Люди полной луны

— Что? — неожиданно проснулся Бортников и ясными глазами посмотрел на Бориса Власенко.

— Да тут Тарас внешней разведке пытается объяснить, что фаршированный гусь — это всего лишь слегка модифицированная фаршированная утка.

— А, — успокоенно покивал головой Бортников, готовясь снова заснуть. — Тарас это умеет, он им сейчас все по полочкам разложит.

— На дне океана есть все, что есть на суше: горы, равнины, леса, пустыни, болота, дикие звери и тщательно замаскированная от любопытства человека первозданность. Океана много, его в два раза больше суши. Даже на обжитых людьми пространствах он всегда может преподнести человеку сюрприз такого качества, что как-то скептически начинаешь смотреть на всякие батискафы, батисферы, подводные лодки и прочие суперкрейсера. Океан принимает от человека лишь дерево, весло и парус. Разучившись видеть, опираясь на костыли сложнейших приборов и бороздя просторы насмешливого монстра в ортопедической обуви круизных теплоходов, мы как бы уже и пошли по водам аки посуху…

— Стойте, Стронгин, — остановил академика РАН глава МВД. — Я не академик, но и вы совесть имейте, не считайте меня глупым, с утра до вечера стреляющим по преступникам ментом. Мне нужно то, что можно пощупать руками, войти, поговорить, увидеть. А вы мне вот уже два часа рассказываете, как на дне Марианской впадины в лепешку раздавливает атомную подлодку и все подряд, сделанное руками человека, и что там же живут всевозможные рыбы, вплоть до драконообразных, и что на дне Мирового океана существует цивилизация, превосходящая цивилизацию суши.

— Да, — кивнул академик, — мы тут все второсортные, а они хозяева, они спасли свою ведическую суть, уйдя на дно океана. Они же понимали, что мы будем рваться лишь в небо, а на океаны будем обращать внимание лишь постольку поскольку, поплавать там, рыбки наловить, искусство подпитать и…

— Интересно. — Министр потерял терпение и нажал на кнопку вызова адъютанта: — Хромова ко мне.

Хромов, ожидавший в приемной, тут же появился на пороге кабинета.

— Это академик Стронгин, а это полковник Хромов, знаменитый сыщик. Будете работать вместе по УЖАСу, там много чего интересного можно узнать для океанологии, — представил их друг другу министр.

— Так точно, господин генерал! — Хромов решил не отступать от установок субординации.

— Не ори, — поморщился министр, — ты с господином академиком хотя бы раз разговаривал?

— Да, с виднейшим океанографом, ведущим ученым и руководителем нашего исследовательского судна «Академик Келдыш», членом всех океанографических обществ Земли, замгендирсктора ЮНЕСКО и руководителем комитета по экологии океана в ООН Львом Аксеновичем Стронгиным я долго, часто и плодотворно разговаривал.

Министр молча встал, обошел стол, подошел к Хромову, пожал ему руку, затем взглянул на Стронгина и серьезно произнес:

— Будете, Лев Аксенович, в группе Хромова работать. Он у нас не только с океаном на ты, но уже и до Сатаны добирается.

— Кстати, Сатана как явление, — начал Стронгин, — не является вымыслом.

— Все, — положил ему на плечо руку министр, — в коридор, там все и объясните полковнику.

После того как делегации ФСБ и СВР вернулись с провалившейся с треском конференции в штате Техас, в среде силовиков началась повальная мода на представителей научного мира. Ученые в принципе всегда были под крылышком у спецслужб, потому что наука, разведка и армия не мыслят себя друг без друга. Но это отвлечение от темы…

— Значит, так, Бортников, — директор ФСБ строго посмотрел на громадного уфолога, — прикрепляю тебя к Веточкину, и вы хоть об землю расшибитесь, но должны создать, наш, ведомственный, филиал РАН. Семь академиков… — Он почесал висок и решительно продолжил: -…как минимум должны служить нам верой и правдой, днем и ночью.

— А деньги? — осторожно напомнил Веточкин.

