Грязное мамбо, или Потрошители

— Как камень?

— Как камень.

Гарольд Хенненсон погиб, когда его танк сорвался с африканской песчаной дюны невиданной высоты и взорвался. Гарольда можно считать еще одним примером нелогичных закономерностей, выпадающих на долю нашего брата солдата во время войны. В его честь был дан салют из десяти винтовок, а пепел выслали родителям в старый кирпичный домишко где-то в Бруклине.

Чего Гарольд не знал, да и знать не мог, так это того, что стальные мышцы живота — пусть хоть титановые, если угодно, — совершенно бесполезны, когда твой танк срывается с гребня песчаной дюны и превращается в огненный шар.

Десять лет назад я выполнял заказ компании «Кентон» — прямой контракт, не через Кредитный союз. Подработка во внеслужебное время — не редкость в нашей профессии. Фрэнк, коммерческий директор союза, не возражал против дополнительного заработка, если это не влияло на качество заданий по розовым листкам. Фрэнк откровенный человек и свой парень — однажды я видел, как он сбросил три процента со ставки кредита какому-то просителю просто по минутной прихоти, и мне до сих пор немного неловко за то, что я так с ним поступил.

Хотя и не особо угрызаюсь совестью по этому поводу.

Я подписал контракт с «Кентоном» на изъятие трех искорганов с истекшим льготным периодом в девяносто дней, поскольку их штатные биокредитчики были завалены работой по горло. Все знали, что «Кентон» дает кредиты на свою продукцию не по правилам Кредитного союза и гораздо мягче обходится с клиентами — я слышал, у них в случаях извлечения важнейших имплантатов реципиента обязательно отвозили в больницу. Это выходит даже за рамки государственного закона и наглядно демонстрирует подлинное сочувствие неисправным плательщикам. Конечно, для получения кредита в «Кентоне» необходимо владеть каким-нибудь неслабым имуществом, но это уже дело третье. Девяносто дней — самый большой льготный период, о котором мне доводилось слышать, и я не испытывал жалости к тем, кто пытался обмануть добропорядочное предприятие вроде «Кентона».

Первые два изъятия печени прошли гладко: работы на двадцать минут, все быстро и чисто. Но третий заказ был на экстракцию желудка. Зная, какую грязь можно развести в таких случаях, я взял с собой ведра — два для крови, один для остатков пищи, которая наверняка окажется в искоргане. Меньше всего мне хотелось изгадить свой прекрасный фирменный фартук полупереваренной цветной капустой.

Согласно розовой квитанции, выданной мне накануне экстракции, клиент выбрал новый «Кентон ЕС-19», искусственный желудок среднего размера с опцией расширения и сжатия, способный регулировать усвоение пищи и, таким образом, степень ожирения клиента. Искорган можно легко перенастроить на другой объем с помощью пульта дистанционного контроля, который счастливому обладателю ЕС-19 предписывается хранить в недоступном для детей и домашних питомцев месте. Это шикарная компактная машинка, первосортная, без изъяна, и стоит каждого потраченного пенни. Правда, просят за нее целую гору монет.

В розовой квитанции не указывалось, отказал ли собственный желудок клиента или он предпочел модернизировать свою пищеварительную систему; обычно виной тому рак, но мельница людской молвы денно и нощно мелет новые сказки об атрофии желудков по самым фантастическим причинам — от солнечной радиации до сычуаньской кухни. Независимо от оснований клиент поставил себе «Кентон ЕС-19» в январе прошлого года и повел себя предсказуемым образом: регулярные выплаты в течение одного-двух месяцев вскоре перешли в спорадические двухмесячные циклы, быстро дегенерировавшие в обещания выслать чек по почте. Клиенту звонили — на звонки никто не отвечал. Посланные письма возвращались невскрытыми. «Кентон» предоставил должнику четырехмесячный «постльготный» период, поскольку желудочник был какой-то там вонючей шишкой в министерстве туризма, но в конце концов даже их проняло, и они вызвали меня.

