой глины, покрытой литурийской сверхпрочной эмалью. Собственно говоря, Шон Тинь и приехал в Россию для того, чтобы забрать эти предметы у коллекционера-корейца любым способом. Он выбрал убийство и ограбление.

«Некрономник» и предметы сатанинского культа попали в руки москвича неисповедимыми путями Неудачи, принявшей в самом начале образ Везения. В семидесятые годы он был первым и, по всей видимости, единственным диггером. В те годы за спуск в подземные тайны Москвы можно было утратить свободу лет на пятнадцать с последующим поражением в правах. Канализационными, природными и чуть ли не археологическими путями, где передвигаясь во весь рост, где согнувшись, где ползком, а где и прорывая новые, то есть хорошо-засыпанные землей старые ходы, он умудрился добраться до Кремля и ходить под ним беспрепятственно. Однажды коллекционер наткнулся на скрученные и толстые корни дерева над головой. Став под ними, он почувствовал приятное головокружение и непонятную, парадоксально-угрожающую радость, он стал хихикать и приплясывать, чувствуя, что магическая корневая аура всячески поощряет его на впадение в экстаз шаманизма, и неожиданно провалился еще глубже под землю. Над его головой был центр территории Кремля, а точнее, Грановитая палата, а вокруг подвальные и белые стены какого-то ушедшего в небытие здания. Кореец московской национальности мало того что был фанатичным коллекционером «предметов старины былинной», но еще и кандидатом археологических наук, поэтому сразу понял, куда провалился: это была пропавшая библиотека Ивана Грозного. В нишах-сотах лежали многочисленные свитки, береста, папирусы, деревянные дощечки с ведическими письменами, книги, написанные на выделанной шкуре теленка и уложенные в массивные шкатулки, и более привычные для глаза, на бумаге и под тяжелой с золотыми обручами обложкой. А еще в нишах лежали золотые и серебряные чаши, подносы, ларцы, предметы всевозможных культов. Коллекционер выбрал себе странной конфигурации крест, красивую ценную чашу работы литургийских мастеров и неброский цилиндр из желтоватого металла. Уложив выбранные предметы в рюкзак, он с помощью спелеологических приспособлений сумел через шесть часов выбраться на поверхность, оказавшись в районе заброшенного пустыря…

Несколько дней после подземного путешествия коллекционер отдыхал у себя на даче в Мамонтовке, а когда вернулся и зашел на пустырь, оказалось, что он зачищен бульдозерами, засыпан щебенкой, закатан асфальтом и окружен забором с железными воротами посередине, над которыми можно было прочесть надпись «Автобаза № 4. Филиал». На площадке стояли четыре грузовика, одна начальственная «Волга» и автобус для мазохистов «Кубань»…

Прошли годы. Коллекционер уже был членом Академии наук, когда к нему пришел Шон Тинь и убил во время ограбления, передав крест, чашу и металлический цилиндр на временное хранение Чоши Ли. Но временность затянулась на много лет благодаря вышедшему на его след Хромову. Шон Тинь отправился по этапу в Мордовию. В лагере у него напрочь исчезла вера в людей и какая-либо привязанность к Вьетнаму, что и неудивительно: в России обрусевают все кому не лень. В конце концов Шон Тиню удалось заинтересовать собой ФСБ, и те, немного подумав, выпустили его, строго наказав: «Следи за Черкизовским рынком, там полно твоих земляков, и самое главное, не забывай об информации, добывай ее в поте лица». Мелочь, конечно, для масштабов ФСБ, но что поделаешь, там работают люди, склонные к любознательности, надо заметить, весьма изощренной.

После тюрьмы Шон Тинь начал поиски Чоши Ли, но тот уже был мертв — не нашел в себе достаточных сил устоять перед хлестким обаянием автоматной очереди. Тассов Ананий погиб с ним не потому, что был ученым, работающим на ГРУ, а потому, что оказался соседом по лестничной площадке. Чоши Ли пригласил его «попробовать настоящей вьетнамской кузни», но по пути они встретились с «товарищем» «АКМ», который, приветствуя вьетнамского друга, не захотел обойти вниманием и Тассова, промежду прочим мазнув приветом и его…

Чоши Ли, контролировавший до Шон Тиня вьетнамскую диаспору Черкизовского рынка, тоже доверял людям золотой черепахи и поэтому хранил кривой крест, чашу Бафомета и «Некрономник» у своего единоверца, Клунса Леонида Кузьмича. Леонид Кузьмич так хорошо осознал долларовую стоимость раритета, что не пожалел пообещать тридцать тысяч долларов киллеру, которым оказался примкнувший к секте «Воины Антихриста» контуженый спецназовец, если тот устранит Чоши Ли. После выполнения заказа спецназовец пришел к Леониду Кузьмичу за расчетом, и тот, протянув ему чашу Бафомета с вином, произнес:

— Святое черное причастие, выпей.