— Дадим задание нашим ребятам, — отмахнулся директор ФСБ, — по всему миру насобирают. Смотри, какую интересную штуковину прислал наш агент из Китая. — Он достал из ящика стола фигурку Будды, целиком выточенную из большого сапфира со странным и завораживающе прекрасным черным отсветом внутри. — Самый редкий и дорогой самородок мира. Сначала нашли этот кусок в устье Желтой реки, а затем обнаружили, что внутри его небольшая пустота, в которой находится черный алмаз величиной с голубиное яйцо. Китайцы за этого Будду готовы отказаться от коммунизма, пользоваться тройными презервативами и уйти с нашего Дальнего Востока.

— Это Будда-птица, у нас он называется птица сирин, — заявил Бортников. — Об этой статуэтке упоминалось в легендах тувинского народа эгере, ушедшего тысячу лет назад в джунгли Амазонки и затерявшегося в них. С помощью этого сапфира можно расшифровать «Некрономник», книгу мертвых. Он бесценен и страшен, этот Будда.

— Вот и я говорю, — согласно кивнул головой директор ФСБ, заворачивая Будду в газету и засовывая в ящик стола. — Создавайте группу и начинайте брать под контроль весь этот УЖАС на территории России и все непонятные тайны внутри Земли и на поверхности.

— Шеф, — Веточкин слегка смутился, — давай я с Хромовым в контакте буду работать.

— Ничего себе! — возмутился глава ФСБ. — Конечно, работай. Они там какого-то психа-океанолога завели, Стронгина, и ходят вокруг него в приплясе, как дураки с писаной торбой.

— Стронгин крупный специалист, — рассеянно проговорил Бортников, все еще думая о Будде-птице. — Это нам его стоило бы в группу к себе привлечь.

— Ну а я что говорю? — вновь возмутился глава ФСБ. — Я вам только что о чем говорил? Кстати, ты меня слушаешь, Бортников, или мечтаешь о должности главного уфолога в районном управлении ФСБ Ивановской области?

— Шеф, ну вы скажете, — удивился словам начальника Бортников. — У меня этот Будда из головы нейдет. С ним мы многого достигнем или вообще с белого света сгинем. Меня одно лишь удивляет, как такая ценность, хранимая китайцами в сто раз сильнее, чем американцами Форт-Нокс, оказалась у нас?

— Ну и что?. — в свою очередь удивился директор ФСБ. — Я же сказал в начале разговора, что это наш агент из Китая прислал с оказией.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Ты еще долго будешь там прохлаждаться? — удивил вопросом Сашу Старикова Хромов и уточнил: — Ерундой, в смысле, заниматься?

— Да тут дело такое интересное. — Саша смущенно почесал затылок. — Сплошная мистика.

— Да, — Хромов переложил из одной руки в другую трубку телефона, — этого добра и в Москве хватает. Вчера, например, на твоей, кстати сказать, территории бабку пришлось за убийство задерживать.

— Бабку?

— Ага, — Хромов слегка развеселился, — девяносто четыре года, проживает на Мясницкой. Выпрыгнула из окна шестого этажа, жить старушке надоело, и прямо на голову двадцатисемилетнему парню, мастеру спорта по спортивной ходьбе. Парень от перелома шейных позвонков умер сразу, а у старушки даже синяков на теле нет, жива-здорова.

— И впрямь мистика, — поразился Саша и на всякий случай уточнил: — Это не мой, а Лаптева участок.

— Да какая разница, — отмахнулся Хромов. — Но если через неделю тебя не будет в Москве, ты у меня полгода на бумагах просидишь.

— Я, наверное, сегодня и выеду, — деловито сообщил Саша. — Тут и без меня во всем разберутся, ребята грамотные.

— Я же сказал, через неделю, — остудил его пыл Хромов, — значит, через неделю, а то ты до моей пенсии нескорой будешь бумагами заниматься. И вот еще что, постарайся узнать, известно ли кому в Таганроге о ресторане «Первая скрипка». Мы его скоро бомбить начнем, а то они слишком много ценных продуктов питания всяким темным личностям скармливают.

— Понял, — ответил Саша Стариков. — Опять мистика со всех сторон.

