Помоги проекту - поделись книгой:
Сзади раздался голос Риаты:
— Араван, что случилось? Фэрил и Гвилли очнулись?
Эльф оглянулся на приподнявшуюся на локте дару, перевел взгляд обратно на Нимуэ, но окутанный тенью призрак исчез. Эльфу показалось, что темнота оторвалась от земли и воспарила к ветвям могучего дуба.
Урус прищурился и посмотрел назад:
— Солнце садится.
Араван стоял рядом и вглядывался в ущелье. Кристаллопюр висел у него за спиной.
— Через час стемнеет. Луна же взойдет часов через девять после наступления ночи. Надеюсь, нам хватит времени, чтобы найти «ночную розу».
Оба друга были увешаны альпинистским снаряжением, хотя лезть за цветами предстояло только Аравану, Урус же должен был страховать его сверху.
Постепенно на землю опустились сумерки, а потом и вовсе стемнело. Только звезды освещали землю и двух друзей своим призрачным светом.
Араван и Урус медленно двинулись вдоль края ущелья, ведя коней в поводу и пытаясь разглядеть внизу хоть что-нибудь внизу.
— Когда они, интересно, распускаются, эти цветы? — пробормотал Урус.
— Не знаю, — пожал плечами Араван. — Нимуэ ничего об этом не сказала.
Прошел еще час. Вдруг Медведь прошептал: «Посмотри-ка» — и указал вниз, где ярдах в трех от кромки обрыва подставил звездам свои лепестки белоснежный цветок.
Урус пристегнул веревку к обвязке Аравана и спустил эльфа вниз. Вскоре оттуда донесся его голос:
— Цветок пахнет как обычная белая роза.
Эльф оторвал один лепесток и спрятал его в мягкий черный платок. Когда Араван поднялся наверх, они с Урусом отметили камнем место на обрыве напротив цветка, положив туда камень, чтобы больше не обрывать с него лепестки.
За два последующих часа друзья нашли еще три цветка. Когда Араван срывал лепесток с последнего, до Уруса донесся его тревожный шепот:
— Амулет похолодел.
Человек вытянул эльфа наверх, и они притаились на краю скалы. Лежа на животе, друзья всматривались во тьму на дне ущелья.
Послышался приближающийся стук копыт, и вскоре из-за поворота появился всадник в черном плаще, с острым копьем в руке. Лицо его было мертвенно-бледным, а волосы — темны как ночь. На поясе у него болталась кривая сабля. Шлема у всадника не было, но зато шею его защищало нечто вроде ошейника с шипами, будто предохраняя своего хозяина от отсечения головы.
Скакун его отдаленно напоминал лошадь, но только отдаленно. Это было лишенное шерсти создание с раздвоенными копытами и змееподобным голым хвостом. Когда всадник подъехал ближе, до друзей донесся зловонный запах. Внезапно животное завизжало, остановилось и потянуло ноздрями воздух. Всадник хищно огляделся вокруг и прокричал что-то на гортанном слукском языке.
Араван и Урус отползли подальше от края, и эльф покрепче зажал в руке амулет.
Через несколько мгновений, показавшихся друзьям бесконечно долгими, до их слуха донеслась команда всадника, и, судя по топоту копыт, он уехал в ту сторону, где было расположено логово Стоука. Когда все стихло, Араван прошептал:
— Гхулка на коне Хель!
Урус обернулся на лошадей, которые испуганно храпели и топтались на месте. Однако, когда запах всадника на коне Хель совсем рассеялся, лошади успокоились.
Урус повернулся к Аравану:
— Как ты думаешь, конь Хель остановился, потому что почуял нас?
Эльф покачал головой:
— Нет, я думаю, он ощутил волны, исходящие от амулета. Но то, что здесь обретаются гхулки и кони Хель, — плохой знак. Я думал, все они были истреблены еще во времена Зимней войны.
Урус проворчал:
— Я мало знаю о Зимней войне, но гуулы — страшные враги, это мне известно. Их можно сразить лишь серебряным оружием.
Араван кивнул:
— Серебром или деревом, если вонзить его чудищу прямо в сердце. Их также можно обезглавить, расчленить, сжечь на костре. Не выносят гхулки и дневного света.
Урус встал:
— Если Стоук стягивает к себе таких союзников, нам нелегко придется.
Эльф снова кивнул:
— Не забывай также о конях Хель, которые и сами по себе представляют опасность, а также о рюкках, хлоках, валгах и, возможно, даже троллях.
Урус потемнел лицом.
— Орки, — пробормотал он.
Когда Араван сорвал последний, двенадцатый, лепесток, до восхода луны оставался еще целый час, и Урус предложил поскорее вернуться в пещеру и начать лечение этой же ночью.
Несмотря на то что ехать было трудно и друзья не могли гнать лошадей, что было бы слишком рискованно, они довольно быстро преодолели три мили. Риата очень обрадовалась их удаче и быстро развела огонь. Не успел Урус отвести лошадей к пруду, как вода уже закипела.
Риата сняла чайник с костра и кинула туда лепесток ночной розы, а вслед за ним — лист гвинтима. Вдохнув аромат никтородона, который не спешил смешиваться с запахом гвинтима, эльфийка прошептала:
— Лилия, горный лавр и роза — всё вместе.
Араван между тем снял с шеи амулет и, опустив его в воду на веревочке, принялся неторопливо помешивать.
Риата бросила в кипяток еще один лепесток ночной розы и лист гвинтима.
Теперь им ничего не оставалось, как сидеть, ждать и волноваться. Араван не переставал помешивать настой синим камнем.
Наконец Риата не выдержала:
— До восхода лупы остается не больше четверти часа.
