Грязное мамбо, или Потрошители

— Я в порядке, — соврал я. — У меня кое-что припасено на черный день.

— Ну конечно, — поморщился он. — У всех припасено. — Биокредитчики не отличаются финансовой предусмотрительностью. — Если тебе когда-нибудь что-то понадобится, сразу звони. Днем или ночью. — И он дал мне визитку. Вот и все. Я для него был всего лишь номером из списка абонентов. Я десять лет помню его телефон наизусть, а он сует мне визитку.

Потеряв дар речи, я взял картонный прямоугольник и кивнул. Мы молча выпили. Говорить было особо не о чем. Мы вместе прошли школу, войну, учебную программу союза, не разлучались почти всю сознательную жизнь, но я понял — хотя внешне все по-прежнему, мы лучшие друзья и всегда ими останемся, — между нами что-то коренным образом изменилось.

— Ну, — рыгнул он после нашей второй — безмолвной — кружки пива, — пойду работать, клиенты заждались.

— Цапнул, хапнул и слинял, — сказал я по возможности бодро.

Джейк засмеялся — невесело, как мне хочется думать, — и хлопнул меня по спине. Мы соприкоснулись большими пальцами и обнялись, как друзья, которые знают, что пройдет много времени, прежде чем они снова увидятся. Джейк кинул на прилавок несколько купюр и вышел из бара.

Я до сих пор ношу в кармане его визитку.

Прошел еще один день. Скорость печати упала до улиточной. «Кенсингтон-VIII» не нравятся ультрасовременные собратья-механизмы; не иначе стыдится своих молоточков и чернильной ленты, грохота и звоночков. А надежное убежище, прежде такое уютное, начинает давить на виски и кажется тесным и душным.

У нас с Бонни настоящая идиллия. Не жизнь взаймы, а медовый месяц. Мы разговариваем, едим, пьем, занимаемся любовью. Поздно ночью, когда склад запирается и автоматический таймер включает освещение, я ложусь на нашу полку, кладу голову на мягкий живот Бонни и засыпаю под звуки ее искорганов, посвистывающих и потрескивающих в прекрасной гулкой симфонии.

Завтра планируем наведаться к аутсайдеру; Эсбери уже должен подыскать нам другой тайник. После этого, решили мы, найдем способ выбраться из города и, если получится, из страны. Работников аэропорта можно не опасаться, разве что союз развяжет одну из своих двухнедельных охотничьих сессий на большую сотню. В принципе у нас будут шансы, если разживемся генератором помех и фальшивыми документами. Эсбери наверняка с этим поможет — у аутсайдеров друзья в каждом темном закоулке жизни.

А потом мы уедем в… не знаю — Южную Америку, Мьянму, не суть важно.

Говорят, будто в южных морях есть остров, куда еще не добрался прогресс, девственные земли, где до сих пор делают операции на открытом сердце и подключают людей к аппаратам размером со слона. Если это правда, мы отыщем тот остров. Сменим имена, изменим лица, осядем, родим детей, откроем магазины сувениров для туристов на пляже. И будем жить на полную катушку, пока не откажет все немеханическое, счастливые и невыпотрошенные.

Я хорошо знаю, что замечтавшихся убивают первыми. Стало быть, пойдем дальше. Дальше, я сказал!

Мы с Венди тоже мечтали — ну, когда я был поздоровее. В нас жили надежды, желания и, несмотря на мой возраст, планы родить детей. Питер уже почти вырос, когда я женился в пятый раз; пора было подумать о том, чтобы ввести в игру других карапузов.

Мы познакомились на похоронах, едва гроб опустили в могилу. Я присутствовал как бывший работник покойного, Венди — как его дочь. Ее отец являлся боссом моего босса в Кредитном союзе, и хотя мы с Венди не были знакомы, я бесчисленное количество раз слышал от старика о ее молодости, красоте и светлой голове.

Постояв у могилы, я пошел налево, Венди — направо, и мы столкнулись под баньяном-переростком, ронявшим капли уже закончившегося дождя. Я извинился, она тоже извинилась, и дело кончилось чашечкой кофе с пончиком в закусочной еще до того, как мы выяснили, какое отношение имеем к усопшему.

С Питером она обращалась как с редким подарком — красивый юноша, которого можно купать в своей любви и привязанности, и ее не меньше моего задело, когда он перестал заходить, звонить и прекратил со мной общаться. Это случилось незадолго до того, как я перешел на нелегальное положение, подписав предварительно бумаги о разводе в том самом захудалом среднезападном мотеле, где нашел когда-то летающих братьев Мюллеринг. На этот раз он пригодился мне в ином качестве: я просидел там неделю, прежде чем отчалить на поиски других надежных нор.

Я могу позвонить Венди, и она меня примет. Спрячет, если я попрошу, несмотря на положенное за укрывательство наказание. И когда они придут забрать мое сердце, бросится на скальпель биокредитчика, лишь бы спасти мне жизнь. Пожертвует собой ради меня. Не думаю, что способен сделать для нее то же самое. Вряд ли я бы пожертвовал собой ради любой из них.

Все они чем-то жертвовали ради меня.

Бет: прежде всего своей карьерой. Своей свободой.

Мэри-Эллен: своими этическими принципами. Своим моральным стержнем.

Мелинда: лучше не вспоминать.

Кэрол: привычным стилем жизни.

Венди: надеждами на будущее.

Теперь я это вижу, замечаю смутное пятно на том, что когда-то было четким представлением о моих бывших женах. Я так удачно изложил свою историю, так виртуозно расписал всех пятерых вдоль и поперек, порядком окарикатурив, а теперь ко мне приходит понимание и заставляет увидеть полутона в черно-белом мире. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее клюю носом. Хватит думать. Хватит печатать.

Мы сменили квартиру. Слишком устал, чтобы объяснять. Бонни жива, я тоже. Пока этого достаточно. Это даже больше, чем я мог надеяться.

* * *

Через два часа я буду мертв. Это мое добровольное решение, принятое после долгого дня трудных размышлений. Я его искренне приветствую. Оно не затронет никого другого и станет первым шагом на пути к исправлению всего, что я сделал в жизни неправильного. Через два часа я приеду к офису Кредитного союза, подойду к моему лучшему и самому старому другу Джейку Фрейволду и обнажу грудь навстречу его талантливому скальпелю. За остальное я уже не в ответе.

XIX

Я решил печатать два часа без перерыва. За это время попытаюсь изложить вчерашние события, стуча по клавишам «Кенсингтона-VIII» как можно тише, чтобы не разбудить Бонни — она спит через две койки. Как приятно снова лежать в настоящей кровати!

Мы в больнице — Святой Анны, кажется, — скрываемся на этаже, где обычно держат запасы лекарств и припасов. Здесь есть пустой чулан для швабр, и, несмотря на относительную тесноту, это дворец по сравнению с гейблмановой полкой или гостиницей на Тайлер-стрит. Такая роскошь под занавес, такое изобилие…

Седьмое небо, мамочка. Вершина счастья.

Хватит сидеть в четырех стенах, пора попытать удачу во внешнем мире. Эсбери обещал подобрать нам пару надежных мест, нужно только забежать к нему домой, чтобы получить координаты. Жалко было оставлять безопасную полку, де-факто ставшую нашим домом, но охранница уже нервничала, что гости засиделись, да и у меня появились сомнения в безопасности складского комплекса. Я начал слышать шумы по ночам, шаги в темноте, знакомое электронное жужжание, сотрясающее стены. Лучше уйти. Сменить географию.

Опустив головы, торопливой походкой, избегая смотреть в глаза встречным, мы спешили по городским улицам, направляясь к метро. Уже наступил утренний час пик, и нас затерли в толпе, сдавив толстыми пальто, портфелями — и вонью. Я не принимал душ больше двух недель и с трудом могу себе представить достойные Книги рекордов Гиннесса сроки, в которые кое-кто из пассажиров обходится без ванны.