Николай Стромов делал вид, что смотрит телевизор, а сам незаметно наблюдал за женой, которая вернулась к нему сразу же после ареста Найденова, дочка по-прежнему жила у ее родителей. Валентину Стромову нельзя назвать красавицей сногсшибательного типа, но ее груди, ягодицы и бедра были такими рельефными, что Николаю постоянно хотелось припасть к этим частям тела щекой и замереть, поглаживая, надолго. Слегка курносый нос, темные и влажные глаза, пухлые губы, красивая шея, а прическу она носила под Лайзу Минелли. Николай Стромов чуть ли не мычал от счастья, когда Валентина входила в комнату. Лишь одно мешало его счастью — недавнее прошлое. От одной только мысли, что совсем недавно ее обнимал, раздевал, целовал Виктор Найденов, Николай приходил в такую ярость, что она его даже пугала. Он готов был встать, взять служебный пистолет, застрелить Валентину и застрелиться сам. А пугало его то, что он получал удовольствие от этих мыслей. «Надо все-таки показаться врачу, — уже не первый раз говорил самому себе Николай, — а то заболею окончательно».

Во всем, что не имело отношения к Валентине, Николай Стромов был волевым и смелым человеком. Он сумел проанализировать свое поведение, странные мысли и странное возбуждение во время полнолуния и пришел к выводу, что его психика требует разговора с врачом.

— Валя! — Николай Стромов зашел к жене на кухню. Валентина, стоя у стола, раскатывала тесто для пирожков. -

Валечка, — он погладил ее по бедру, — Валюшечка, я люблю тебя.

— Дорогой, — выдохнула Валентина, опершись руками о стол, — я тебя тоже люблю.

Она одной рукой поправила на столе кружочек теста, придя к окончательному решению делать пирожки с творогом и повидлом, а не с картошкой, как предполагала до начала сексуального действия на кухне.

Нет, все-таки есть в солнечности юга некая странная одержимость. В полной мере это относится и к югу России. Если миновать Ростовскую область и посетить Краснодарский край, можно найти там станицу Георгиевскую. Когда-то, дабы создать красивое племя русских людей и остепенить казаков, Екатерина Великая, первый и наивный генетик России, отбирала самых красивых стройных девушек и отправляла в качестве невест в граничащие с мятежной Черкесией казацкие поселения. Казаки от таких жен не отказывались, но не избегали и прекрасных горянок, тем самым продолжая и усовершенствуя селекционные начинания императрицы. Постепенно на Кубани появились женщины необычайно броской красоты и с не менее необычайными физическими данными: высокие, сильные и любвеобильные.

В 1974 году в станице Георгиевской родилась Анастасия Гансовна Величковская, которая к пятнадцати годам вызывала странное, слегка настороженное восхищение даже у видавших виды станичников, не говоря уже о приезжавших из Краснодара начальников, те просто теряли голову от восторга.

Настя родилась в семье с довольно-таки сложными родословными корнями. Отец, Ганс Муслимович Величковский, был немцем с примесью польской и азербайджанской крови, а мать, Лидия Петровна Величковская, в девичестве Шатова, — чистокровной казачкой с обычным для Кубани черкесским присутствием в генах. За Настей замечались некоторые странности. Например, помогая по хозяйству матери, она всегда с охотой соглашалась отрубить голову курице, утке или индюшке, но головы не отрубала, а откручивала, с интересом наблюдая, как из них хлещет кровь. Сама она мясо почти не ела, предпочитая довольствоваться фруктами, молоком и орехами, благо этого добра в доме хватало. Ганс Муслимович был председателем райпотребсоюза, и семья Величковских считалась зажиточной. Второй странностью красавицы Насти была необыкновенная для девушки ее лет физическая сила и продуманное хладнокровие. Однажды пылко влюбленный в нее молодой станичник, кумир местной молодежи, силач и весельчак Егор Бороденко, провожая ее к дому после фильма в клубе, не выдержал и страстно, хотя и нежно, обнял Настю. Настя повернулась к нему лицом, поцеловала, отчего у Егора закружилась голова, а затем методично и деловито сломала ему обе руки, сначала одну, а затем другую. Об этом случае по станице сплетничали долго, но дальше сплетен дело не пошло, Егор Бороденко помалкивал, а позже совсем исчез из станицы, уехав в один из вузов Краснодара.

