Пнин

Пнин разносил коктейли — "которые, как он заметил со значением, лучше называть не "петушиными хвостами", а "хвостами фламинго", специально для орнитологов".

— Я вас благодарю! — пропела миссис Тэйер, принимая стакан и поднимая при этом свои прямые брови с той бодро-вопросительной миной, которая должна была выражать одновременно удивление, сознание того, что она не заслужила подобной чести, а также удовольствие. Вполне привлекательная, чопорная, розовощекая дама лет сорока с жемчужными вставными зубами и волной позлащенных волос, она была провинциальная кузина элегантной и раскованной Джоун Клементс, которая объездила весь мир, жила даже в Турции и в Египте и была замужем за самым своеобразным и наименее любимым из здешних ученых. Следует сказать доброе слово также и о Рое, муже Маргарет Тэйер, печальном и молчаливом преподавателе с отделения английского языка, которое, если исключить его брызжущего энергией президента, представляло собой истинное гнездо ипохондриков. Внешне Рой являл собой фигуру весьма несложную для изображения. Если нарисовать пару ношеных коричневых туфель, две бежевые нашлепки на локтях, черную трубку, мешки под глазами и густые брови, остальное дополнить будет уже нетрудно. В некотором отдалении будет маячить еще смутная боль в печени, а где-то на горизонте — поэзия XVIII века, собственное его поле деятельности, сильно уже потравленное пастбище, с почти пересохшим ручейком и купой деревьев, уже обозначенных чьими-то инициалами, отгороженное с двух сторон колючей проволокой — от владений профессора Стоу, а именно: предыдущего века, где барашки были побелей, трава погуще, а ручеек побойчее, и от раннего девятнадцатого века доктора Шапиро, где были смутные долы, морские туманы и привозные заморские грозди винограда. Рой Тэйер избегал разговоров о своем предмете, избегал, по существу, разговоров о любом предмете, промотав уже десятилетие своей серой жизни над ученым трудом, посвященным забытой группе никому на свете не нужных рифмоплетов, ведя при этом вдобавок подробный и зашифрованный стихотворный дневник, который, как он надеялся, потомство расшифрует когда-нибудь и с трезвой дистанции объявит величайшим поэтическим достижением нашего времени — и, насколько я понимаю, ты можешь оказаться прав, Рой Тэйер.

Когда все, устроившись поудобнее, стали прихлебывать и похваливать коктейли, профессор Пнин, опустившись на дряхлый пуф рядом со своим новоприобретенным другом, сказал:

— Я имею доклад, сэр, о жаворонках (zhavoronok по-русски), о которых вы сделали мне честь меня допрашивать. Возьмите вот это с вами в ваш дом. Я здесь отпечатывал на пишущей машинке сконцентрированный отчет с библиографией. Я думаю, что теперь мы переместим себя в другую комнату, где ужин a la fourchette нас уже, я думаю, ожидает.

8

А вскоре гости с полными тарелками вернулись в гостиную. Был подан пунш.

— Боже милосердный, Тимофей, да где вы только добыли эту совершенно божественную чашу? — воскликнула Джоун.

— Виктор мне ее подарил.

— Он-то где смог раздобыть такую?

— В антиквариаторной лавочке, полагаю, в Крэнтоне.

— Боже, да она ведь должна стоить кучу денег.

— Доллар? Десять долларов? Может, меньше?

— Десять долларов — что за вздор! Две сотни, пожалуй. Да вы только взгляните! Взгляните на этот прелестный узор. Знаете, вы должны показать ее Кокарекам. Они все знают про старое стекло. У них, кстати, есть данморский кувшин, который рядом с этой чашей выглядит просто как бедный родственник.