— Вы желудками занимаетесь? — спросила представитель компании, стройная блондинка, предпочитавшая неформальный дресс-код для разговора с приглашенными специалистами. Она явно знала свою работу, понимая, как наш брат биокредитчик любит таких женщин: обтягивающая блузка, широкие брюки, объемный начес. — У нас с вами договор на печени, но тут кое-что особенное — экстракция желудка и клиент с заскоками. Не исключены любые неожиданности — если возьметесь, конечно.

Я ответил как обычно:

— Все, что угодно, кроме «Призраков». Коли оплата приличная…

Оплата была что надо.

Вначале дело шло как обычно: разведал обстановку, вычислил планировку дома, пустил внутрь газ, разложил клиента, и тут — на тебе: скальпель отчего-то не режет пузо. Я уже по-всякому пробовал — и так и этак, и чуть ли не с размаху пытался пробить, и кромсал плоть а-ля потрошитель, но не погружался глубже, чем на два сантиметра, пока не уперся в цельностальную пластину, прикрывавшую внутренности. Невероятно. Я принялся резать дальше, не обращая внимания на кровь, уже пропитавшую матрац под клиентом.

Через пятнадцать минут я ободрал его как говяжью тушу, счистив чуть ли не все мясо с его торса, и все же не мог пробиться в механическое пузо новоявленного киборга. Время шло. Откачав скопившуюся кровь портативным насосом, я убедился, что моя первоначальная догадка, сколь невероятной она ни казалась, была верна: путь скальпелю преграждала металлическая пластина, закрепленная на нижних ребрах и костях таза.

Ну и зачем, спрашивается, мужик принял на себя хлопоты по имплантации такого стального полукорсета? Чтобы воспрепятствовать изъятию своего драгоценного желудка? Но я, хоть убей, не вижу в этом смысла. Искорган удлиняет жизнь, это просто и ясно. Когда на пороге появится не питающий к вам никакой личной неприязни представитель отдела по возврату неоплаченных биокредитов и вскоре наткнется на цельнометаллическую пластину, он не станет собирать шалтая-болтая по кусочкам, пытаясь добраться до того, за чем пришел. Оставит донора мертвым или умирающим, даже не оглянувшись на него через плечо. Черт, да нас едва обучили элементарным парамедицинским навыкам, и то большинство слушателей во время семинаров резались в кости на заднем ряду.

Даже зная, как оживить этого Франкенштейна и сшить все куски, я и не подумал бы этим заниматься. Пусть тонет в собственной кровище, козел. Я извел на него две пинты эфира.

Я сломал ребра, выломал верхнюю часть тазовых костей, швырнул металлическую пластину в открытое окно и вышел из залитой кровью спальни, черт бы все побрал, с его драгоценным искусственным желудком «Кентон ЕС-19» под мышкой. Жуть.

* * *

Гарольд Хенненсон никогда не согласился бы на металлическую плиту вместо крепкого, как сталь, пресса. Да и согласись он, ни черта это ему бы не помогло.

Получив сорокавосьмичасовую увольнительную по случаю Дня труда, я, Джейк и Гарольд Хенненсон решили оттянуться по полной программе так, чтобы чертям в аду завидно стало. Ближайшим крупным городом был Сан-Диего, где мы напивались с рвением религиозных миссионеров, неся послание об истинном опьянении невинным массам. Я знал два бара, работавшие еще долго после того, как жизнь в городе замирала на ночь, а расспросив завсегдатаев, мы нашли и подобие ночных клубов.

В какой-то момент нашего загула, который я помню смутно, я, как все хорошие и вусмерть пьяные парни, сделал себе татуировку на правом плече — «Когда сук ломается», большими синими буквами. Я до сих пор ношу тату с гордостью, пусть даже свести ее обойдется в десять минут времени и двадцать пять баксов в ближайшем медкабинете. Я точно не знаю, о каких… в смысле что означает фраза «Когда сук ломается» и почему я решил запечатлеть ее нестираемый вариант на собственной шкуре. Вряд ли я понимал это даже в тот момент в тату-салоне. Но надпись пугает маленьких детей и завлекает взрослых барышень. Мне она нравится. В ней чувствуется стиль.