В шестнадцать лет Настя закончила десять классов и поступила благодаря материальным контактам Ганса Муслимовича с приемной комиссией в Ростовский мединститут, где уже в конце первого курса проявила неподдельный интерес к патологоанатомии, чем завоевала сердца и симпатии специалистов этого направления, а известнейший в своих кругах патологоанатом, профессор Торосов Семен Алексеевич, просто-напросто влюбился в, нее. На третьем курсе за Анастасией Величковской числилось столько расчлененных трупов, что ими можно было бы заполнить чуть ли не половину территории средних размеров городского кладбища. Именно в это время Семен Алексеевич и предложил ей руку, сердце и предполагаемое семейное счастье. Настя немного подумала и согласилась, ее родители с радостью одобрили этот брак, а через год счастливого супружества Анастасию Гансовну Торосову выводили в наручниках из устроенного ею в подвале дома морга. Она работала над диссертацией под названием «Особенности строения тела у человека с извращенным понятием об интимной жизни», и бедный профессор пострадал из-за любви к оральному сексу, столкнувшись с неадекватным негодованием своей супруги, сельское мировоззрение которой не было подготовлено к уже явившейся в Россию сексуальной революции. Несчастный патологоанатом был мгновенно задушен и профессионально расчленен руками любящей Анастасии. Следователь пожал в огорчении плечами и немедленно отправил Торосову на психиатрическую экспертизу. «Похоже на шизофрению», — не совсем уверенно высказались психиатры области и передали Анастасию Торосову в Институт судебной психиатрии имени Сербского. «Врожденная шизофрения», — поставили диагноз в Москве. «Великолепно! — обрадовался время от времени навещавший институт Алексей Васильевич Чебрак. — Просто уникальный экземпляр!»

Радость Алексея Васильевича имела последствия. Через некоторое время пациентка Торосова исчезла из спецбольницы, ее родители с облегчением перекрестились и забыли о ней, а через три года в группе солнечных убийц появилась эмансипированная, элегантная Малышка, обученная по системе «Черная вдова». Она стала любимицей всей группы и Ивана Селиверстовича в частности.

«Дейли телеграф» опубликовала статью с кричащим заголовком «Прекрасная амазонка на "феррари"». В ней говорилось: «…Полиция штата Аризона попыталась остановить мчавшийся на недопустимо высокой скорости «феррари» при въезде в столицу штата, за рулем автомобиля находилась красавица, в сравнении с которой Шарон Стоун выглядит как пожилая вдова фермера, не умеющая пользоваться косметикой. Когда сержант полиции Стив Комен подошел к остановившемуся «феррари» и потребовал у красавицы водительское удостоверение, он раз и навсегда понял, что красота страшная сила, но воспользоваться этим пониманием ему уже не суждено. Сексапильный монстр в женском образе схватил его через открытое стекло за горло и сразу же на большой скорости тронулся с места. Напарник сержанта, полицейский Дэвид Лонг, придя в себя от изумления, бросился в погоню за «феррари», в смысле совершил один из тех идиотских поступков, которыми славится наша полиция. Как можно угнаться за «феррари», если нет другого «феррари»? Дэвида Лонга поразило то, что девушка держала сержанта одной рукой на весу, а другой управляла скоростной машиной. Полицейский видел, как через несколько сотен метров тело его напарника было без заметных усилий отброшено к обочине окружного шоссе. Только здесь Дэвид Лонг пришел в себя окончательно и, остановившись, доложил о происшествии всем постам, сообщив, в какую сторону направилась очаровательная убийца. А направилась она в сторону федеральной трассы, ведущей к аэропорту. Вернувшись к незадачливому напарнику, Дэвид обнаружил его мертвым, с вырванным кадыком. Лонг готов присягнуть, что чудовищная обаяшка держала Стива за горло двумя пальцами, большим и указательным. В связи с этим редакция задает вопрос сенату, конгрессу и президенту США: не один ли это из тех синтезированных клонов, которых выращивают в некой секретной лаборатории Окриджа, где базируется неизвестная обществу структура «Оса»? Впрочем, редакция газеты уверена, что если в США происходят гадости такого рода, значит, где-то рядом торчат уши ФБР, ЦРУ и, по видимости, Пентагона…»