Араван, который, как и все эльфы, знал положение солнца, луны и звезд, кивнул.
Урус, заканчивавший расчесывать и чистить лошадей, подошел и сел рядом.
Через некоторое время эльф наклонился к чайнику и втянул носом аромат:
— Мне кажется, что запахи ночной розы и гвингима уже не различить: они слились в один.
Риата понюхала настой и сказала:
— Да, я думаю, лекарство готово.
Налив две полные чашки, эльфы склонились над варорцами. Хотя до восхода луны оставались считанные минуты, они не спешили и аккуратно влили настой во рты малышей — все до капли. Риата закончила первой, а через несколько мгновений и Араван напоил Фэрил и с облегчением вздохнул.
В тот же миг над верхушками деревьев показалась луна.
— Вовремя, — прошептал эльф.
Его голос заглушили душераздирающие крики варорцев.
Следующие три ночи показались друзьям кошмарным сном. Риата, Урус и Араван поочередно несли вахту у постели больных, а свободные от тяжкой обязанности уходили из пещеры, не в силах выносить мучения несчастных.
Варорцы потеряли голоса в первую же ночь и теперь лишь беззвучно корчились в судорогах. Риата баюкала их по очереди и, не в состоянии сдержать слезы, роняла их на бледные лица ваэрлингов. На вторую ночь лечения Гвилли и Фэрил открыли глаза и обезумевшими взглядами принялись озираться вокруг, а на третью ночь, когда Риата начала поить Гвилли, он чуть не выбил чашку из ее рук и охрипшим страшным голосом прошептал:
— Зачем ты делаешь мне больно?
Теперь варорцев приходилось держать. Они целыми днями метались по простыням, которые жгли их тела, как и все, что прикасалось к коже. Урус предложил для облегчения страданий друзей обливать их водой, но ваэрлингам стало только хуже, и пришлось от этой затеи отказаться.
Урус, Риата и Араван при виде страданий друзей тоже неизмеримо страдали, а эльф, потрясая в воздухе кулаками, кричал:
— Эмир! Ублюдок! Ты дорого заплатишь за их мучения!
На четвертый день свистящее дыхание варорцев стало тише, а потом и вовсе почти прекратилось. Риата тревожно припала ухом к груди малышей, и беспокойство ее только усилилось.
— О Адон, они еле дышат!
Араван взглянул на дерево:
— Нимуэ предупреждала, что это средство либо излечит, либо убьет.
Друзья замолчали, и слышно стало, как стекает в пруд вода.
— Идите спать, — сказал Араван. — Я посижу с ними.
Урус и Риата настолько устали, что у них не было сил спорить.
За три часа до рассвета по телу Фэрил пробежала дрожь. Она медленно повернулась в сторону Аравана. Дамна попыталась что-то сказать, но язык ее не слушался, и голос пропал.
Эльф склонился над ней, пощупал пульс — и облегченно вздохнул, затем со слезами на глазах прижал малышку к себе и поцеловал в лоб.
Фэрил снова попыталась что-то сказать, и Араван, угадав ее желание, протянул дамне чашку с водой и кусочек хлеба. Ваэрлинга сделала несколько глотков, откусила немного хлеба и, утомленная, заснула.
Еще через два часа Араван столь же радостно обнимал пришедшего в себя Гвилли. Пульс его тоже стал ровным и наполненным. Баккан съел целый кусок хлеба и выпил воды, а затем снова впал в забытье.
На следующий день у постели больных дежурили Риата и Урус.
В полдень Гвилли проснулся, а пока он ел, очнулась и Фэрил.
Баккан слабо улыбнулся своей дамми, и она улыбнулась в ответ. Гвилли наклонился и поцеловал ее, и даже что-то прошептал на ухо, отчего Фэрил улыбнулась еще раз. Дамна поманила Уруса и еле слышно что-то сказала ему. Медведь расхохотался от всей души, затем произнес, обращаясь к Риате:
— Представляете, Гвилли сказал: «Хорошенькое приключение!»
И снова пещера наполнилась смехом.
Выздоровление варорцев шло не так быстро, как хотелось бы Урусу, Риате и Аравану, но и здесь перемены к лучшему были налицо.
Араван рассказал маленьким друзьям обо всем, что произошло за время их болезни: о бегстве ночью, о том, как дважды рычал Медведь — сначала привлекший внимание преследователей, а затем испугавший их до полусмерти, — о Нимуэ и ночных розах, о гхулке и коне Хель и о болезненном лечении.
А Риата напомнила, что впереди еще три ночи лечения.
Темной безлунной ночыо Гвилли, прежде чем осушить чашу с лекарством, обернулся к Фэрил и прошептал: «Я тебя люблю», а затем выпил кастой одним глотком.
Дамна, прохрипев в ответ: «И я тоже, мой баккаран!» — тоже проглотила целительную жидкость и почти сразу почувствовала себя так, будто ее поджаривали на медленном огне.
Гвилли потянулся к дамне, но рукам их не суждено было соединиться: оба варорца пронзительно закричали от боли и забились в конвульсиях. Риата прижала к себе Фэрил, а Урус — Гвилли, и они долго еще баюкали и гладили несчастных ваэрлингов, а из глаз их неудержимо текли слезы.
Араван мерил пещеру нетерпеливыми шагами, и гнев клокотал в его груди.
Следующей ночью из кроны гигантского дуба спустилась тень и скользнула к неподвижно лежащим ваэрлингам, надолго остановилась около каждого и вернулась к дереву. Араван, заметив ее, поспешил за ней, зажав в руке синий камень.
Поделиться книгой: