Истории, от которых не заснешь ночью

Все три плантатора вздрогнули. От удивления, может быть? Или от злобы?

— Я буду откровенен, — продолжал Вернье. — Я сказал даже инспектору, что неплохо было бы выдать меня за акционера, пока я не найду среди вас троих человека, которого я разыскиваю. Я знаю из надежного источника, что убийца находится на каучуковой плантации Кота Бхари.

Вернье снова улыбнулся, и его единственный глаз смотрел так откровенно, что все трое как-то сразу успокоились и откинулись на спинки своих стульев. На какой-то миг напряжение спало.

Прэйл сказал:

— Держу пари, что человек, которого вы ищете, это — Дорэн.

— Если вы здесь задержитесь еще на некоторое время, думаю, вы вправе будете меня арестовать как убийцу Прэйла. Все идет к тому, — сказал Дорэн.

— А как зовут этого убийцу? — спросил Вилмердинг.

— Джероум Стикс.

Острый взгляд Вернье скользнул от одного американца к другим, но никто из них и глазом не моргнул.

— Никогда о таком не слышал.

— Это — не фамилия, скорее — название овоща.

— Так все-таки, который из нас?

Вернье спокойно прикурил от керосиновой лампы, перед тем как ответить.

— Ни один из вас, — ответил он. — Сразу после приезда я понял, что сведения, которые получил, были неверными. У Джероума Стикса были темные волосы, а вы все — естественные блондины. И никакого обмана с париками я не вижу, а посему собираюсь вернуться на Яву ближайшим теплоходом, а потом — в Штаты. А себя упрекаю в том, что подозревал вас всех напрасно, но то — не моя вина. И в качестве достойного штрафа и чтобы вам доказать, что никакого злого умысла с моей стороны не было, я предлагаю в вашу честь ужин в день прибытия теплохода. Вы сможете, без сомнения, взять себе день отдыха, так как я знаю, что капитан Ван Лаар — истинный гурман. На борту его парохода прекрасный винный погребок. Это — крупный специалист по шамбертену, у него великолепный шеф-повар. Я попрошу капитана отпустить к нам повара и снабдить его по такому случаю несколькими бутылками вина. Я призываю вас на этот раз отказаться от ристэйфэла и устроить пирушку. Что вы скажете по этому поводу?

Ответ на приглашение прозвучал не сразу. Казалось, плантаторы немного колебались. Первым заговорил Вилмердинг.

— Конечно, мы пойдем вместе с вами и перекусим.

— Ну и прекрасно, — поддержал разговор Вернье. — Я вам обещаю маленький праздник, который вы не скоро забудете. А что бы вы сказали по поводу блюда из кабана в соусе из мадеры на горячее? У вас будет соус из мадеры, если, конечно, здесь можно поймать кабана. Может быть, и я бы с вами поохотился, если бы кто-нибудь из вас мне одолжил ружье.

— Да я вам сам убью кабана, — пообещал Дорэн. Я не люблю давать свои ружья.

Назавтра Вернье спустился к реке и отправился в Тэнджонг Сэмэр с визитом к инспектору.

— Господин Коэрт, — спросил он, — когда пароход отплывает из Батавии на Борнео?

Инспектор взглянул на красные линии на карте, висевшей на стене, заглянул в расписание.

— А у вас есть такая возможность отправить послание на пароход, пока он не вышел с Явы? — осведомился Вернье, в то время как Коэрт листал расписание.

Инспектор провел рукой по своему двойному подбородку прежде чем ответить.

— В Бэлик Пэйпэн, — сказал он, — есть радио. За двадцать пять гульденов я могу послать Оурэнг-Ааут, который доберется до берега на веслах прямо до станции в Бэлик Пэйпэн. А зачем это?

— Я бы хотел, чтобы консул Соединенных Штатов в Батавии направил мне несколько предметов. Консул знает хороший винный погребок в Батавии. Мне бы хотелось, чтобы он мне прислал шамбертен того же года, каким он меня угощал, когда я у него обедал. Может быть, мне понадобятся и другие вина, да и повар. Он может послать сюда повара из отеля "Индия". Вместе со всем этим мне нужно запросить все необходимые продукты, которые я укажу, и лед.

— Очень хорошо, — сказал инспектор, — если вы мне дадите двадцать пять флоринов и оплатите стоимость послания, я прослежу за тем, чтобы оно ушло немедленно. Честно говоря, я рад, что вы вернулись; если бы вы не пришли, я сам отправился бы за вами сегодня же после обеда. Вам необходимо остаться у меня до отхода вашего теплохода.

— Почему?

— Потому что ваша жизнь на плантации теперь в опасности.

— И что же вынуждает вас поверить в это?

— Я знаю это через местных жителей. И мои слуги уже об этом говорят. Здесь новости распространяются очень быстро. А в конечном счете все новости стекаются ко мне. Вы же сообщили плантаторам о вашей миссии.

— Но вы ведь в абсолютной безопасности. Генерал-губернатору не в чем будет вас упрекнуть.

— Боюсь, что "подопечный" убьет вас раньше, чем придет пароход.

— А вот и нет, — улыбаясь, ответил Вернье. — Мы стали добрыми друзьями, и я устраиваю ужин, дабы скрепить эту дружбу. И поэтому должен вернуться на плантацию. Все зависит от моего там присутствия.

— Ну смотрите, дело ваше. Но помните, что я вас предупредил.

— Я так это и расцениваю. А пока поспешите отправить SOS. Итак, мне нужны: и еда, и питье, и лед. Само собой разумеется, вы тоже приглашены.

Казалось, добрые отношения были восстановлены, когда Вернье вернулся на плантацию. Все трое американцев не проявили никоим образом, что они не приняли Вернье и его профессию, "вымощенную благими намерениями". Однако все-таки детектив чувствовал за этим внешним фасадом некоторое недоверие, более того, у него было такое чувство, что один из них питал к нему враждебность. Но в конце концов Вернье уснул спокойным сном, положив на всякий случай свой револьвер под подушку.

Такие подушки в форме цилиндра встречаются под накомарником в нидерландской Индии и служат для того, чтобы ночью во время жары легче дышалось. Такие валики в Соединенных Штатах не в ходу.

В течение всей последующей недели до прихода теплохода Вернье буквально превратился в агента по рекламе своего ужина. Он с энтузиазмом перечислял все те блюда, которыми будет угощать приглашенных; направо и налево расхваливал вина, которые будут подаваться к каждому блюду во время ужина, и в частности, шамбертен, королевское красное бургундское вино, вино крепкое, ароматное, пьянящее, любимое вино Наполеона…

— Да, впрочем, любой шамбертен хорош, — утверждал Вернье, — но шамбертен 1911 года — вне всякой конкуренции. Это — nec plus ultra,[1] вы увидите.

Оставалось три дня до прихода теплохода, заговорили об охоте на кабана. И все трое плантаторов решили отправиться на охоту.

— Вы пойдете с нами? — спросил Прэйл у Вернье.

— У меня нет ружья, — ответил тот.

— У меня целых два, — сказал Вилмердинг, — одно можете взять вы.

В последнюю минуту, однако, Вилмердинг заметил, что упаковка каучука движется медленно и не подготовлена к отправке необходимая партия на ближайший теплоход. Поэтому, мол, он решил остаться на плантации, чтобы ускорить эту работу. Прэйл и Дорэн вместе с Вернье отправились в джунгли, которые начинались сразу за пределами плантации. Вернье заметил, как бы между прочим, что только на нем была белая колониальная каска, а на его спутниках — цвета хаки.

— Да мы далеко не пойдем, — заметил Прэйл. — Иногда кабаны подходят близко к плантации, прямо под деревья.

Они приняли решение, что Вернье пойдет прямо, а Прэйл и Дорэн зайдут справа и слева. Перед ними двигались малайцы.

Но как только оба спутника его исчезли в зарослях, Вернье остановился. Честно говоря, ему бы хотелось видеть обоих американцев не позади себя, а впереди. Джероум Стикс был опасным человеком. Детектив снял свою белую каску и повесил ее на кусты лантаны, а затем сделал несколько шагов в сторону и присел в сыроватых зарослях травы, положив между колен свое ружье. Таким образом, самого его не было видно, а видна была лишь его каска, яркое белое пятно над густой зеленью. Он подождал минут двадцать, не переставая отгонять мух и насекомых. И тогда он услышал выстрел, а потом и еще два. Четвертый выстрел попал прямо в его каску, которая взметнулась вверх, ударилась о дерево и упала на землю прямо ему под ноги. Да, Джероум Стикс умел хорошо целиться. Так все-таки, кто же из них? Вернье поднял свой головной убор. Удар пришелся на левую сторону. От Прэйла слева?.. Или от Дорэна справа?.. Он повесил каску снова на куст в то же положение, что и до выстрела, и посмотрел на дырки. Потом он их рассмотрел поближе. Пуля попала ни слева; ни справа, она летела сзади. Значит, одному из них удалось повернуть назад и приблизиться с тыла, несмотря на предосторожности. Но кому?

Он надел каску и отправился по направлению к плантации. Вернье надеялся встретить по дороге к дому того, кто стрелял. Но надежда обманула его. Он дошел до бунгало, не встретив ни одной живой души. И только полчаса спустя вернулись Прэйл и Дорэн в сопровождении малайцев, которые несли тушу убитого кабана.

И все. Больше не было ни одной заблудившейся пули. До прибытия парохода, и, когда пароход с желтыми трубами стал на якорь в устье реки, Вернье так и не догадался, кто же все-таки стрелял в него.

Теплоход прибыл после обеда, в жуткую жару, из-за которой воздух был какой-то серый. Инспектор попросил капитана простоять на якоре до полуночи, а не отправляться в обратный путь как обычно, после короткой стоянки. Ведь в любом случае в Бэлик Пэйпон он вернется до рассвета.

Повар, которого выписали из Батавии, отправился к берегу в сампане, буквально погружавшемся в воду под тяжестью корзин со съестными припасами, ящиков и огромного куска льда, завернутого в джутовую ткань. Повар тотчас по прибытии направился к дому Хира Коэрта, тут же расположился на его кухне, выпроводив оттуда своего предшественника, китайца, и начал проявлять свое искусство повара высшего класса. И из-за прекрасной, удобной кухни, и из-за времени, которое потребовалось бы на доставку всей этой провизии на плантацию, все трое американцев согласились отправиться на ужин в $4бдессу.

По старой голландской привычке ужину предшествовали несколько порций джина прямо на веранде. Вернье гордо раздавал меню, написанное по-французски, каждому гостю, а сам наблюдал за выражением лиц троих плантаторов.

ГУСИНЫЙ ПАШТЕТ С ПОРТО

ОМАР ПО-АМЕРИКАНСКИ

ТРЮФЕЛИ, ПРИГОТОВЛЕННЫЕ В ЗОЛЕ

КАБАН С СОУСОМ ИЗ МАДЕРЫ

СУФЛЕ ИЗ ЯБЛОК

ЗАБАЛЬОНЕ

РОКФОР

ПЕТИФУР

КОФЕ

МОНРАШЕ 1904 ГОДА

ШАМБЕРТЕН-КРЕЗИНЬИ 1911 ГОДА

КАСТЕЛАНСКОЕ ШАМПАНСКОЕ 1019 ГОДА

Глаза голландского инспектора и капитана парохода, которые тоже были приглашены, расширились от удивления, а лица их озарились радостью при чтении меню. На лицах американцев не было и малейшего проблеска понимания.

Плантаторы цокали языками, пробуя гусиный паштет в желе из портвейна, и громко ахнули, когда им подали дымящегося омара, издававшего аромат белого вина, коньяка и томатной подливки.

Поль Вернье сидел во главе стола, на котором сверкали блеском хрустальные стаканы, серебро, прибывшие из Батавии, и, казалось, очень забавлялся всем этим. Иногда, случалось, и ему доводилось становиться таким же шумным как и американцы, по когда заговаривали о винах, он начинал говорить совсем тихо, чином, полным благоговения.

— Вот это монраше, — говорил он, наливал себе золотистого ароматного вина к омару, — это монраше превосходит все белые вина мира. Конечно, соперничать с шамбертеном оно не может, но в 1904 году оно было таким же прекрасным, как и белое бургундское вино, а может, еще и будет.

Американцы одобрительно кивали. Белого вина было очень много, а посему пили они, не ограничивая себя. А монраше было очень хмельным вином… А истинной прелести трюфелей они, несомненно, не оценили. Трюфели были запечены в картошке прямо в золе. Стоило очистить картофельную шкурку, как оттуда сочился несказанной прелести трюфель…

Затем на горячее был подан кабан в соусе, роскошном винном соусе сиреневато-розового цвета и шампиньоны на гарнир.

— Ну а теперь, — сказал Вернье, — король вин. Лучшего, чем шамбертен, никогда не существовало. А лучшего шамбертена, чем за 1911 год, — и подавно. Смотрите-ка!

Тщательно упакованная в корзиночку с ручкой, бутылка переходила из рук в руки. Вернье обратил внимание собравшихся на паутину, которой была покрыта бутылка, а затем, налив немного вина в свой бокал, выставил его к восхищению собравшихся.

— Вы полюбуйтесь на этот цвет! — сказал он. — Настоящий рубин. Как яркое, вспыхивающее пламя. Огонь тысяч солнечных закатов. А букет-то какой! Да вы только понюхайте! Да это же чистая поэзия! Вот это вино! Если и существует вообще на свете вино, так только это! Шамбертен!

И он поднес свой бокал каждому из гостей прямо под нос и стал рассматривать по очереди каждого из них, как они вдыхают "душу вина".

— А теперь передайте мне ваши большие рюмки, пожалуйста!

Держа бутылку почти неподвижно, он наполнил рюмки на три четверти. Своим живым глазом оглядел стол. А потом вдруг опустил ложку в тарелку с кусками льда. И начал бросать кусочки в рюмки с вином.

Вилмердинг, сидевший напротив него, аж подскочил на стуле, открыв рот, как если бы он увидел что-то ужасное.

— Боже милостивый! Да не кладите вы лед в этот шамбертен! — сказал он, раздосадованный, тихим голосом.

Вернье выронил ложку, скользнул рукой в карман и немедленно оказался на другом конце стола, да так быстро, что Вилмердинг и сесть не успел. Послышался лишь металлический стук, ругательство — и пара наручников уже сверкала на запястьях Вилмердинга.

Вернье объявил всем:

— Джероум Стикс.

Шум, замешательство воцарились в комнате. Гости поднялись, закричали, зажестикулировали, а инспектор буквально зарычал что-то по-голландски капитану парохода, который неистово мотал головой. Прэйл стучал кулаком по столу и бросая в лицо Вернье проклятья. Дорэн, обняв рукой за плечи Вилмердинга, уверял его, что все будет хорошо. А сам Вилмердинг, разинув от удивления и неожиданности рот, продолжал смотреть на Вернье.

— Джероум Стикс, — повторил Вернье.

— Лжец! — зарычал Дорэн.

— Нет! Так дело не пойдет! — Прэйл двинулся на Вернье, размахивая стулом.

— Подождите!

Вернье мирно замахал обеими руками. Прэйл замер.

— Я сейчас вам расскажу. Расскажу, как я узнал, что именно этот человек — Джероум Стикс.

Прэйл поставил стул на пол.

— Только сибарит и эпикуреец, такой как Джероум Стикс, мог быть шокирован тем, что я положил кусок льда в шамбертен. Только истинный гурман, высоко ценящий вина, может знать, какой букет исчезнет при смешении его со льдом. Стикс знает, что красное вино пьется комнатной температуры, и позвольте, господа, представить вам Джероума Стикса, эпикурейца, так давно разыскиваемого в Сан-Франциско.

— Что, Вилли? Есть ли хоть капля правды во всем этом? — спросил Прэйл.

Стикс, сиречь Вилмердинг, даже не повернул в его сторону головы. Он мрачно рассматривал жирное фиолетовое пятно, которое все увеличивалось и увеличивалось на скатерти. В огне схватки Вернье, когда надевал ему наручники, опрокинул сразу три рюмки вина.

— Послушайте, Вернье, — сказал наконец человек в наручниках, — может быть, вы мне сделаете последнее и вполне разумное одолжение?

— Конечно, — ответил Вернье, — если вы поступите аналогично. Скажите мне, как вам удалось стать блондином, не прибегая к помощи краски?

Вилмердинг — Стикс едва заметно улыбнулся.

— А я всегда им был. И когда мне пришлось как следует "повертеться" в жизни, я сказал себе: "Кто знает, может быть, наступит день, когда мне придется скрываться…" И тогда я приучил себя к тому, чтобы перекрашивать волосы в черный цвет, зная, что однажды я смогу стать блондином, когда захочу… Ну а теперь вы можете мне сделать последнее одолжение?