Этим же вечером все информационные каналы США передали: «…Захвачен пассажирский авиалайнер компании «Пан-Америкэн», направляющийся в Индию. На борту находятся 120 пассажиров. Поражает то, что лайнер был захвачен на земле, и захватила его в одиночку девушка, подозреваемая в убийстве полицейского и владельца «феррари», известнейшего американского ученого. Девушка необычайно красива и, что потрясает воображение, необычайно профессиональна. Прибывший на место происшествия вместе с антитеррористической группой эксперт ЦРУ Соул Клинг порекомендовал не осуществлять захват и отправить самолет туда, куда требует террористка, — в Россию. И вот только что пришло сообщение нашего корреспондента, что девушка привязала к горлу каждого третьего заложника гранату и соединила эти гранаты суперпрочным конструктивным шнуром «У», применяемым взрывниками спецназа. Шнур пропущен через чеку гранат особым способом, и при малейшей опасности девушка успеет взорвать лайнер с заложниками. Президент США принял решение не препятствовать требованиям террористки. Нам же остается только гадать, рука ли это Москвы или метастазы некой жуткой опухоли под именем «Оса» и ее лаборатории по выращиванию киборгов в Лос-Анджелесе и Окридже? Вопрос остается открытым…»

Она летит ко мне, и я встречу ее с цветами. Мы с ней изменим этот мир. Он слишком уныл, суетлив и многолюден, надо его сделать более пустынным. Массовая смерть народов, вот что нужно человечеству. Только на этом пути можно прийти к настоящему пониманию индивидуальности. Господи, до чего же я умен, Господи, как велико твое вхождение в меня и как сладостно! Фу, какой противный запах! Что за кощунство, рядом с самым роскошным и дорогим салоном Москвы продают яблоки, мерзкий плод. Впрочем, вначале я войду в салон и куплю цветы. Мне вот эти и эти, и еще вот эти, напоминающие приоткрытые для поцелуя губы молоденького и сладострастного азиатского мальчика. Для кого? Для моей невесты, превратившейся в богиню. Почему такие мрачные расцветки? Ты все равно ничего не понимаешь, простушка цветочница. Вот твои тысячи у.е., дурочка. Опять этот гадкий запах и гадкий старикашка с погаными плодами. Ну ладно, поешь свежего, мой малыш в тельняшке. Никто и не обратил внимания, что старик уже мертв и уже счастлив. Чем больше людей вокруг, тем меньше обращают внимания на человека, лежащего на мокром асфальте. Это еще один довод в пользу сокращения человечества. Я иду навстречу любви, мы подарим людям настоящую индивидуальность, взорвем все их атомные станции и ядерные ракеты, выпустим джинна войны, а затем, когда люди в массовом порядке будут встречать свое личное счастье смерти, мы, боги, сольемся в экстазе и создадим наше дитя. Эти идиоты хотят посадить авиалайнер на военном аэродроме в Чкаловске, как будто это им поможет, как будто они смогут нас остановить, как будто могут понять замыслы двух любящих друг друга богов. Ооо! Что за чудный зад у этой дамы, выходящей перед ювелирным магазином из пошлого «кадиллака», зад-шедевр, зад — произведение искусства, таким задом обладают лишь великие оперные певицы и профессиональные поварихи. Я улыбаюсь…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Поль Нгутанба опустил босые ноги на мозаичный пол и сел на краю ложа махараджи под балдахином из голубоватого шелка. Он взглянул на двух смуглых и юных индианок, крепко спавших на необъятных просторах живописно смятого белья из тончайшего батиста. Среди белоснежного батистового хаоса они были похожи на статуэтки из темного радунита, высеченные гениальным, но слегка помешанным на сладострастии мастером. Тринадцатилетняя Вирия лежала поперек ложа, слегка согнув ногу, и ее филигранно выточенные природой ягодицы даже во сне требовали любовного танца. Пятнадцатилетняя Ялика, высший дар жреца розового храма уходящего начала, наполовину затерялась нижней частью тела в покрывалах. Она только что, перед ночью с Полем Нгутанбой, перестала быть образом богини Баст, избираемой из восьмилетних девочек монахами пещерных монастырей древнеегипетского, смешанного с буддийским, культа и прекращающей быть ею после семилетнего поклонения верующих в лореризм индусов. Все семь лет богиню Баст каждую ночь обучали искусству любви самые глубокомудрые и посвященные в тайну чувственности жрицы и жрецы розовой ночи, знавшие все изгибы, завитушки и тончайшие виньетки наслаждения, в котором не присутствует даже намека на разврат: таинственная изощренность — да, европейская извращенность — нет. Ялика поразила всю суть Поля Нгутанбы, примадонной ночи была она, Вирия исполняла лишь роль «подтанцовки», искусно заполняя короткие паузы. Это было восхитительно. Девочку, бывшую образом богини Баст, укладывают лишь в постель элохимов, то есть пришедших с неба… Индуистско-ламаистский и иудаистский миры, в отличие от не знающего ничего остального мира, знали о присутствии нелюдей в мире. Элохимы в отличие от демиургов, пришедших из клио-вселенных, не стали создавать новый порядок, обживать толщу хорузлитно-лунитной оболочки, хотя и получили любезное приглашение от семияичного мира, они остались на поверхности, но послали туда часть своей субстанции, дабы не оставлять Ад без контроля. Оставшиеся на поверхности элохимы, видоизменяющиеся и вечные, тем не менее стали заражаться основными пороками человечества, словно врачи во время эпидемии, и были вынуждены иногда лечиться.

