Грязное мамбо, или Потрошители

— Ну, с психологического, здесь же Калифорнийский университет, — пояснила она. — Приходят, платят бабки и задают вопросы. Что я чувствую, когда делаю то, это, что думаю о красном фонаре, деморализована ли я, ощущаю ли себя жертвой… Иисусе! Честно говоря, мне больше нравится трахаться, чем болтать.

Ну, мы так и сделали — в смысле начали трахаться. Как рядовой морской пехоты США, я чувствовал себя морально обязанным доказать, что я больше мужчина, чем все студенты-психологи, вместе взятые, поэтому хранил молчание в течение всего акта любви.

Мой сын Питер прослушал в школе несколько курсов психологии, за которые платил я. Мне казалось, это хороший способ вправить ему мозги, не переводя деньги на местных мозговедов, но все, что мне досталось, — шестьсот вопросов за обеденным столом, неодобрительные взгляды и одна полноценная драка.

— Вы хоть понимаете, как отрицательно ваша работа сказывается на вашей семье? — осведомился прикрепленный консультант, скрестив руки на груди и сидя на моем диване, засранец.

— Моя работа обеспечивает им еду, — заметил я. — И крышу над головой. И диван под вашим задом.

— Но известно ли вам, насколько она их задевает?

Не знаю, имел ли он в виду нечто, поддающееся количественной оценке, но парни из отдела по возврату биокредитов привыкли иметь дело с конкретикой, а не с абстракциями. Конкретный дом, осязаемый орган, а все остальное — не наша забота.

— Нет, — ответил я. — Не знаю. Можете назвать точную цифру?

От этого он сразу заткнулся, к моему облегчению. Может, у него и есть диплом мозго…, но в высшей математике он пустое место.

Достигнув удовлетворительного для обеих сторон финала, мы с Бет все-таки поболтали. Это я не удержался.

— Тебе было хорошо? — спросил я, желая услышать оценку, а не напрашиваясь на комплименты.

— Мм-м-м… Замечательно. Но ты вовсе не обязан…

— Я сам этого хотел.

Бет улыбнулась и притянула меня к себе:

— Джонни обычно этого не делают. Просто двигаются туда-обратно, пока не кончат.

— Это потому что я не Джонни, — сострил я, и Бет была настолько снисходительна, что хихикнула. — Ты вообще тусуешься потом с клиентами?

— Только с самыми красивыми, — ответила она, и я раздулся от гордости еще больше. Тот факт, что я заплатил ей за время, как-то улетучился из головы, и я воспринимал все ее слова как откровенные признания случайной любовницы.

— Я в морской пехоте, — сказал я, решив, что Бет должна знать.

Она пожала плечами и призналась:

— Я могла догадаться. Но немного увлеклась процессом… — Вдруг она схватила мою руку и сильно сжала… — Так, кажется, вторая волна на подходе, — проскулила Бет, перекатилась в мои объятия и принялась тереться лобком о мое бедро, тихо постанывая. Это была одна из самых завораживающих картин, какие мне доводилось видеть в своей жизни. Смотрел бы и смотрел целыми днями.

Час спустя, когда мы позанимались любовью еще два раза, а в коридоре уже томилась очередь, Бет взяла с меня деньги как за один заход. Я не мог поверить своей удаче: уже планировал сыграть по-крупному — на базе мы каждую неделю резались в кости — и покрыть расходы на рандеву, но теперь мог приберечь наличные до другого раза.

— Может, в следующие выходные… — начал я, но Бет, уже поправлявшая постель для следующего клиента, покачала головой:

— В следующие не получится. В городе пройдет съезд, я буду работать в отелях.

— О, — осекся я, с удивлением ощутив растущий гнев при мысли, что Бет спит с другими мужчинами. В какой-то момент нашего сексуального единения некий вирус ревности проник в мой организм, рассеяв споры в мозгу. Что мне СПИД и сифон — я уже чувствовал, как меня пожирает новая смертельная болезнь. Не иначе провидение советовало мне похерить надежду на будущие отношения там же и тогда же — мои ревнивые позывы, какими бы ханжескими они ни были, убивали малейший шанс на то, что у нас что-то получится. Но интуиция шептала свои подсказки едва слышно — нет бы рявкнуть на ухо, когда нужно.