Поезд мчался под землей, везя нас в район, где жил Эсбери. За три остановки до выхода меня постучали по плечу и назвали по имени. Я притворился, будто не слышу, зачитавшись схемой метро, но меня постучали настойчивее и окликнули громче.

— Это же — о Господи! — это же ты!! — вскричала Мэри-Эллен, заключив меня в объятия, но сразу же отодвинулась, наморщив нос и скривившись, словно откусила лимона, — вдохнула запашок.

— Извините, леди, вы обознались, — пробормотал я, отворачиваясь от своей второй бывшей жены. Чудеса обитания в большом городе. Нью-Йорк настолько велик, что всегда возможно разминуться с тем, кого не хочешь видеть, но если ты в бегах, все, кто не нужен, нарисуются прямо перед носом.

Она протиснулась сквозь толпу и встала напротив, приподняв мое лицо за подбородок.

— Забавно, забавно. Ты всегда был смешон. Все еще вырываешь у людей органы за деньги? — На лице Мэри-Эллен появилась ухмылка, расцветавшая на ее губах во время наших ссор. Приятно было слышать, как экс-супруга спустя пятнадцать лет, не растерявшись, заводит старую пластинку. Постоянство — драгоценное качество в женщине.

Пассажиры потеснились и отодвинулись, давая нам место разыграть мелодраму. Футах в двадцати два транспортных полицейских начали на нас посматривать. У них не было сканеров или права изымать искорганы, но они отлично умели звонить по телефону. Когда-то я платил двум или трем десяткам представителей транспортной полиции; их информация была чертовски ценной.

— Слушайте, мэм, — сказал я, пытаясь изобразить еле сдерживаемое бешенство. — Я вас не знаю. Идите своей дорогой.

— Ты меня не знаешь? — взвилась она, повышая голос с каждым словом. — Мы были женаты, сукин ты сын! Не притворяйся, что мы незнакомы!

Молчавшие дотоле зрители начали перешептываться; полицейские двинулись к нам. Независимо от их намерений мне не хотелось, чтобы они вмешивались.

— Слушай, — пробормотал я Мэри-Эллен, понизив голос. — Я рад тебя снова видеть и все такое, но лучше, если ты сейчас повернешься и уйдешь.

Она помотала головой, словно отгоняя муху, и заорала неестественно высоким голосом:

— Повернусь и уйду? Ты ведь всегда этого хотел — чтобы все твои проблемы просто исчезли? Вот так ты и живешь всю жизнь! Вырвал — и отбросил! Так вот — не с твоей удачей, дорогой! Я хочу знать, что такой заядлый амбал-биокредитчик, как ты, сделал со своей жизнью и где обещанные мне алименты! Все развлекаешься со своими дружками-бездельниками? Не завел еще новую жену? Новую…

И тут Мэри-Эллен упала и забилась в конвульсиях. Язык вывалился на грязный кафельный пол, глаза закатились, и пароходная сирена наконец-то смолкла. Подняв глаза, я увидел Бонни, стоявшую за ее спиной с моим тазером в руке. Металлические электроды слабо искрились от остаточной энергии после хорошей разрядки.

— И такую ты отпустил с миром? — недоверчиво протянула Бонни. — Господи, что же за чудовище тогда ты кокнул?

Я всех их отпустил с миром в каком-то смысле. Кэрол даже дала мне шанс завоевать ее снова. Когда стало ясно, что наш двухлетний брак не получился и я провожу дома меньше времени, чем в Кредитном союзе, она решила выкинуть меня из дома. Это стало первым моим опытом такого рода: остальные жены уходили сами, оставляя меня в большой пустой квартире. Но Кэрол, никогда не выпускавшая из рук материальных ценностей, с оголтелым упорством настаивала, чтобы именно я исчез из ее жизни.