Теперь у меня, разумеется, есть и другая татуировка — эмблема службы по возврату биокредитов на шее слева, маленькая черная мишень, пронзенная пятью золотыми стрелами. Ее невозможно свести, сколько ни мучай кожу лазером. Я представляю, как через много лет после моей смерти, когда плоть и кости рассыплются в прах, татуировка будет эфирным призраком парить над горсткой темной пыли, словно знак будущим поколениям, что я был представителем самой страшной профессии на земле.

Плюс девицы на нее западают.

IV

Мою первую жену Бет я встретил в той поездке в Сан-Диего. Она была проституткой и немыслимо красивой. Бет развелась со мной шесть месяцев спустя, когда я истекал потом в раскаленном танке в пустыне. Наш брак, видите ли, мешал ее карьере.

— Я знаю одно место, — сказал Джейк, ухмыляясь нам с Гарольдом над полупустой кружкой пива. Мы проторчали в баре больше времени, чем я мог сосчитать по пятнистым от старости настенным часам.

— А здесь чем плохо? — пьяно протянул я. — Посмотри вокруг — не хуже других мест.

Подошла официантка, благовоспитанная студентка, еле сдерживаясь после нескольких часов общения с тремя морпехами, головы которых дико кружил выпитый алкоголь.

— Что-нибудь еще? — спросила она, и после банальных комплиментов и неуклюжих движений мы ухитрились заказать себе новые порции пива. Официантка чуть не бегом кинулась от нашего столика, а мы продолжили процесс перехода от состояния упившихся до неподвижности в состояние нажравшихся вусмерть.

Через несколько минут Гарольд вспомнил, на чем остановился разговор, и пробормотал:

— Джейк сказал, он знает место.

— Ты это уже говорил. Ты повторяешься.

— Нет, — настаивал Гарольд. В его голосе появились плаксивые нотки. — Одно место. Понимаешь? Место!

Джейк подмигнул из последних сил:

— Верно. Место хоть куда.

— Ах, место…

— Ага. Место.

Я помотал головой. Комната кружилась. Я решил обязательно высказать претензию здешнему управляющему.

— Не нужно нам твое место. Нам нужны сговорчивые девки.

Как нарочно, к столику подошла официантка и ухнула поднос на столешницу с натренированной ловкостью. Не успела она назвать нам сумму счета, как я ухватил ее за руку. Переплетя свои огромные клешни с тонкими пальчиками, я с трудом повернул налитые кровью глаза к ее незабудочно-голубым очам и спросил:

— Детка, лапочка, сокровище, ты переспишь со мной?

— Только если на земле не останется других мужчин.

— И тогда бы ты согласилась?

— Конечно, — ответила она. — Девушкам же нужен секс!

Сложись жизнь иначе, я, пожалуй, мог бы в нее влюбиться.

За свою жизнь я любил всего шестерых женщин, включая собственную мать, и, исключая ее, женился на пятерых из них. Но мог бы любить гораздо больше. Кассиршу «Даунтаун дели», студентку, которая проходила со своим сенбернаром мимо нашего дома каждый день ровно в девять утра, сексуальную дикторшу с восемнадцатого телеканала с ее пухлыми губками. У меня большой нерастраченный любовный потенциал, знаю со слов психиатра. Он повторил это дважды, когда я ходил в брачную консультацию с моей четвертой женушкой, Кэрол.

— Мы получили результаты ваших тестов, — сообщил мне дядя с дипломом, висевшим в рамочке на стене за его спиной. У него хватило наглости содрать с меня триста долларов в час за вмешательство в наши с женой ссоры и препирательства. — Должен сказать, у вас большой нерастраченный любовный потенциал.