— Но через выходные я свободна, — сказала Бет, чмокнув меня в щеку. Это оказалось приятнее, чем все тантрические позы, которые мы перепробовали за последний час.

Вот так и закончился наш первый день знакомства — я ушел, унося на щеке поцелуй, а Бет проводила меня до дверей. Все как у людей.

Курс боевой подготовки продолжался — бесконечная череда бесчисленных повторений, которые, по заверению сержанта-инструктора, незаменимы для спасения наших тощих шкур. Я так и не понял, зачем балансировать над ямой с водой, если мы вроде как будем бить врага в пустыне, но после трех нарядов вне очереди научился держать рот на замке.

В Сан-Диего наведывался раза два в месяц — чаще увольнительную на двое суток вымутить не удавалось. Я брал массу дополнительных нарядов — патрулирование, уборку, бумажную работу, чтобы освободить выходные. Вскоре я спохватился, что сплю всего три часа в сутки. Зато мы с Бет отлично проводили время — в основном уединившись в дальней комнате массажного салона и испытывая кровать на прочность, с перерывами на вылазки в разнообразные ночные кабаки. Бет достаточно хорошо понимала мои чувства, чтобы благоразумно освобождать выходные от работы, и всего однажды нам пришлось лететь из бара как угорелым, потому что она забыла о назначенной встрече с клиентом и не могла отменить свидание. Я ждал в коридоре, слушая, как скрипят пружины матраса. Это продолжалось час и шесть минут.

В последние недели курса боевой подготовки основной упор сместился на практику и тактику. Мы участвовали в учебных военных маневрах, или операциях, называйте как хотите. Наши плацы превратились в великие равнины фальшивого огня условного противника, захламленные макетами танков, бутафорскими зданиями и ненастоящими снайперскими гнездами, стрелявшими в настоящих солдат, корчившихся от подлинной боли — применялись низкоскоростные резиновые пули, вонючие, как сволочь. Один парень из роты Е потерял глаз, когда протирал запотевшие защитные очки.

В последний день — зря нам сказали, что это наши заключительные двадцать четыре часа начальной подготовки, — мы решили оттянуться на всю катушку. «Красные» рулят, хо!

Мы устроили рейд в форт «синих» — я и Гарольд Хенненсон, — по ходу дела обезвредив трех снайперов. Уложились в три часа — два часа двадцать пять минут выматывающего душу ожидания и полчаса переизбытка адреналина. Подробности: мы обстреляли хлипкий оштукатуренный фасад патронами с красной краской, размазали ее по своим лбам и, окончательно разойдясь, запечатлели там собственные фамилии, испуская наихудшие в истории войн боевые кличи. Мы взяли пленных, заложников, связали их веревками, представив, будто это широкие полосы коры эвкалиптов, и подвергли задержанных допросу, выспрашивая личные номера, имена женщин, с которыми они спали, и точные адреса последних. Мы были королевскими ВВС, пехотинцами США, бригадой желтых лент — в общем, всеми славными вояками из старых фильмов о войне. Мы были пирующими монголами. Мы были победителями.

Инструкторы пришли в ярость. Каждый из нас получил по два часа нотаций, угроз, отжиманий, ограничений во сне и еде и сто часов нарядов на кухне и уборки казарм и территории. Разумеется, за этими занятиями мы и минуты не провели — отправка с базы состоялась на следующий день.

За неделю до того, как командование корпуса морской пехоты отправило наш батальон греться на белом солнышке пустыни, мы с Бет сочетались браком. Я бы не назвал обряд волшебной сказкой — разве что в духе братьев Гримм, — но все прошло очень мило. Полупьяный пастор, которого оторвали от кружки в баре у дома Бет, Джейк Фрейволд в качестве свидетеля и до кучи Гарольд Хенненсон, драивший унитазы своей зубной щеткой — не по принуждению, но из-за фанатичного стремления к порядку, — скрепили своими подписями три экземпляра свидетельства о браке.