В данный момент Поль Нгутанба прошел курс лечения от тяжелейшего недуга — сладострастия.

Он встал, надел халат, подошел к высокому окну розового храма и стал смотреть на виднеющийся вдалеке купол Тадж-Махала. Поль знал, что Ялику и Вирию скоро заберут монахи. Лечение было мгновенным, как и всякое наслаждение, но весьма тяжелым по действию. «Прощайте, женщины и секс, — вздохнул он, — меня от вас оградили». Поль понимал, что после ночи любви с бывшей богиней Баст все остальные женщины будут казаться ему в постели липкими, холодными и неприятными рептилиями. «Жестокое, надо сказать, лечение», — подумал он, глядя на серебристую туманность, поднимающуюся над куполом мавзолея.

Поль Нгутанба прибыл в Индию по приказу лазурных лам не только для лечения от сладострастия, а, главное, для общения с белым зеркалом, самым необъяснимым зеркалом Земли. Он слышал о загадочности этого зеркала и из разговоров с лазурными и хранителями буддийских пещерных храмов знал, что оно каким-то образом было окном в Алую вселенную, но объяснить появление этого окна на Земле не мог. Поль Нгутанба знал, что он нелюдь, элохим, прибывший когда-то на Землю с планетарной облачности Рааай, что таким же, как он, был и Клосс Воргман, но далее его знание о своем происхождении путалось, туманилось и обрывалось. Поль считал себя человеком и думал, что все люди — нелюди. Единственным, да и то неубедительным отличием от людей было его полное равнодушие к смерти и посвящение в таинство глубинных миров, хотя ему всегда казалось, что и в таинство его посвятили не полностью. Это были не отличия, а скорее сходства. Среди людей полно равнодушных к смерти, да и допущенных к тайне внутри Земли тоже немало. Поль решительно во всем запутался. У него были мать, отец, ныне покойные, и он их любил, было немного детства, все как у людей. «Черт побери, — подумал он, — ничего не понимаю».

Бывшую образом богини Баст и жрицу розового храма давно уже увели. «Увели мою любовь к женщинам», — тоскливо подумал Поль Нгутанба. В данное время он ожидал проводника, который будет сопровождать его в Непал, затем в горы на территорию блуждающей Шамбалы, чей прототип астрономы видят на Юпитере, но по неведению называют это «красным пятном». Именно там, в Шамбале, Поль должен был предстать перед Белым зеркалом, и он надеялся, что многое для него прояснится.

«Как тело, самый главный грех души, и как святыни Катманду в Непале, так и вход в Шамбалу не поддаются объяснению. Истина чаще всего кроется в ошибочных и напрочь отвергнутых умозаключениях. Ничего так не уводит от познания истины, как путь к ней», — думал Поль Нгутанба, разглядывая величественное достоинство Гималаев. Где-то здесь, рядом, лежало насмешливое пространство Шамбалы, которой придали совершенно комические формы ее земные апологеты. «Буддийский мир всегда был насмешлив, а Будда был великим юмористом, но поверхностные люди так и не поняли, что юмор — самый драгоценный и самый серьезный дар неба».

Полю Нгутанбе пришлось прервать свои размышления, хрустально-серебристо-призрачно-нежный звон окружил его. Шамбала, как всегда, оказалась неожиданной в своем появлении. Проводник облегченно вздохнул и, указав на черный прямоугольный столб, сказал:

— Белое зеркало, иди к нему, меня оно не допустит к себе, убьет.