Маргарет Тэйер, полюбовавшись в свою очередь и восхитившись чашей, сказала, что, когда она была маленькая, она воображала, что стеклянные туфельки у Золушки были точь-в-точь из такого же вот зеленовато-синего стекла; на что профессор Пнин заметил, что, primo, он хотел бы, чтобы каждый сказал ему, было ли содержимое достойно сосуда, и что, secundo, туфельки у Золушки были вовсе не из стекла, а из меха русской белки — по-французски vair{90}. Это, сказал он, наглядный случай того, как выживает наиболее подходящее слово а именно verre, как более восхищательное и вызывательное, чем vair, которое, как он позволил себе указать, происходило не от varius, что значит пестрый, а от veveritsa{91}, славянского названия определенного сорта красивого светлого меха зимней белочки, имеющего синеватый или, лучше сказать, sizïy. колумбино-голубиный оттенок, — происходит от "columba", что, как все здесь хорошо знают, означает на латыни "голубь" — так что, как видите, миссис Файэр, вы были в общем или целом правильны.

— Содержание отличное, — сказал Лоренс Клементс.

— Напиток просто упоительный, — сказала Маргарет Тэйер.

("Я всегда полагал, что "колумбины" — это какой-то сорт цветов"{92}, — сказал Томас, обращаясь к Кэти, и она выразила свое согласие легким кивком.)

Затем были подвергнуты рассмотрению возрастные показатели некоторых детей. Виктору скоро будет пятнадцать. Эйлин, внучке старшей сестры миссис Тэйер, исполнилось пять. Изабел двадцать три, и ей очень нравится ее секретарская работа в Нью-Йорке. Дочке доктора Гагена двадцать четыре, и она должна вот-вот вернуться из Европы, где она провела восхитительное лето, путешествуя по Баварии и Швейцарии в обществе очень любезной пожилой дамы Дорианны Карен{93}, знаменитой кинозвезды двадцатых годов.

Зазвонил телефон. Кто-то желал побеседовать с миссис Шепард. С пунктуальностью, совершенно для него в подобных делах необычайной, непредсказуемый Пнин не только пророкотал в трубку новый адрес и номер телефона этой дамы, но и сообщил также телефон и адрес ее старшего сына.

9

К десяти часам, благодаря пнинскому "пуншу" и Кэтиному шотландскому виски, многие из гостей стали говорить громче, чем им казалось. Алая краска разлилась по шее миссис Тэйер с левой стороны, ниже синей звездочки серьги, и она, сидя очень прямо в кресле, посвятила хозяина дома во все детали распри между двумя ее коллегами по библиотеке. Это была обычная учрежденческая история, однако искусное подражание голосам мисс Визг и мистера Бассо в рассказе миссис Тэйер, а также сознание, что вечеринка его проходит весьма мило, так подействовали на Пнина, что он стал восторженно хохотать, низко наклоняя при этом голову и прикрывая рот ладонью. Рой Тэйер вяло подмигивал самому себе, глядя на "пунш" поверх своего пористого носа, и вежливо слушал, что говорит ему Джоун Клементс, у которой, когда она была слегка навеселе, как теперь, появлялась очаровательная привычка быстро-быстро моргать своими черными ресницами, а то и вовсе прикрывать ими свои синие глаза, а также прерывать фразы — чтоб подчеркнуть отдельные смысловые группы, а скорей, просто для того, чтоб собраться с силами — глубокими охающими вздохами: "Но не кажется ли тебе — хоо — что то, чего он добивается — хоо — почти во всех своих романах — хоо — это — хоо — выражение фантастической повторяемости определенных ситуаций?" Кэти сохраняла присутствие своего крошечного духа и умело заботилась о закусках. В углубленье комнаты Клементс мрачно крутил медлительный глобус, слушая, как Гаген, тщательно избегая бытовых интонаций, к которым он прибег бы в более близкой по духу компании, рассказывал ему и ухмылявшемуся Томасу последние сплетни о миссис Идельсон, полученные миссис Гаген от миссис Блорендж. Пнин подошел к ним с тарелкой нуги.

— Это не совсем для ваших целомудренных ушей, Тимофей, — сказал Гаген Пнину, который всегда признавался, что не видит ничего смешного в "скаброузных анекдотах".