Моим основным желанием было убраться из Алабамы как можно дальше, поэтому я вернулся в Нью-Йорк, устроив себе перевод обратно в главный офис. Джейк, по-моему, единственный искренне обрадовался моему возвращению; но и остальные, хочешь не хочешь, потеснились и пропустили меня к заказам высокого уровня. Я нашел квартиру в доме средней этажности и в тысячный раз начал новую жизнь.

Едва все улеглось и я почти вспомнил, как прекрасно быть холостяком, позвонила Кэрол.

— Я решила дать тебе второй шанс, — сказала она. — Думаю, если ты изменишься и научишься сочетать работу с семьей, а не сбегать из семьи на работу, мы сможем спасти наш брак.

Я снова перевелся в Алабаму, перевез собственную задницу и скудную мебелишку обратно в викторианско-плантаторский особняк и дал браку второй шанс.

Неделю спустя все было кончено, и Кэрол подала на развод по высосанному из пальца обвинению в супружеской неверности. Это вам о пользе вторых шансов.

Остаток пути к Эсбери оказался детской игрой по сравнению с инцидентом в метро. Несколько цепких взглядов местных копов, пара пробежек задворками и переулками, но до дома аутсайдера мы дошли физически невредимыми и лифтом поднялись на пятнадцатый этаж.

Неладное я почуял сразу, едва мы вышли на площадку. Было странно пусто и тихо. В наш первый визит сюда в коридоре слышалась музыка, мимо шмыгали дети, энергия била ключом и жизнь кипела. Сейчас мы словно попали в помещение со звуконепроницаемыми стенами: даже половицы боялись скрипнуть.

— Сегодня будний день, — громко сказал я, вспомнив, что в прошлый раз мы были здесь в субботу. — Все на работе.

— Или в школе, — согласилась Бонни, которой тоже стало не по себе. Мы двинулись к квартире Эсбери.

Дверь оказалась не заперта. Когда мы постучали, гулко бухая по металлическому листу, она легко подалась и широко распахнулась. Делать нечего — мы вошли.

В квартире по-прежнему была масса китайских ширм, но мне показалось, что сегодня они стоят по-иному. Прежде ширмы делили гостиную на маленькие выгородки; сейчас образовывали своего рода коридор, уводящий в путаный лабиринт.

— Эсбери? — позвала Бонни ровно и спокойно, но с механически резкой ноткой в голосе. — Ты дома?

Единственным ответом стал шепот ветра, влетающего через невидимое открытое окно. Я хотел позвать погромче, но горло сжалось — я понял, что это бесполезно.

Бонни взяла меня за руку, и мы вместе двинулись в глубь квартиры.

Не желая идти по импровизированному коридору из китайских ширм, я с силой наподдал ногой ближайшую. Падая, она увлекла за собой соседнюю, и вскоре все ширмы повалились, как костяшки домино. Солнце просвечивало сквозь тонкие бумажные экраны, беспорядочными грудами лежавшие на полу.

Аутсайдер полусидел на диване, удобно, расслабленно. Рядом стоял поднос с несъеденной едой. Голова покоилась на подушках, на губах застыла легкая улыбка. Мы подошли ближе, уже зная, что Эсбери мертв.

На его колене лежала желтая квитанция.

— Надо идти, — сказал я. — Он нам уже не поможет.

Бонни трясло — от гнева, от страха, я не знаю.

— Они убили его!

— Кто-то убил, — согласился я. — Это их работа. Я же тебе рассказывал. Я же…

— Вон квитанция. Они что-то забрали.

Ясное дело, забрали. Несмотря на свой статус аутсайдера, некоторое время назад Эсбери взял кредит в маленькой компании в Сент-Луисе, независимой специализированной фирме, производящей, в частности, желчные пузыри. Абсолютно бесполезный орган, вживляется только тем, кто хочет выпендриться. Искусственный желчный пузырь — вершина механической гордыни и ее апофеоз.