Поль подошел к обелиску, черный цвет которого вопреки общему мнению радовал и ласкал взгляд. Он стал в шаге от него и, подняв голову, услышал: «…Элохимы, оставшиеся на поверхности Земли, были сформованы по образу и подобию человека живущего и стали ими. Те, кто ушел в хорузлитно-лунитную оболочку, остались самими собою, они хранили информацию об оставшихся на Земле и были связаны с ними серебряными нитями целого. Если умирал статик-раб поверхности, то его душа со всхлипом втягивалась в безжалостное, жуткое, но надежное хранилище семияичного мира. Когда «умирал» элохим, серебряные нити притягивали его первообраз, живущий в теле, в хорузлитно-лунитную оболочку и тотчас же отпускали обратно. С душами людей происходило то же самое, но гораздо страшнее и дольше. Все статик-рабы и все люди промежуточного мира после смерти попадают в Ад, откуда редко возвращаются, но, не в пример статикам, промежуточные люди гораздо приспособленнее к нему. Возвращение в жизнь людей поверхности — это милость Ада, ибо жизнь — мягкая форма проявления алогичной действительности. Таким способом демиурги как бы извиняются за свою вину перед поверхностным человечеством. Элохимы должны исправить положение. Задача посланцев из планетарного облака Рааай в направленно движущееся и сформулированное построение Солнечной системы — это проведение спасательно-ликвидационных работ. Само собой, подразумевается спасение семияичного мира и всего, что он так своевольно сотворил на этой планете, а затем лучом апокалипсиса ликвидируется вся Солнечная система. Формула системы уже давно устарела и требует других решений. Тебе, Поль, нужно развалить полностью систему МОАГУ, но можешь не заботиться о болезненности или безболезненности этого развала в периферийной части, будь лишь деликатен к Тибету и другим большим концентрациям тонких энергий, они облегчат вам работу на заключительном этапе. Сейчас ты элохим, но когда начнешь разговаривать с нами, находясь внутри осанна, станешь просто человеком и… Впрочем, ты все равно не будешь помнить об этом…»

Было тепло. Колокольчики Шамбалы исчезли, утихли, растаяли. Непоседливое информационно-параллельное пространство переместилось в другие места. Вполне возможно, что оно сейчас парит где-нибудь в неуютном и холодном районе Тихого океана, вполне возможно, что Шамбала «разгуливает» где-то между Москвой и Санкт-Петербургом, но вероятнее всего, она сейчас дремлет на своем излюбленном месте между первым и вторым дном Азовского моря.

— Все зеркала изобрел Дьявол, он не желает, чтобы человек оставался один на один с собой. — Невозмутимый индус, проводник Поля Нгутанбы, решил усладить обратный путь философской беседой.

— Вы правы, — блеснул Поль своим европейским образованием, ввернув в беседу фразу Кокто. — Зеркалам, прежде чем отразить что-нибудь, следовало бы минуточку подумать.

Поль уже ничего не знал и по-прежнему подвергал сомнению свое элохимство, но ему неожиданно пришла в голову мысль, что человечество не заслуживает такого стабилизирующего мир фактора, как МОАГУ, и поэтому «Карфаген должен быть разрушен», и еще он подумал, что нужно помириться с далай-ламой.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Таганрог пребывал в состоянии потрясения из-за двух обстоятельств. Первое было привычным и касалось всех горожан — на город обрушился ветер, визитная карточка начавшейся осени. Впрочем, южный ветер довольно-таки беспорядочный парень и свои визитные карточки обрушивает на головы горожан, не считаясь с временами года: то под видом осени заявляется весной, то под видом весны разгуливает по улицам почти всю зиму. Второе потрясение настигло город на уровне административного руководства. Прокурора Миронова забрали в Генпрокуратуру и назначили куратором по Южному округу, столицей которого был Ростов-на-Дону.

— Я доволен, — высказался по этому поводу мэр города. — Он хоть и со странностями, но наш кровный земляк.

— Порядка больше будет, — сделал неожиданное заявление гендиректор металлургического завода Сергей Видаш. — А то всякие там «Сильверы», «Альфы» и прочие фирмы московские хотят на наш завод наехать и оттяпать кусок на столичные нужды. — Еще неожиданнее для всех Видаш скрутил кукиш и, показав его кому-то неизвестно-невидимому в небе за окном, добавил: — Вот вам, а не завод.