— Но ведь я…

Клементс ушел к дамам. Гаген начал рассказывать всю историю заново, а Томас стал заново ухмыляться. Пнин сделал в сторону рассказчика возмущенный русский ("да ну вас совсем") жест и сказал:

— Я услышал совершенно тот же анекдот тридцать пять лет тому назад в Одессе, и даже тогда я не мог понимать, что в нем есть смешного

10

На еще более поздней стадии вечера имели место новые перегруппировки. В уголке тахты скучающие Клементсы листали теперь альбом "Фламандские шедевры", подаренный Виктору его матерью и оставленный им у Пнина. Джоун сидела у мужнина колена на маленьком стульчике с тарелкой винограда в подоле своей широкой юбки, прикидывая, когда можно будет уже уйти, не обидев этим Тимофея. Остальные слушали рассуждение Гагена о современном образовании.

— Вы можете смеяться, — сказал он, бросив сердитый взгляд на Клементса, который покачал головой, отвергая это обвинение, а потом передал Джоун альбом, показывая ей то, что вызвало у него столь неожиданный приступ веселья.

— Вы можете смеяться, но я утверждаю, что единственный способ избегать из этой трясины — мне капельку, Тимофей, достаточно — это запирать этого студента в звуконепроницаемой камере и вовсе отказаться от лекций.

— Да, точно, — сказала Джоун, возвращая мужу альбом.

— Я рад, что ты есть согласна, Джоун, — сказал Гаген. — Однако я был назван enfant terrible[39] за то, что развивал эту теорию, и вы, возможно, не будете так легко со мной соглашаться, если будете выслушивать до конца. Записи на фонографе по всем возможным темам будут в распоряжении этого изолированного студента…

— Но как же индивидуальность лектора, — сказала Маргарет Тэйер. — Она ведь тоже что-нибудь значит.

— Не значит! — вскричал Гаген. — И это есть трагедия! Кому, например, нужен он, — Гаген указал на сияющего Пнина, — кому нужна его индивидуальность? Никому! Они, не дрогнув, откажутся от замечательной индивидуальности Тимофея. Миру нужна машина, а не Тимофей.

— Тимофея можно было бы показывать по телевидению, — сказал Клементс.

— О, это было бы славно, — сказала Джоун, улыбнувшись хозяину, и Кэти энергично закивала.

Пнин глубоко поклонился, разведя руками ("ваш покорный слуга").

— А вы что думаете об этом предложении? — спросил Гаген у Томаса.

— Я могу сказать вам, что думает Том, — вмешался Клементс, все еще разглядывая картинку в раскрытой книге, лежавшей у него на коленях. — Том думает, что наилучший способ преподавать что бы то ни было — это положиться на дискуссию в группе, то есть предоставить двадцати юным болванам и двум нахальным невротикам пятьдесят минут спорить о чем-нибудь, о чем ни их преподаватель, ни они сами не имеют понятия. Так вот, последние три месяца, — продолжал он без всякого логического перехода, — я искал эту картину — и вот она. Издатель моей новой книги по философии жеста хотел, чтоб я дал ему свой портрет, а мы с Джоун помнили, что у кого-то из старых мастеров мы видели портрет, имеющий со мной поразительное сходство, но только мы не могли вспомнить, чей и даже какой это период. Ну, так вот он здесь. Единственное, что им придется подретушировать, так это одежду — добавить спортивную рубашку и стереть эту вот руку воина.

— Я должен возразить со всей решительностью, — начал Томас.

Клементс передал открытую книгу Маргарет Тэйер, и она расхохоталась.

— Я должен возразить, Лоренс, — сказал Томас. — Непринужденная дискуссия в атмосфере широких обобщений является более реалистическим подходом к образованию, чем старомодная формальная лекция.

— Конечно, конечно, — сказал Клементс.

Джоун с трудом поднялась на ноги и накрыла свой стакан узкой ладонью, когда Пнин захотел снова его наполнить. Миссис Тэйер взглянула на свои ручные часики, потом на мужа. Кэти спросила у Томаса, не знает ли он человека по фамилии Фогельман{94}, который был специалистом по летучим мышам и жил в Санта-Кларе, на Кубе. Гаген попросил дать ему стакан воды или пива. "Кого же он мне напоминает? — подумал вдруг Пнин. — Эрика Финта? Но почему? Ведь внешне они совсем не похожи".

11

Место действия последней сцены — прихожая. Гаген не мог найти свою трость (она завалилась за ящик в стенном шкафу).