Спецназовец был не просто контуженым, а сильно контуженным, он выпил и сразу умер. Леониду Кузьмичу ничего не стоило объяснить двум крепким прихожанам, что солдат умер от счастья и его следует так закопать, чтобы никто и не нашел. Через некоторое время Клунс вспомнил о малой родине и стал тяготиться жизнью в Москве, чувствуя себя дискомфортно: слишком, на его взгляд, в ней было много азиатов, и все чаще они попадались ему на глаза. Немного поразмышляв, Леонид Кузьмич свернул дела и, велев своей пастве ждать его возвращения, уехал в Таганрог. К этому времени ФСБ уже вовсю интересовалась сектой и Клунсом. Дав ему уехать, ФСБ накрыла прихожан, выяснила судьбу убитого спецназовца, привязала его отпечатки к отпечаткам, обнаруженным на прикладе грубияна и хама «АКМ», убившего Тассова и

Чоши Ли, и, немного подумав, отправила Шон Тиня, теперь уже Хонду, в Таганрог, покупать Клунса на предмет «раритетного антиквариата, принадлежащего государству»… Вся беда Хонды была в том, что во время ограбления квартиры Клунса он, уже захватив нужное и даже положив цилиндр с «Некрономником» в карман, посмотрел в зеркало, висящее в углу комнаты, тусклое, старинное, в позеленевше-бронзовой оправе. С этого момента он уже не контролировал себя, а ФСБ контролировала его. Хонда, влекомый каким-то странным и сладким зовом, оказался на пустынном берегу Азовского моря и бросил цилиндр в круг света, родившийся где-то в глубине. В то время Улыбчивый и получил задание найти убийцу Тассова и всех, кто имел к этому отношение, но он уже вышел из-под контроля УЖАСа. Далее все можно связать воедино: смерть коллекционера-корейца, смерть Чоши Ли, смерть Клунса, смерть Шон Тиня, смерть державшего в руках цилиндр — он умер в реанимации — Италии.

Нельзя живым держать в руках «Некрономник»!!!

…Супруга Геннадия Кныша все-таки кое-что вспомнила. Она заинтересовала Сашу тем, что поведала о неких древних свитках, хранящихся у Италии. Саша Стариков заинтересовался этими свитками как-то очень уж сильно и безбоязненно. Степа Басенок после беседы со свидетелем Светланой Анатольевной Кныш скептически пожал плечами:

— Прямо не знаю, что и сказать. Тайник у Италии, исходя из показаний его супруги, где-то на металлургическом заводе, ориентировочно — в мартеновском цехе. — Он посмотрел на своего столичного друга и задал ему конкретный вопрос: — Ты веришь в эту лабуду? Мартеновский цех, полно народу, и тайник вора в законе… Это же не фильм Хичкока.

— Я не верю, — ответил Саша Стариков, — но проверить надо,

«Рыыии!» — неожиданно вскинулся спавший у его ног Пуаро и с тревогой посмотрел на хозяина.

— Вот, — Саша погладил пса, — устами младенца глаголет истина.

«Рыи-ий!» — отмахнулся от этого утверждения сенбернар, но его, как и всех в мире собак, никто из людей не понял…

Мартеновский цех металлургического завода — теплое, в смысле горячее, место.

— Ну-у, — протянул Саша Стариков, — вряд ли мы здесь что-нибудь найдем.

Но они нашли. В раздевалке цеха, в шкафчике под номером шестнадцать рабочего Григорьева, вот уже больше месяца не выходившего на работу из-за полученной производственной травмы. Свитки лежали, как бы в подтверждение истины «самое заметное место — это самое незаметное», в кармане его рабочего костюма. Григорьев был двоюродным братом Италии и спрятал свитки по его просьбе, абсолютно не ведая об их ценности, но чувствуя в них криминальность. Светлана Кныш слышала обрывки разговора Италии с Григорьевым и сообщила об этом оперативникам, то есть Степе Басенку. Он ей нравился.

Саша с непонятным для самого себя волнением стал доставать из цилиндра рукопись… Но в это время сующий всюду свой любопытный нос Пуаро выхватил ее из рук Саши и, зажав в зубах, бросился из раздевалки.

— Стой! — закричал Саша. — Отдай обратно!

Но Пуаро уже мчался к распахнутому зеву мартеновской печи.

— Стой! — Саша почти догнал пса. — Пуаро, не будь собакой! — кричал он.

Но Пуаро ею остался. Он прыгнул вместе с рукописью прямо в раскрывшиеся створки мартеновской печи и мгновенно — никто и не понял как — растворился в огне… «НЕЛЬЗЯ, — гласит древняя мудрость, — ЖИВЫМ ЗНАТЬ ТАЙНУ МЕРТВЫХ…» Как жаль, что люди не собаки.

— Что хоть было там, в этой рукописи? — огорченно спросил подоспевший Степа Басенок у потрясенного смертью Пуаро Саши Старикова.

— Книга мертвых, — ответил Саша, — но она не стоит даже когтя Пуаро.

— Не расстраивайся так сильно, — растерянно проговорил Степан и, пытаясь сгладить свою бестактность, добавил: — Вот помрем и выясним, что это там за писатели, из-за которых гениальные собаки в огонь прыгают.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Стефан Искра облегченно вздохнул и стал уничтожать бухгалтерские файлы УЖАСа. Миллиард долларов жизнеутверждающими ручейками гарантированно растекся по

счетам сотрудников некогда могучего управления. Теперь оставалось последнее — засветить всех этих сотрудников перед спецслужбами России…

Профессор права и юридической независимости МГУ Суланов Лотар Гаврилович оборвал на полуслове ректора университета потрясающей фразой:

— Все, — для убедительности взглянул на часы, — ваше время истекло, я должен срочно идти в ресторан.