— Не прокурор, а козел какой-то этот Миронов, — буркнул еле слышным голосом Самсонов.

— Что вы там бормочете себе под нос, Семен Иосифович? — поинтересовался мэр Рокотов.

— Наркотики, — бодро сказал Самсонов, — полкилограмма мои ребята изъяли у курьера на Старом вокзале. Это для нашего города что атомная бомба для Хиросимы. Конопля прет изо всех дыр, и самая большая дыра со стороны Кавказа, ну и, конечно, возле всей отравы торчат их носы, а вы не можете денег хотя бы на ремонт автопарка выделить, я уже не говорю о новых патрульных машинах.

— Завал, Иосифович, — сразу же потерял интерес к разговору мэр. — Школы до конца не отремонтированы, зима на носу. Строительство, ремонт жилого сектора, опять-таки ремонт дороги, посевная, третье кольцо автодороги вокруг города строить надо, северный завоз… — Тут мэр пришел в себя и, взглянув на Самсонова, строго закончил: — Нету, одним словом, денег, Иосифович, вот смотри. — Он достал из кармана бумажник и показал Самсонову: — Ни копейки.

— Да ладно, для милиции найду средства, — успокоил присутствующих Видаш. — Еще чего не хватало, город наркотикам сдавать. Вот им! — И он снова показал невидимому оппоненту кукиш в окно.

— А что у нас в городе муровец в компании с вашими Басенком и Савоевым по улицам шастает? — спросил главный редактор газеты «Таганрогская правда». — Вам есть что сказать для прессы?

— Они нефть ищут, — охотно поделился своими «секретами» полковник. — А то ни у вас, ни у них машины заправлять нечем.

Дело даже не в том, что Италия глубоко и впервые в жизни задумался о смысловом значении существования на земле, это можно было бы списать на регулярные в последнее время травмы головы. И даже не в том, что он все чаще и чаще стал думать о Боге. Бог популярен среди граждан тюремной ориентации. Редко какой киллер отправится на свою нервную работу без имени Бога, и уж перед тем, как всадить пулю в несчастную жертву, он непременно перекрестится в мыслях, разве только фиксируя контрольным выстрелом завершение работы, киллер забудет на мгновение о его существовании, ибо законы профессионализма требуют особой сосредоточенности в эти секунды. Нет, у Геннадия Кныша по кличке Италия все было по-другому. Он как-то вдруг и сразу решил покаяться, но не перед Богом, а перед оперативником из Орджоникидзевского района.

— Что вам от меня надо? — устало спросил он у Степы Басенка и присутствующего здесь же, в кабинете для допросов СИЗО, Саши Старикова.

— Вообще-то все, что мы не знаем о твоей преступной деятельности и что тебе удалось скрыть от следствий в прошлые судимости. Но ладно, — снисходительно махнул рукой Степа Басенок, — черт с ним. Ты вот нашему гостю из Москвы, — Степа каким-то торжественным жестом указал на Сашу Старикова, — расскажи о Хонде, Клунсе и похищенном из его квартиры антиквариате, а после поможешь мне разобраться в некоторых вопросах, связанных с криминальным миром нашего города.

— Вербуете, да? — угрюмо проговорил Италия.

— Вербуем, — охотно согласился Степа Басенок. — Работа такая, людей от людей защищать.

— Я все расскажу — Италия неожиданно почувствовал даже какой-то душевный подъем. — И в дальнейшем буду рассказывать, и…

— И мы сделаем так, что твоим адвокатам, хотя и с трудностями, удастся доказать твою невиновность и добиться освобождения, — хмыкнул Степа. — Хотя у нас на тебя доказательств воз и маленькая тележка.

— Я выйду на свободу, и меня застрелят возле ворот СИЗО, да?

— Может, и застрелят, — не стал отрицать такой возможности Степа, — а может, и не застрелят, может, у тебя инфаркт будет или ты под машину попадешь… Тут ты, Италия, сам решай, от нас никакая информация не уйдет на сторону. — Степа на мгновение задумался и уточнил: — Во всяком случае, мы будем стараться, чтобы не ушла, а ты уж сам плавай в этих водах, в конце концов ты акула, а не малек.

— Ладно, — буркнул Италия. — Что надо?