— А вот мне кажется, я оставила свой кошелек там, где сидела, — сказала миссис Тэйер, слегка подталкивая своего задумчивого мужа к дверям гостиной.

Пнин и Клементс, продолжая завязавшийся в последнюю минуту разговор, стояли по обе стороны двери, как две упитанные кариатиды, и обоим пришлось втянуть животы, чтобы пропустить бессловесного Тэйера. Посреди комнаты профессор Томас и мисс Кис — он, держа руки за спиной, время от времени поднимался на цыпочки, она держала в руках поднос — говорили о Кубе, где кузен ее жениха жил, насколько она смогла понять, уже довольно долго. Тэйер слонялся от одного стула к другому, пока не обнаружил наконец, что у него в руках какая-то белая сумка, хотя он не смог бы точно сказать, где он ее подобрал, потому что голова его была занята черновыми набросками строк, которые ему предстояло записать этой ночью:

"Мы сидели, мы пили, и в каждом запрятано было его собственное минувшее, и на какой-то обочинный будущий час был поставлен будильник судьбы — когда вдруг, наконец, петухом у запястья пропело, и сожителей встретились взгляды…"{95}

А тем временем Пнин спросил у Джоун Клементс и Маргарет Тэйер, не желают ли они взглянуть, как он украсил верхние комнаты. Предложение показалось им соблазнительным. Он шел впереди, указывая путь. Его так называемый kabinet имел теперь вид весьма симпатичный, исцарапанный пол его был уютно прикрыт более или менее пакистанским ковриком, который он приобрел когда-то для своего бюро в Уэйнделе и который недавно с безмолвной решимостью вырвал из-под ног изумленного Фальтернфельса. Шотландский плед, под которым он проделал путешествие из Европы через океан в 1940 году, и несколько эндемичных подушечек преобразили здешнюю незаменяемую кровать. Розовые полки, которые до его переезда несли на плечах сразу несколько поколений детских книг — от "Тома — маленького чистильщика сапог, или Дороги к успеху" Хорейшо Элджера Младшего{96}, год 1889-й, к "Рольфу в лесах"{97} Эрнеста СетонаТомпсона, год 1911-й, и вплоть до десятитомной "Комптоновской энциклопедии в картинках"{98} издания 1928 года с маленькими мутными фотографиями, — полки эти приняли на себя тяжесть трехсот шестидесяти пяти книг из Уэйндельской университетской библиотеки.

— Подумать только, что все их мне пришлось штемпелевать, — вздохнула миссис Тэйер, закатив глаза в шутливом отчаянье.

— Некоторые штемпелевала миссис Миллер, — сказал Пнин, строгий поборник исторической правды.

Однако больше всего в пнинской спаленке ее посетительниц поразил огромный отдергивающийся занавес, загораживавший эту кровать о четырех столбах от всех предательских сквозняков, а заодно и от пейзажа, который открывался через вереницу маленьких окошек: черная скальная стена, круто вздымавшаяся к небу в пятидесяти футах от дома, и полоска бледного звездного неба над черной порослью, покрывавшей вершину скалы. Лоренс пересек светлое оконное отражение на задней лужайке и ушел в тень.

— Наконец-то вы устроены удобно, — сказала Джоун.

— И вы знаете, что я буду сказать вам, — произнес Пнин заговорщицким голосом, дрожавшим от торжества. — Завтра утром, под покровом тайнинг, я буду повстречать джентльмена, который желает помогать мне этот дом покупить!

Они спустились вниз. Рой вручил жене сумочку Кэти. Герман нашел свою трость. Искали сумочку Маргарет. Снова появился Лоренс.

— До свиданья, до свиданья, профессор Войник! — напевно проговорил Пнин, и фонарь над крыльцом осветил его круглые, румяные щеки.

