Истории, от которых не заснешь ночью

Олоф через минуту пожаловавшись вдруг на дикую головную боль, попросил извинить его и покинул нас почти бегом. Я, должен признаться, продемонстрировал такую же невежливость по отношению к моему другу и оставил Али разбитым, подавленным за столом, угрюмо рассматривающим свою сигару и потягивающим свой коньяк из рюмки, почти наполовину наполненной.

Я ни на секунду не сомневался, что Олоф попытается обогнать меня. Я выбрал более четкий маневр, зафрахтовав тут же реактивный самолет. И через три часа после того как я расстался с Али, я оказался в Лебэаэне, штат Огайо. Мне понадобилось сорок пять минут, чтобы я оказался на месте.

Холодный, свистящий, зловещий ветер сметал остатки соломы на жнивье кукурузного поля, когда я шел но пыльной тропинке, ведущей к дому. Было уже за полночь, но одинокий огонек пробивался, горел на последнем этаже дома. На крыльце стояло старое, выпотрошенное кресло, из которого торчали во все стороны пружины, напоминающие голову медузы. Ставни со ржавыми петлями где-то стучали, издавая ржавый скрип, а на крыше до половины выдранный картон, покрытый битумом, жутко хлопал при каждом порыве ветра.

Я постучал.

Мне пришлось ждать довольно долго, прежде чем я услышал неровные, нерешительные шаги, а потом дверь открылась со скрежетом, со скрипом. Я увидел скульптора, увидел таким, каким ею описывал Али, только еще более грязным, может быть, и более маленьким, издававшим зловонный запах, вызывающий рвоту. Но сомнений не было, тот самый человек… и без сомнения тронутый, свихнувшийся.

Я представился и сказал:

— Я приехал посмотреть на скульптуры.

— Убирайтесь к черту отсюда, — зарычал он. — Они не продаются.

Лицо ею свело судорогой, оно исказилось ненавистью. Он вытащил ружье и, вскинув его, направил прямо на меня.

Я ждал этого, а посему разработал свою стратегию действий. Я поднял руку и успокаивающим жестом заверил его, улыбаясь:

— Конечно, они не продаются, но ведь это произведения искусства, выполненные гением… и невозможно даже позволить себе устраивать тут торговлю или предлагать что бы то ни было за такие шедевры, которым нет цены.

Эта болтовня была несколько банальна, избита, затаскана, более того, шита белыми нитками. Но оказалась желанной; и это сбило его с толку. Я увидел, как ненависть уступила место неуверенности. Он склонил голову набок и спросил:

— Вы хотите сказать… что вы… что не будете пытаться отобрать их у меня?

— Нет, — солгал я. — Я слышал об их потрясающей красоте, об их абсолютном совершенстве, и я приехал издалека, очень издалека, чтобы поклониться человеку, который сумел сотворить такое.

И эту болтовню ни один нормальный человек не принял бы всерьез, даже за истинную правду, но старик — немного как животное — не столько слушал сами мои слова, сколько модуляции моего голоса.

Еще какое-то время он рассматривал мое лицо, а потом медленно опустил ружье. По его обеим щекам, по обеим сторонам его орлиного носа потекли слезы.

— Все, кто видел их, моих прелестных, моих самых прекрасных, все они хотели их у меня купить или украсть.

Он трогательно смотрел на меня, с некоторой растерянностью и смутной надеждой: ну прямо Диоген, очень усталый, доведенный до изнеможения, изнуренный, желающий отдохнуть, Преодолевая отвращение, не обращая внимания на зловонный запах ею никогда не стиранной одежды, я обнял его за плечи:

— Они поистине так прекрасны, как рассказывают?

И вот теперь старик настойчиво желал мне их показать, торопился, чтобы я поскорее их увидел. Мы прошли по птичьему двору. Он бежал впереди, высоко держа в руке закрытую керосиновую лампу, рассчитанную на такую погоду. Странные тени гримасничали, плясали и подпрыгивали за нашими спинами. Подойдя к курятнику, на двери которого висели два замка, он обернулся.

— Постойте здесь, подождите, — сказал он. Ночью освещение должно быть очень точно дозировано, знаете ли.

"Да, — сказал я себе, — вот истинный знаток, вот тот, кто точно знает, что следует делать, чтобы произведение искусства было безупречно представлено, высвечено". Я слышал, как он нам возился, ходил туда и обратно среди протестующих кур и цыплят, изгнанных с насеста. Потом он позвал меня почти застенчивым голосом:

— Входите.

Струящийся свет ласкал статуи, нежно и осторожно касаясь контуров. И вдруг, как будто против воли, я перестал дышать (у меня перехватило дыхание), буквально охваченный и парализованный этой чувственной силой, ужасающе ощутимой, которая исходила от этих статуй. У меня было впечатление, словно стальная сила сковала все мои внутренности. За все годы моей жизни коллекционера, ничего подобного со мной не случалось. Конечно, от приобретения к приобретению я стремился к этому моменту. Ничего подобного в моей жизни не было, когда бы красота обладала такой силой попадания в цель, когда бы реализм чувственного восприятия обладал такой колдовской силой, был таким чарующим, и отныне ничто уже никогда больше не смогло бы сравниться с тем, что я видел.

Постарайтесь понять то, что я чувствовал, пережил в данной ситуации. С самого отрочества, юности, когда я был молодым человеком, и в том возрасте некоторые стороны эротики, неожиданно чарующие, поражают ваше воображение больше всего на свете, захватывают вас; так вот, ничто не могло произвести на меня за всю жизнь большего эмоционального эффекта, чем эти статуи. Желание сдавило мне горло, сердце мое билось как сумасшедшее, все мои внутренности буквально свело. Я не могу вам сказать, сколько я простоял так остолбенело, не двигаясь, захваченный этой красотой, но в конце концов мне удалось овладеть собой и сосредоточить внимание на предмете моего приезда.

Я бы продал душу, отдал бы миллионы, чтобы только обладать этими скульптурами. Я испытывал жалость к их создателю, потому как я бы, ни минуты не колеблясь, я это знал, убил бы его, если бы он очень оказался настойчивым.

К разговору я приступил не спеша, осторожно, но со все большей и большей настойчивостью. Постепенными бросками я проникал все дальше в джунгли, джунгли мрачные и плутающие этого параноического разума. Вот уже около часа я возвращался к одной и той же теме, вбивал все тот же гвоздь, а именно: что там, в тени, постоянно бродят какие-то люди, которые хотят у него похитить его скульптуры. И наконец он сдался. Я увидел, как он плакал, плакал настоящими слезами, как ребенок, а глаза увеличивались от малейшего страха. Он был готов. Наступил момент решительного удара. Поджав губы, я принял вдохновенный вид, как если бы вдруг только что обнаружил решение, и сказал:

— Конечно, если бы вы находились не здесь… и если бы скульптуры тоже были не здесь. Если бы они находились в надежном месте, в тайном укрытии… да еще под вашей защитой.

Он аж подскочил:

— Да! Да! Именно так. Я их спрячу!

Я покачал головой.

— Нет… "Они" выследят вас. Но если бы я мог вам помочь найти надежное место. Далеко, очень далеко отсюда. Может быть, в Нью-Йорке…

Скульптор упал на колени; и вот он уже цеплялся умоляюще за мои брюки.

— Прошу вас… прошу вас, помогите мне! Скажите, куда я должен уехать?

— Хорошо, — сказал я тоном человека, который стремится к благородным жестам, стремится доказать свое бескорыстие. — Я приму меры для того, чтобы смогли их отправить в закрытый музей.

При слове "музей" его зрачки слегка сузились, он начал моргать, а я поспешил добавить:

— Но при этом необходимо, чтобы вы охраняли их денно и нощно, поскольку мы их поместим под вашу ответственность.

Фраза возымела действие и рассеяла те сомнения, которые еще были у старика.

Мы обсуждали те меры, которые необходимо было предпринять, и перешли к подготовке. Все было закончено как только начал заниматься рассвет. Уже пели петухи, когда мы начали осторожно грузить скульптуры в старый грузовичок, принадлежащий ферме, который служил для всего и почти пришедший в негодность. Он должен был довезти их до Нью-Йорка, тронуться немедленно, чтобы добраться до меня за тридцать шесть часов. Эти полтора суток должны были бы мне показаться вечностью; единственное, что бы меня успокоило — это возможность перевезти их самому, что было совершенно невозможно из-за болезненной подозрительности старика, каждую минуту готового опомниться.

Когда скульптор задул свой фонарь, я попытался воскресить в памяти эту удивительную сцену единения трех граций, теперь распростершихся в кузове грузовичка. Намек Али на Микеланджело был справедлив, если говорить о его произведении "Пьета". Та же чувственность и выразительность деталей, то же выражение молчаливого зова, так свойственного юным женским лицам. Почти благоговейно я помог ему прикрыть их соломой, одеялами и старым брезентом.

Минуту спустя грузовичок уже выезжал со двора, и старик направлялся к дороге. Четырьмя часами позже я был в Нью-Йорке.

В оставшееся до их прибытия время я, развил лихорадочную деятельность. Я купил стилизованные римские кровати, покрытые красным бархатом, дабы уложить на них скульптуры, и изменил расположение самого музея, чтобы оставить им достаточно места. Я поставлю кровати, говорил я себе, в углу, в семи-восьми метрах от наскальных рисунков; там мои гости познают апогей восхищения, своего рода оргазм души. Я начал разрабатывать план закрытого просмотра с шампанским и составлять список около двухсот знатоков, которые, вероятно, прибудут самолетом изо всех уголков мира, чтобы участвовать в открытии. Я даже придумал место, куда я дену труп старика, если это понадобится.