В отличие от Гарольда Хенненсона Джейк Фрейволд прошел всю войну и остался жив. Как и я, он вернулся в Америку, не зная, куда себя деть, без ясной цели, без образования, позволявшего выжить на рынке труда, уже тогда предъявлявшем баснословно высокие квалификационные требования — программистов выставляли за дверь вместе с утренним мусором, если они не успевали освоить последнюю версию С-Трипл-Плюс быстрее, чем их коллеги. Как и я, Джейк тоже прибег к единственному занятию, неизменно поддерживавшему его в трудные времена: армейская жизнь научила нас спасать свою шкуру.

Мы могли убивать людей, не парясь по этому поводу.

Но на венчании мы, естественно, ничего об этом не знали. Гарольд был жив, а мы с Джейком являлись всего лишь молодыми болванами, спешившими закончить дело перед тем, как прыгнуть в люк транспортного самолета, курс которого лежал в сердце тьмы.

— Кто здесь дает клятву? — булькнул пастор. Во время короткой церемонии он стоял к нам спиной, типа кашлял, но его дыхание свидетельствовало, что он едва подавляет позывы рыгнуть дешевым виски. — Клянется кто-нибудь?

Гарольд посмотрел на меня и пожал плечами, не зная, что полагается делать. Я тоже недоуменно дернул плечом, поэтому Джейк принял инициативу на себя и выступил вперед.

— Я даю клятву за этого мужчину, — сымпровизировал он. — Я клянусь за него.

— А… кто отдает… Кто отдает эту леди?

Этого мы не обговаривали. Я повернулся к Бет, боясь, что наша непредусмотрительность вот-вот похерит все предприятие, но она шепнула мне на ухо:

— Пускай будет Гарольд.

— Точно? — не удержался я. — У нас в принципе есть время… Найди кого-нибудь!

— Гарольд прекрасно подойдет.

И Гарольд отдал мне в жены мою возлюбленную невесту — взбитые волосы, без всякой фаты, платье длинное, взятое напрокат, со слегка обтрепанным подолом — и проворно отступил. Пастор пробубнил благословения, объявил нас мужем и женой и слинял в открытый допоздна клуб, где не выгоняли мужчин в испачканной спереди одежде.

Мы занялись любовью в номере мотеля, снятом мною на два часа, обливаясь потом и буквально соскальзывая друг с друга в сан-диегском летнем зное. Когда мы закончили, а время вышло, я надел военную форму, уложил вещички, поцеловал женушку на прощание, пообещав писать каждый день, и пошел на базу, а оттуда на поле боя новой, решительной походкой.

Бет взяла отгул на всю оставшуюся ночь. По крайней мере так она мне сказала.

В одном из писем, которые она присылала мне, сидельцу уродливых металлических монстров военного назначения, Бет объяснила, почему Гарольд лучше всего подходил в качестве посаженного отца. «Он — единственный мужчина, который имел возможность трахнуть меня и не трахнул, — сообщали кривые буквы. — Это сделало его непорочным в моих глазах».

Не подумав, я, наивняк, сглупу написал в ответ: «Мы могли подождать и пригласить твоего папаню».

Я примерно понял реакцию, еще не получив ответа, пришедшего на три дня позже обычного. Обида и боль, столько лет надежно хранившиеся под спудом здоровой физиологии, проступали в каждой разъяренной каракуле. «Ты очень милый парень, — писала Бет, — но порой ведешь себя как законченная сволочь».

Не спорю.

Ладно, хватит реминисценций. Сегодня я сделаю вылазку. Надеюсь вернуться.

V

Сегодня. Сердечный ритм вернулся в норму — негромкий равномерный писк дистанционного контроля, вживленного в бедро, сообщает, что я вновь вошел в приемлемый диапазон частоты сердечных сокращений. Видимо, вскипевшая адреналином кровь начала успокаиваться, как остывающая сердцевина ядерного реактора. Сейчас у меня каждая ночь не дай Бог, но нынешняя просто достойна войти в эти, как их, аналы, что ли. В смысле в анналы.

Сегодня днем я выходил. Короткая, но глубокая разведка неприятельской территории. Честно говоря, практически каждый дюйм за стенами этой вонючей комнатушки двадцать на двадцать футов можно назвать вражеской зоной, но сейчас мы говорим о главном офисе, где я «видел, оставаясь невидимым», как хорошо законспирированный осведомитель.