(Еще в передней Кэти и Маргарет повосхищались тростью профессора Гагена, который ей так гордился и которую ему недавно прислали из Германии, — сучковатой палкой с набалдашником в виде ослиной головы. Ослиная голова могла шевелить одним ухом. Трость принадлежала баварскому дедушке доктора Гагена, сельскому пастору. Согласно записке, оставленной пастором, механизм второго уха был поврежден в 1914 году. Гаген, как он объяснил, носил эту трость затем, чтоб защищаться от восточно-европейской овчарки на Зеленолужской улице. Американские собаки не есть привычные к пешеходам. Он всегда предпочитал хождение езде. Ухо не может исправляться. Во всяком случае, в Уэйнделе.)

— Я все-таки не понимаю, почему он меня так назвал, — сказал Лоренсу и Джоун Клементсам профессор антропологии Т. У. Томас, когда они шли вместе через синюю мглу к четырем автомобилям, запаркованным на другой стороне улицы.

— Наш друг, — ответил Клементс, — пользуется своей собственной номенклатурой имен. Его словесные причуды придают жизни новый волнующий привкус. Его фонетические ошибки мифотворны. Его оговорки пророчат. Мою жену он зовет Джон.

— И все же меня это несколько встревожило, — сказал Томас.

— Он, вероятно, принял вас за другого человека, сказал Клементс. — И как знать, может, вы и впрямь другой человек.

Посреди улицы их настиг доктор Гаген. Профессор Томас покинул их, имея вид все еще весьма озадаченный.

— Ну вот, — сказал Гаген.

Была прекрасная осенняя ночь, бархат внизу, сталь в вышине.

Джоун спросила:

— Вы и правда не хотите, чтоб мы вас подвезли?

— Тут всего десятиминутная прогулка. А прогулка есть просто необходимость в такую прекрасную ночь.

Они с минуту постояли втроем, глазея на звезды.

— Это все суть миры, — сказал Гаген.

— Или, — сказал Клементс, зевая, — просто ужасающий кавардак. Подозреваю, что это на самом деле какой-то светящийся труп, а мы все внутри его.

С освещенного крыльца донесся сочный смех Пнина, который рассказал Тэйерам и Кэти Кис, как ему тоже однажды была возвращена чужая сумка.

— Пошли, мой светящийся труп, надо ехать, — сказала Джоун. — Рада была тебя видеть, Герман. Передавай привет Ирмгард. Что за чудная вечеринка. Никогда не видела Тимофея таким счастливым.

— Да, благодарю вас, — рассеянно отозвался Гаген.

— Надо было видеть его лицо, — сказала Джоун, — когда он сообщил нам, что завтра встретится с торговцем недвижимостью по вопросу покупки этого райского дома.

— Он сказал? Вы уверены, что именно так сказал? — быстро спросил Гаген.

— Конечно, уверена, — сказала Джоун. — И уж если кому-нибудь дом нужен, так это, конечно, Тимофею.

— Что ж, спокойной ночи, — сказал Гаген. — Рад, что вы смогли приходить. Спокойной ночи.

Он дождался, пока они дойдут до своей машины, и после некоторого колебания повернул назад, к освещенному крыльцу, где, стоя, как на сцене, Пнин во второй или в третий раз пожимал руки Тэйерам и Кэти.

("Я б никогда, — сказала Джоун, подавая машину задом и крутя баранку, — никогда не позволила бы своей дочке уехать за границу с этой старой лесбианкой". — "Потише, — сказал Лоренс. — Он, может, и пьян, но он еще недостаточно далеко".)

— Никогда вам не прощу, — сказала Кэти веселому хозяину, — что вы мне не позволили помыть посуду.

— Я ему помогу, — сказал Гаген, поднимаясь по ступенькам и стуча по ним тростью. — А вы, детки, разбегайтесь по домам.

Пнин в последний раз пожал им руки, и Тэйеры с Кэти ушли.

12

— Во-первых, — сказал Гаген, когда они вернулись в гостиную, — я, полагаю, должен выпивать вместе с вами последний стакан вина.

— Отлично. Отлично! — воскликнул Пнин. — Давайте прикончим мой cruchon.

Они уселись поудобнее, и доктор Гаген сказал:

— Ты замечательный хозяин, Тимофей. Это очень прекрасный момент. Мой дедушка говаривал, что стакан доброго вина надо всегда так попивать и смаковать, как будто это есть твой последний стакан перед казнью. Я интересуюсь, что ты клал в этот пунш. Я также интересуюсь, правда ли, как утверждает наша очаровательная Джоун, ты рассматриваешь план купить этот дом?