Когда на следующий день вечером зазвонил телефон, я скорей поспешил схватить телефонную трубку, думая, что скульптор прибыл на полчаса раньше предусмотренного времени.

Но нет. Увы, это был Олоф на другом конце провода. Голос показался далеким, а тон странным:

— Я предполагал, что позвоню вам, чтобы выразить вам свои поздравления.

— Значит, вы в курсе!

Я не смог воздержаться от того, чтобы не обнаружить в этих простых словах огромное удовлетворение, гордость за победу и желание ликовать, которые переполняли меня.

— Нет, но так как скульптур не было, когда я приехал, я сделал вывод, что вы снова меня обставили на финише.

Я улыбнулся. Бедняга старик Олоф! Мне было немного его жалко, человека, который оказывается всегда вторым, когда речь идет о значительных, важных приобретениях.

Ужасное опасение пронеслось в моей голове, холодок пробежал по спине, когда он вновь заговорил. Вот, что я услышал:

— Но сначала мне хотелось бы сказать вам, насколько я огорчен и сожалею…

— Огорчены? Чем, однако?

— Как! А вы… (к чему эта вальсирующая нерешительность по телефону?) не читали вечерних газет?

— Нет… (Это получилось, как кряканье из моей глотки, это вырвалось, как кряканье) И как это может меня касаться?

На другом конце провода — долгое молчание; я даже слышал, как он дышал. Наконец он заговорил, в его голосе слышалась бесконечная грусть:

— Там все написано. На первой странице. Старик, скульптуры из Огайо. Все. Он оказался ввязавшимся в небольшое дорожное происшествие, очень небольшое, при выезде из Гоушена. Полицейские попытались его остановить, он открыл стрельбу, они были вынуждены ответить, и он погиб. А потом они обнаружили в глубине грузовика скульптуры (видимо, у него сжалось все в горле: я даже услышал, как он глотал воздух). Эндрю… Они — полиция — они их уничтожат.

— Их уничтожат? — закричал я. — О Боже, нет! Нет, нет, нет! Почему они должны совершить такое безумство? Это же не порнография. Какая полиция? Какие полицейские? Я позвоню им сейчас. Я обращусь к губернатору…

— Нет, Эндрю. Губернатор ничего не сможет здесь сделать.

— Почему нет? Вы что, с ума сошли? Или что? Это же искусство, эти скульптуры! Вы слышите меня? — Я буквально рычал. — Любой специалист может подтвердить, что это шедевры! Они принадлежат мне. Я за них заплатил. А деньги я отдал скульптору.

Мне показалось, что голос Олофа доходил до меня откуда-то издалека, и в то время, пока он говорил, у меня было впечатление: разум мой оставлял, покидал меня, убегая в какой-то темный уголок, чтобы оттуда изгнать пустые, тщетные экзорцизмы. И поскольку я молчал, он повторил:

— Скульптор? Да нет же, Эндрю. Старик не был скульптором, он был специалистом по изготовлению чучел.

Дей Кин

Дом, где совершено убийство

С течением времени исчезновение Сары, конечно, заметят. Семья займется поисками, но ее не найдут, так же, как и ее чеки. Ее чеки на предъявителя, они у меня. А когда начнется розыск, я буду далеко. Дело сделано. Назад пути нет.

А огонек лампы начинает подрагивать, мерцать…

Все началось прошлым летом, на озере Эстрелла, в горах. Выиграв небольшую сумму на игорных столах Лас-Вегаса, я отправился на озеро, как это иногда со мной бывало. Хотелось посмотреть, могу ли провернуть там какие-нибудь дела. Я вдруг обнаружил, что напал на выгодное дельце.

Место кишмя кишело одинокими женщинами; большинство из них были уже определенного почтенного возраста, из тех, у кого начинают появляться округлости где не надо, но все с деньгами и без умолку трещат, как попугаи, о том, как чудно они проводят отпуск, но умирают от скуки.

Прозондировав все о финансовом положении, я решил сделать из вдовы Паркер — самой что ни на есть привлекательной — предмет моего неотступного внимания.

Я ей преподнес розы, как это принято, окружив ее предупредительностью, которую следует ожидать от поклонника-воздыхателя. Маленькая, приземистая женщина лет сорока пяти, руки все увешаны бриллиантами, которыми, однако, не удавалось скрыть деформированность их. Сначала ее это забавляло, потом она стала выказывать свою благодарность. Никогда еще к ней так не относились; да еще такой красавец с седеющими висками и усиками а-ля Кларк Гейбл. Благодарность переросла в нежность, и от этого она потеряла здравый смысл, которым обладала. После чего все пошло как по маслу, и я думаю, что она мне поверила, когда я сказал ей, что люблю до такой степени, что хотел бы посвятить ей весь остаток жизни. А она без сомнения, меня любила. Я был очаровательным принцем на "кадиллаке" кремового цвета, а все разумные девочки, а также некоторые женщины, более рассудительные, убеждены, что такой принц придет и за ними.