Я просиял:

— Значит, с этим мы закончили? Все в порядке?

Меня ждала работа, органы, которые следовало изымать.

— Нет, мы не закончили, — взвилась Кэрол.

— Да в чем проблема?! Тебе же ясно сказали — у меня большие способности к любви!

— Проблема в том, — ответила Кэрол, — что ты не реализуешь свой потенциал!

К тому времени, когда мы отыскали то самое «место» в Сан-Диего, все трое, к сожалению, успели совершенно протрезветь. Неумолимо приближался рассвет. Секс с незнакомыми бабами уже не казался таким заманчивым без алкогольной смазки, сглаживающей моральные ухабы. Мы безуспешно торкались в двери винных магазинов, но все лавочки давно закрылись, бросив нас на произвол судьбы до нового дня.

Гарольд пошел первым. Я волновался, пожалуй, впервые за всю службу. Я, конечно, занимался этим и в штате Нью-Йорк, и в Пенсильвании, и в Джерси, и в поездах на ходу, и в другом транспорте, но никогда не спал с женщиной старше себя и такой… опытной и знающей, как проститутка. А вдруг я все делаю не так? Что, если столько лет я трахался неправильно?

Поэтому я ждал в коридоре, читая «Вэнити фэр», который кто-то оставил на столике. Бизнес был открыт в массажном кабинете — старая как мир уловка, которая уже никого не обманывает. Мне показалось странным, что они продолжали маскироваться — уже год как в Сан-Диего официально появился квартал красных фонарей — провинциалы пошли вразнос, — но, видимо, старые привычки умирают трудно. Декор был выдержан в эконом-классе: флуоресцентные лампы, мебель из ДСП, синтетический ковер четверть дюйма толщиной.

Клиенты шли косяком, словно рабочие муравьи, спешащие на случку к муравьиной матке. Каждые несколько минут хлопали двери, приглушенные стоны эхом отдавались в коридорах и маленькой приемной. Это был бордель для солдат, из чего я заключил, что и для морпехов, но и не только — никакой дискриминации по роду войск не наблюдалось. Я даже углядел взблеск знакомых знаков различия, но промолчал — мне не улыбалось отжиматься под бдящим оком морских пехотинцев или вылизывать им ботинки непосредственно в здешнем коридоре. Согласитесь, как-то нелепо нарываться на отрывание яиц в борделе.

Через двадцать пять минут Гарольд нетвердой походкой вывалился из раздвижных дверей. Я поздравил его с несокрушимой мужской силой.

— Не получилось, — сказал он, и его губы невольно сложились в огорченную гримаску.

— Что, телка не возбудила?

— Я сам себя не возбудил.

Гарольд впервые обрел опыт в бескрайнем море полового бессилия задолго до того, как я вообще узнал об этом, и потому казался мне менее мужественным. Я понимаю — это глупость, но в кипящем от гормональных бурь мозге мальчишки, которому нет еще и двадцати, крутилось, что ничто в мире не может удержать настоящего мужика от лишней палки, когда выпадает такая возможность.

— Попробуй снова, — предложил я. — Могу уступить тебе очередь.

Он отмахнулся, заявив, что с него хватит, и поплелся к ближайшему креслу.

— У меня пятьдесят баксов, — сказал я.

— Дело не в деньгах. Просто… Да иди уже, оторвись за себя и за меня.

Что мне оставалось? Я шагнул за дверь.

Через несколько лет после того, как Бет со мной развелась — кажется, я уже был женат на Кэрол, — я получил от нее особенно едкое письмо, из которого узнал, что я ничтожество, не ведающее о чести и неспособное выполнять обязательства, и мне нужно ознакомиться с теорией эволюции в надежде когда-нибудь присоединиться к доминирующему виду. Однако между скачущих купоросно-едких строк можно было кое-что прочесть — например, приведенный ниже сентиментальный фрагмент, который, как я понял, дался Бет нелегко:

В тот момент, когда ты вошел в наш массажный салон, с красным лицом, дрожащими руками, донельзя возбужденный, прикрывающий эрекцию каким-то глупым журналом, я поняла, что ты в меня влюбишься, и не имела ничего против.