— Не то чтобы рассматривать, но немножко подсматриваю, какие возможности, — ответил Пнин с гортанным смешком.

— Я сомневаюсь в мудрости этого, — сказал Гаген, поглаживая стакан.

— Естественно, я жду, что я получу наконец постоянное место, — довольно хитро заметил Пнин. — Я теперь девять лет ассистент. Годы бегут. Скоро я буду заслуженный ассистент в отставке. Почему вы молчите, Гаген?

— Ты помещаешь меня в очень неловкое положение, Тимофей. Я надеялся, что ты не будешь поднимать именно этот вопрос.

— Я не поднимаю этот вопрос. Я говорю, что я только ожидаю — о, пусть не в следующем году, но, скажем, подавая вас какой-нибудь пример, на сотую годовщину Освобождения Рабов — Уэйндел меня сделает адъюнктом.

— Ну, видишь ли, дорогой мой друг, я должен рассказать тебе один печальный секрет. Это еще не официально, и ты должен обещать никому не упоминать про это.

— Клянусь, — сказал Пнин, поднимая руку.

— Ты не можешь не иметь знание, — продолжал Гаген, — с каким любовным старанием я создал наше замечательное отделение. Я тоже больше не молодой. Ты сказал, Тимофей, что ты проводил здесь уже девять лет. Но я отдавал себя все этому университету уже двадцать девять лет! Мое скромное все себя. Как мой друг доктор Крафт писал мне однажды: ты, Герман Гаген, один сделал больше для Германии в Америке, чем все наши миссии сделали в Германии для Америки. И что теперь случается? Я взлелеял этого Фальтернфельса, этого дракона, на своей груди, а он теперь занимал собой ключевые позиции. Я щажу тебя от всех подробностей этой интриги!

— Да, — сказал со вздохом Пнин, — интрига ужасна, ужасна. Но, с другой стороны, честный труд всегда докажет свои преимущества. Мы с тобой будем читать на будущий год замечательные новые курсы, которые я уже давно замышлял. О Тирании. О Сапоге. О Николае Первом. О всех предтечах современной жестокости. Когда мы говорим о несправедливости, Гаген, мы забываем об армянской резне, о пытках, которые изобрел Тибет, о колонизаторах в Африке… История человека — это история боли!

Гаген наклонился к своему другу и похлопал его по шишковатому колену.

— Ты замечательный романтик, Тимофей, и при более счастливых обстоятельствах… Однако я могу рассказать тебе, что в весеннем семестре мы действительно собираемся создать нечто необычное. Мы собираемся поставить Драматическую программу — сцены от Коцебу{99} до Гауптмана{100}. Я вижу в этом некий апофеоз… Но не будем забегать вперед. Я тоже есть романтик, Тимофей, и потому я не могу работать с такими людьми, как Бодо, хотя этого хотят от меня попечители. Крафт в Сиборде уходит в отставку, и мне было сделано предложение, чтоб я его заменил начиная со следующей осени.

— Мои поздравления, — тепло сказал Пнин.

— Спасибо, мой друг. Это действительно очень хорошее и видное положение. Я буду применять к более широкому научному и административному полю тот бесценный опыт, который я здесь приобрел. Конечно, поскольку я знаю, что Бодо не будет тебя продолжать на немецком отделении, мой первый шаг был предложить тебе ехать со мной, но они говорят, что у них в Сиборде достаточно славистов и без тебя. Тогда я поговорил с Блоренджем, но французское отделение здесь тоже заполнено. Это не так удачно, потому что Уэйндел находит слишком обременительно в финансах, чтобы платить тебе за два или три русских урока, которые перестали привлекать студентов. Политические течения в Америке, как мы все знаем, не поощряют интерес русских вещей. С другой стороны, тебе будет доставлять радость узнавать, что английское отделение приглашает одного из самых блестящих твоих соотечественников, это действительно увлекательный лектор — я его слушал однажды; я думаю, он есть твой старый друг.