Я ходил в торговый центр. Затея, конечно, рискованная, но это необходимое зло, оправданное моей изоляцией. Когда речь идет о том, чтобы оставаться в живых какой-то период времени, безвылазно сидеть в норе означает про…рать последние шансы уцелеть. Чтобы сбежать из лап Кредитного союза — почти невозможный подвиг, испытание выдержки в течение неопределенного времени, — необходимо знать, где следят, как и кто конкретно этим занимается. Каждый сотрудник отдела по возврату биокредитов имеет свой почерк, собственную манеру выкуривать пчел, и если знать, кто у тебя на хвосте, шансы дунуть ему в морду тем же дымом возрастают в разы.

Невозвращенные кредиты в союзе составляют около двух процентов. Это один сбежавший на пятьсот несостоятельных должников, и данная недоработка регулярно проставляется большими жирными буквами в конце каждого контракта на искорган, который подписывают в двух экземплярах, когда клерк Кредитного союза прочтет текст вслух и убедится, что клиент понял природу своей задолженности, а заодно и шансы вырваться из лап союза, если решит смыться с неоплаченным органом на какую-нибудь недосягаемую территорию.

Когда я работал на союз, у меня недобор бионедоимок составлял ноль целых ноль десятых — пончик и пулевое отверстие, и этот показатель обеспечил мне признание в департаменте и в Национальном союзе специалистов по возврату биокредитов. Никто не сводил дебет с кредитом так чисто, как я, и даже те, кто прятался от меня год-два (максимум три), заканчивали располосованными где-нибудь на полу, и последнее, о чем они успевали подумать, это каким образом я их все-таки нашел.

Так было до заключительного заказа, но я считаю, один промах не в счет. С другой стороны, сейчас я очень надеюсь, что как раз в счет. Мне бы смерть как не хотелось закончить карьеру сотрудника по возврату биокредитов без единого огреха в послужном списке. Идеальный специалист — это же мороз по коже.

Несколько лет назад торговый центр был огромным пешеходным рынком в западной части города, меккой побрякушек и непомерно дорогих полудизайнерских тряпок — в точности как любая фабрика покупателей в любом городе. Матери возили детишек от ларька к ларьку в ярко-красных прогулочных колясках, предоставляемых администрацией рынка, девицы искали подарки своим бойфрендам, бойфренды искали соблазнительные трусики для своих девиц, тонны наличных переходили из рук в очень смуглые руки, и в Багдаде было все спокойно.

Кредитный союз находился еще в зачаточном состоянии, когда компания Курцмана выкупила торговую площадь на первом этаже, выжив оттуда «Гэп», и два месяца спустя открыла двери первой станции обслуживания искусственных органов. Кредит под ноль процентов, всеобщая доступность, не отказывали ни одному подходившему по критериям просителю. Над вывеской «Фирма Курцмана (прием посетителей без предварительной записи)» красовалось яркое неоновое сердце — не слащаво-условный символ Дня Валентина, а точная копия выпуклого, оплетенного венами органа, — пульсировавшее алым и розовым, ритмично вспыхивая светодиодными трубками. Вскоре в такт пульсации из скрытых динамиков зазвучала песенка. Мотивчик разносился над рынком, привлекая людей, как мультяшных собак, впадавших в транс от аромата свежеиспеченных пирогов: «Все к Курцману, все к Курцману, все к Курцману пойдем и сами лично выберем, сколько проживем».

Через час очередь уже заканчивалась на улице.

* * *

Арнольд Курцман, сколотивший свой первый капитал на переработке старых баскетбольных мячей НБА в дешевые внутренние камеры и переключившийся на торговлю искусственными органами, был низеньким, отечным, лысеющим мужчиной, вокруг которого постоянно вился целый рой головокружительных юных красавиц. Он являлся лжецом, вором, скверным исполнителем караоке с никуда не годным чувством ритма и фанатичным поклонником французского кино. Но несмотря на массу недостатков, Курцман обладал чековой книжкой высотой с Эйфелеву башню, и деньги, которыми он сорил направо и налево, позволяли ему пребывать по самый пах в пленительной женской плоти в течение почти всей жизни.