В устах Бет это убогое признание равнялось самому прочувствованному шекспировскому сонету о покинутой любви, практически признанием, что на каком-то этапе я был ей небезразличен.

Поэтому я написал ответ:

Дорогая Бет, спасибо тебе за письмо, в котором ты разложила по полочкам мнение на мой счет, хоть и знала, что мои родители были женаты, зачав меня. А насчет твоих мыслей при нашем знакомстве должен сказать, что «Вэнити фэр» я прикрывал не эрекцию, а пятно от кофе.

Искренне твой, ля-ля-ля, бла-бла-бла.

Ню-ню-ню.

За раздвижной дверью оказался маленький зальчик, смежный с собственно «массажным салоном», начинавшимся непосредственно за обычными простынями, заменявшими портьеры. Маленькая кофеварка выдавливала тонкую струйку в прозрачную емкость, и я налил себе чашку — немного кофеина никогда не помешает. Потом еще одну. И еще. Минуты шли. Я с удивлением обнаружил, что до сих пор сжимаю в руке найденный в предбаннике «Вэнити фэр». Разжать руку не получалось — пальцы намертво впились в переплет.

Приторно-сладкий голос позвал из-за занавески:

— Ты здесь, милый?

От неожиданности у меня так затряслись руки, что я пролил кофе на слаксы. Подавив вопль, я промокнул пятно кстати подвернувшейся салфеткой и, прикрывая пах потрепанным журналом, сунулся в щель между тонкими, как марля, занавесками.

Проститутка — Бет — была обнажена. Прямо в чем мать родила распласталась на матрасе. Светлые волосы разметались по подушкам, груди торчали к потолку, соски указывали направление. Она, по-моему, даже головы не повернула, когда я вошел.

— Ты голая, — вырвалось у меня. Губы и язык двигались сами.

Бет села на кровати. Ее груди слегка обвисли, торча в разные стороны. Свои. Большие, но очень упругие.

— Ты что, первый раз?

— Нет-нет, — заторопился я, дергая молнию. — Я просто… я не ожидал… Я думал, ты в ночнушке…

— Которую ты с меня снимешь, — закончила она. Я кивнул. Бет встала на колени, зевнула, сунула соблазнительный пальчик в соблазнительный рот и игриво попрыгала на кроватных пружинах. — В выходные у меня аншлаг — столько кругом военных баз! А День труда? Да у меня ни минуты свободной! Одеваться, раздеваться — в очереди потасовки начнутся.

Я заверил, что понимаю, и мы несколько минут поболтали о погоде и выходных, пока я нервно избавлялся от собственной одежды. За несколько месяцев боевой подготовки мышцы стали твердыми, контуры тела — четкими. Может, не как у Гарольда Хенненсона, но все-таки я считал себя впечатляющим представителем мужского рода. Конечно, Бет не в диковинку было видеть молодого парня, краснеющего от удовольствия и гордости за собственное тело, но в тот раз я, как истинный американец, не сомневался в собственных физических данных.

— Очень впечатляюще, — сказала она. Я поблагодарил. Тогда я еще не знал, что она надо мной смеется. — Хочешь лечь рядом со мной? — спросила Бет, расправляя простыню с одной стороны. Между подушками там красовалось влажное пятно, и я отвел глаза.

Едва я присел на постель, ее проворные руки заласкали меня всего, и у меня сразу встал. Но мне хотелось продлить удовольствие. Вернее, мне необходимо было его продлить — проблемы с деньгами не оставляли надежды на второй заход.

— Может, сперва поболтаем?

— О Господи, — вздохнула она. — Так ты из психов?

Я не понял.