— Какое? — спросил Вернье.

— Налейте мне бокал вашего шамбертена… но без льда.

Джозеф Пейн Бреннан

Кэнэвэн и его задний двор

Я познакомился с Кэнэвэном больше двадцати лет тому назад, почти что сразу после того, как он эмигрировал из Лондона. Продавец книг, он был большой специалист в этом деле, страстный любитель старинных книг. Поэтому ничего удивительного, что, устроившись в Нью-Хэйвене, он сразу начал торговать редкими подержанными книгами.

Его скромный капитал не позволял ему устроиться в центре города, и он решил превратить свое жилье в свое рабочее место, а для этого нашел себе подходящее помещение в старом доме на окраине города. Район этот был малонаселенный, но для него его не имело большого значения, так как большая часть торговли осуществлялась по почте.

Очень часто после проведенного за пишущей машинкой утра, устав, я отправлялся в лавку Кэнэвэна покопаться в старых книгах. Я получал от этого истинное удовольствие, тем более что Кэнэвэн никогда не давил на покупателя, то было не в его правилах Кроме того, он прекрасно знал мое материальное положение, весьма шаткое, и я никогда не видел, чтобы он мрачнел, видя, что ухожу я с пустыми руками.

И правда, казалось, ему скорее было приятно мое общество, чем моя роль покупателя. Некоторые библиофилы регулярно заходили к нему, но было это редко, чаще всего он бывал один. Иногда, когда дела его шли из рук вон плохо, он готовил чай по-английски, и мы оба просиживали часами, говоря о книгах в перерыве между глотками чая.

Кэнэвэн, если кому-нибудь захочется представить себе истинный тип букиниста, до карикатурности типичный представитель этой профессии. Хрупкий, маленький, какой-то весь согнувшийся, он пристально смотрел на вас, а глаза его, живые, небесно-голубого цвета, мигали сквозь квадратные стекла немодных очков в стальной оправе.

С моей точки зрения, его годовой доход был даже меньше чем у расклейщика афиш, но ему удавалось "сводить концы с концами", и он считал себя вполне удовлетворенным. Удовлетворенным до тех пор, пока его задний двор, если можно было ею так назвать, не привлек его внимания.

За его старым и достаточно обветшалым домом, где он жил и держал лавку, простирался участок земли, на котором буйствовали колючий кустарник и высокая трава цвета плесени. Несколько тощих яблонь, изъеденных чернеющей гнилью, делали картину еще более мрачной. С той и другой стороны полуразвалившийся забор, казалось, вот-вот поглотит нагромождения шершаво-терпкой травы… Можно было подумать, что это медленно гибнущие развалины. Впечатление от этой картины, предстающей взору, было крайне гнетущим, и мне иногда случалось задаваться вопросом, почему Кэнэвэн ничего не делает, чтобы изменить все это. А впрочем, меня это не слишком касалось, и я никогда на эту тему старался не говорить.

Как-то после обеда зайдя в лавку, я не обнаружил в ней Кэнэвэна. По узенькому коридору я прошел в расположенное в задней части дома помещение, где иногда Кэнэвэн работал, запаковывая поступления и упаковывая заказанные книги к отправке. В тот момент, когда я вошел в комнату, Кэнэвэн стоял у окна и смотрел на свой задний двор.

Я хотел было начать разговор, но что-то неопределенное помешало мне сделать это. Думаю, что удержало меня выражение его лица. Он вглядывался туда с напряженностью, полностью поглощенный, захваченный чем-то, что он видел там. Борьба каких-то противоречивых чувств отражалась на его напряженном лице. Он казался одновременно околдованным и испуганным, влекомым чем-то и потрясенным. В конце концов он заметил меня и слегка вздрогнул. Какой-то миг он смотрел на меня, растерянный, как если бы перед ним был абсолютно незнакомый человек.

Потом я увидел его привлекательную улыбку, а глаза его за квадратными стеклами в металлической оправе вновь заискрились. Он покачал головой.

— У этого заднего двора, вон там, иногда довольно странный вид. Когда на него долго смотришь, такое впечатление, что простирается он на километры.

Больше он ничего не сказал в этот раз, и я вскоре забыл об этом. Если бы я только знал! Я ведь только что присутствовал в самом начале этой ужасной истории.