Фрэнк, мой руководитель в Кредитном союзе, органически не переваривал Арнольда Курцмана, причем его неприязнь выходила далеко за рамки профессиональной зависти. Своей ненавистью он заразил и меня. Дело усугубляла необходимость посещать одни и те же конференции и терпеть бесконечные снисходительные речи Курцмана на нескончаемых семинарах. Мало на земле найдется созданий, которых я ненавидел бы больше, чем этого старикашку с гнусным характером и слюнявыми губами, и пару лет назад я даже подсуетился, чтобы именно мне достался заказ на изъятие искусственных легких Курцмана, чей бизнес и банковские счета к тому времени накрылись медным тазом.

Я испытал глубокое удовлетворение, отыскав Курцмана в обшарпанном мотеле, где тараканы ползали по его вздутому потному телу с догнивавшим от сифилиса мозгом, а жалкий скарб валялся кучей на прикроватном коврике в пятнах. Надо ли говорить, что ни одной юбки поблизости не вертелось?

Слоган фирмы Курцмана «И сами лично выберем, сколько проживем», назойливо зудевший на всех земных языках, сразу попал в народные хиты, и вскоре другие производители искорганов закинули удочку в этот пруд в надежде урвать себе торговую площадь. «Гейблман», «Кентон», «Таихицу» залегли, как снайперы в подлеске, выжидая удобного момента, когда встанет вопрос о продлении аренды для розничных торговцев, и в день икс в ноль часов одну минуту выбросили десант на лизинговый офис рынка не хуже штурмовиков в блицкриге, выкладывая на стол все новые опечатанные пачки, пока администрация не дрогнула под зеленым натиском и не уведомила всякие «Банана репаблик» и «Поттери барн», что их плодотворное сотрудничество подошло к концу.

Кредитные фирмы и компании-производители прокатились по рынку приливной волной, сметая все на своем пути. Вскоре третий этаж торгового центра заняли искорганы, за исключением одной-единственной упрямой лавочки «Лучшее в мире печенье». Это была прекрасная маленькая пекарня с постоянной клиентурой, работавшая по индивидуальным заказам и производившая эротические десерты, и, можете себе представить, они непонятно где набрали денег и утерли нос алчным соседям, когда вновь подошел срок продления аренды.

Теперь они называются «Лучшие в мире печенье и органы» и специализируются на искусственных вкусовых сосочках.

Сегодня с утра пораньше торговый центр, несколько лет назад переживший рекапитализацию, за которую проголосовало подавляющее большинство компаний, совместно арендующих торговые площади, напоминал муравейник. Страдающие всевозможными хворями просители суетливо бегали от офиса к офису, пытаясь хоть где-нибудь — где угодно — получить кредит. В пассаже уже не осталось одиноких упрямых магазинчиков, пытающихся продавать одежду, обувь или выпечку; теперь здесь было засилье искорганов, позволявших энергично продолжать свой путь, даже если у организма кончился завод.

Кредитный союз может похвастаться самой широкой витриной, внушительным сияющим порталом, действующим на входящих с паркинга как оплеуха. Яркие цветные огоньки бегут от самого порога, заманивая клиентов, указывая путь к новому, усовершенствованному образу жизни. Утерев нос Понсу де Леону,[4] в пассаже забил новый источник молодости.

Счастливое Сердце и Ларри-Легкое, два самых популярных символа Кредитного союза, сегодня работали, кривляясь, как недовольные оплатой подростки, одетые искусственными органами. Звукового блока в этих костюмах не было — это вам не рекламные уродцы из фирменного парка аттракционов (слоган: «Развлекись и омолодись!»), поэтому мультяшные персонажи в основном приветственно махали покупателям и топтались на кафельном полу торговых рядов. Счастливое Сердце развлекал группу онкологических больных, прыгая через свою аорту, как через скакалку, а Ларри-Легкое хлопал в ладоши в такт музыке.

Я в свое время встречался с девушкой, изображавшей Патти-Поджелудочную Железу, но роман тянулся недолго: всякий раз, когда она забиралась в свой костюм, мне приходилось подавлять невольное желание вырезать ее, не отходя от кассы.

* * *

Большую часть своего арсенала я сегодня оставил в отеле: довольно волнительно проходить охрану, рискуя, что из кармана выпадет какой-нибудь незакрепленный скальпель. Даже в городе это, знаете ли, может вызвать подозрения.