— В этом весь Эсбери, — всхлипнула Бонни. — Вечно стремился оказаться впереди всех…

Его живот вскрыли — висел отвернутый лоскут кожи, кишки немного выпирали из разреза. Крови было совсем немного, почти вся впиталась в диван. Экстракцию выполнили мастерски, с хирургической точностью; здесь действовал не потрошитель, а специалист четвертого, а еще вероятнее — пятого уровня.

Мои подозрения тут же подтвердились. Внизу квитанции красовалась знакомая подпись, нацарапанная большими буквами а-ля Джон Хэнкок; скорее знак, чем роспись.

На ленч к Эсбери заглянул Джейк Фрейволд.

Бонни проснулась, спросила, который час. Я велел ей спать дальше, поскольку еще рано, а ей нужен отдых. Она не знает, какой вираж я собираюсь заложить. Не знает, что я буду мертв прежде, чем она обнаружит мое отсутствие. Что через час поцелую ее в губы в последний раз. Я ей не лгу, просто не хочу палить свой план.

Мы решили подключиться к «Призраку» мертвого Эсбери. Нам с Бонни хотелось уйти, да и объективно следовало убираться оттуда, но наши с Эсбери судьбы тесно переплелись, и что бы с ним ни случилось, мы должны были это знать. К счастью, «Призрака» Джейк не тронул. Система была абсолютно исправная, современная и мощная; все, что Эсбери испытал и пережил перед смертью, сохранялось в памяти искоргана. Шишки белого металла, бугрившиеся на шее и черепе, поблескивали, ожидая, чтобы в них воткнули провода и включили.

— Ощущения можно испытать только по отдельности, — напомнил я Бонни. — Что выбираешь?

— Звук, — сразу сказала она. — Не хочу этого видеть.

Не знаю, ожидал ли я, что Эсбери шевельнется, когда мы подошли к нему с проводками в руках, готовые вторгнуться в то, что было его мозгом, но он просидел всю процедуру без движения, со своей так и не завядшей на губах улыбкой. Я несколько минут вспоминал, что нам рассказывали на семинарах про «Призрак», пытаясь определить, какие металлические узлы ведут к определенным участкам искусственного мозга. Я не хотел подсоединить очки к вкусовым ощущениям или наушники к зрительному центру; день выдался нелегким и без визуализации вкуса редиски или прослушивания цвета крови.

На этот раз я довольно легко надел контактные линзы и смотрел, как Бонни срывает наушник с провода, снимает часть собственного уха и вставляет оголенный конец в открывшуюся розетку. Итак, мы воссоединились — электрический триумвират, ожидающий зрелищ и разговоров.

Пришлось немного покопаться скальпелем, но мне удалось найти пульт управления «Призрака» в ямке под подбородком аутсайдера. Там не было счетчика событий или кодового управления, зато имелась ускоренная перемотка. Схватив Бонни за руку — «это как кино, просто мелькают картинки», — я нашел кнопку воспроизведения и с силой ее вдавил.

Передо мной поднос с едой. Его — тоже передо мной — держат две руки. Комната раздвигается, когда я иду, обтекая меня по бокам, по мере того как Эсбери подходит к дивану. Я заметил, что бумажные ширмы стоят как обычно, разделяя рабочие зоны, а не выстроены в тот жутковатый коридор. Видимо, это было сделано позже.

Вскоре я сидел на диване и готовился приступить к еде. Противоположная стена гостиной отъехала в сторону, открыв старый телевизор. Он включился — огромный экран с выпуклыми краями — и зарябил с невероятной скоростью.

— Он что-то напевает, — сказала Бонни. Казалось, ее голос исходит из телевизора.

— Просто сидит и ест, — отозвался я. — Ничего еще не происходит.

Еда на вилке поднялась к тому месту, где должен находиться рот. Я невольно засмотрелся — зрение Эсбери сильно отличалось от моего. Вероятно, он вставил себе искусственные глазные яблоки с высоким разрешением для полного контакта с «Призраком», поскольку даже с двух-трех шагов каждый кусочек яйца и тоста был виден с идеальной четкостью, до малейшей крошки.