Я выбрал «маузер» — он покомпактнее — и зарядил его достаточно, чтобы уйти из толпы средней плотности. Если нос к носу столкнусь с биокредитчиком, говорил я себе утром, или даже с двумя-тремя новичками, только-только прослушавшими коротенький вводный курс, то без колебаний проложу себе путь к свободе с помощью пистолета. А нарвавшись на что-то посерьезнее — например, специалиста пятого уровня, кинусь наутек, словно таракан при включенном свете.

Как выяснилось, меня переполнял чрезмерный оптимизм.

Пройти рамку в торговом центре оказалось плевым делом. Прискорбно, когда можно пронести в торговые ряды предмет столь металлический, как полуавтоматический немецкий пистолет. Немного о моем плане, составленном на основе накопленных за много лет трюков-кунштюков.

По дороге я заскочил в китайский магазинчик и стянул хрустальную вазу, подобрав к ней подходящую коробку в мусорном контейнере. Мои движения были быстрыми и уверенными, но это не мешало мне то и дело поглядывать через плечо и крутить головой на сто восемьдесят градусов, проверяя наличие хвоста. Насколько я знаю — а знаю я много, — за ближайшим углом может ждать группа биокредитчиков, готовых схватить меня в восемь рук, швырнуть в поджидающий автофургон и разом со всем покончить. Мне не показалось, что меня узнали или за мной идут, но в этом и состоит метода талантливого сборщика биодолгов. Тишина и безмятежность — и есть наживка.

Короткая поездка общественным транспортом — здесь шансы быть узнанным значительно снижаются: низко опущенные головы не поднялись, когда я вошел в тряский автобус: пассажиров больше заботили собственные беды, чем проблемы какого-то неудачника, — и вскоре я оказался в квартале от торгового центра, массивного сооружения, облицованного бежевым травертином и занимавшего две сотни тысяч квадратных футов лучшей территории. Говорили, что в борьбе за это место они обошли администрацию штата и больницу. Клиенты буквально ломились в раздвижные электронные двери трехэтажного комплекса; спешили внутрь собранно, целеустремленно, скрывая тревогу; а на выходе либо сияли улыбками, либо рыдали. Игра случая — иногда тебе дают кредит, иногда нет, хотя сейчас благодаря сниженным кредитным ставкам и необязательному имущественному обеспечению только последний неудачник не получал вожделенного мочевого пузыря по чуть менее грабительской цене.

Притулившись у маленького забора, я выпутал «маузер» из складок куртки и спрятал его под палой листвой, выкопав в грязи ямку стволом, как совком. Выпрямившись, я решительно зашагал к торговому центру, напустив на себя подобающее выражение боли, безнадежности и ожидания очередного унижения. Накладные усы и бороду я приклеил сильным фиксатором, выуженным из мусорного контейнера за магазином маскарадных костюмов, и очень надеялся, что они не поддадутся мощному рывку охранника на входе или порыву ветра.

— Ставьте сумки на ленту, — монотонно повторял сидевший за рентген-монитором офицер. В очереди я был двенадцатым. Единственный металлодетектор пропускал по одному. За мной встал молодой человек, прижимавший к груди крошечного шиатцу; пушистая собачка тяжело дышала, с каждым выдохом тонкая шерсть волнообразно колыхалась.

— Он плохо себя чувствует, — пояснил парень, заметив мой взгляд. Люди редко берут с собой домашних животных в торговый центр. Это считается крайне вульгарным и вызывает косые взгляды в любом отделе выдачи кредитов. Специалистов по кредитованию мало интересуют друзья человека. — Ему нужно легкое.

— Кому? — не понял я.

— Оладушке, — кивнул он на собаку, которая жалобно уставилась на меня большими карими глазами. — Да, моя лапочка, — проворковал парень своему меховому шарику. — Купим пупсику новое легкое.

— А почем они? — не удержался я. Ходили слухи, что некоторые покупают искорганы своим питомцам, но это были в основном знаменитости, способные выкатить всю сумму твердым наликом.

Парень покачал головой:

— Еще не знаю. Ветеринар обещает все устроить за тысячу восемьсот в месяц, но я хочу послушать, что здесь предложат.