Пробуждение было для меня тяжким. Мы были женаты около двух месяцев, когда я обнаружил, что был плохо информирован о сумме состояния, которое ей оставил покойный господин Паркер. Конечно, кроме этого старого ранчо со стенами, увитыми диким виноградом, построенного на холмах, возвышавшихся над долиной Сан-Фернандо, средств у нее было достаточно, отчего мы могли себе позволить вести безбедное существование. И я был бы счастлив довольствоваться этим. Я человек разумный, и убивать ее не входило в мои намерения. Я должен, впрочем, сказать в свое оправдание, что Сара была бы еще жива и более докучлива, если бы у нее не был столь извращенный ум. Приставать ко мне постоянно с одним и тем же: я должен работать, чтобы участвовать в расходах по дому! Я же предпочитал жить с дохода где-то в девяносто тысяч долларов в чеках и ценностях, которые покойный ее муж скопил в железобетонной промышленности.

Было уже где-то три месяца, как мы были женаты, как вдруг она открыла для себя, что мое-де ранчо в пять тысяч акров и тысяча голов скота было не что иное, как прекрасная золотая паутина, которую я сплел, чтобы туда ее заманить. Я очень хорошо помню то утро. Поскольку у меня совсем не было наличных денег, я был вынужден попросить их у нее — вот так она и узнала правду.

Она немного поплакала, а потом сказала:

— Я вижу… Я бы могла… Я должна была это заподозрить. У тебя нет ни доллара. Можешь сколько угодно делать вид, но ты… ты не что иное, как альфонс, и тебе на меня глубоко плевать. Ты женился на мне только из-за денег.

Это было правдой. Но без гроша в кармане я был вынужден глупо с этим согласиться. Но при всем при том, что я признавал свое безденежье, я запротестовал против обвинения, что я не люблю ее и что если и солгал, то не в надежде обеспечить себе существование, а из боязни потерять навсегда свой предмет любви.

Должно быть, она поняла, что я лгу ей. Но ей так хотелось мне верить, что она поверила.

Я вспоминаю ее, сорокапятилетнюю толстуху, глупую, жадную до нежности, все время просившую меня ее любить и быть любимой.

Это правда, Джек? Ты вправду меня любишь? Ты меня никогда не покинешь?

Я обещал никогда ее не оставлять, обещание, которое я отнюдь не собирался сдержать. Это доставило ей удовольствие, а у меня было еще несколько месяцев, подумал я, чтобы добраться до ее чеков, чеков покойного господина Паркера.

Я отдавал себе отчет, что совершил ошибку, и что не надо было мне так много ждать от Сары. Однако любой ценой я должен был выбраться из этого тупика. Я даже так и думал, просто-напросто оставлю ее здесь, да так бы и сделал, если бы мне удалось завладеть хоть частью денег. И поскольку Сара не была полной идиоткой, то она следила за тем, чтобы этого не случилось. Она продолжала говорить, что любит меня, но за каждый доллар, который она мне выделяла, она заставляла меня расплачиваться мелкими унижениями, тогда как казалась расточительной с многочисленными племянниками и племянницами, которые без конца появлялись в доме.

Вторая серьезная стычка произошла из-за одной из ее племянниц — Кэрол. Очаровательное создание, эта Кэрол: худенькая блондинка, вся дышащая молодостью, — такой, вероятно, была Сара в свои девятнадцать лет.

Помню, это было в воскресенье, через несколько недель после начала года. Семейный, ужин шел полным ходом, и много пили. И когда кувшин вина был выпит, Кэрол сама предложила пойти со мной в погреб, чтобы наполнить его.

Скоро у нас будет случай поговорить еще об этом погребе. Действительно, он — узел всех проблем. Хотя редко бывает, чтобы на ранчо калифорнийского типа был погреб. Такой был единственный на тысячу километров вокруг, и, я думаю, что все это не случилось, если бы покойный супруг Сары не работал с облицовочным камнем. Ему хотелось иметь этот погреб, рассказывала мне Сара, чтобы доказать не только прочность его изделий, но и их непроницаемость и изоляционные качества. И я должен признать, что это действительно экстракласс, так как даже в самые сильные ливни погреб был всегда сухим и удивительной звуконепроницаемости. Как только облицовочный камень, сделанный им, был установлен и скреплен раствором, с ним ничего не сделать: ни человеку, ни механизму. Я знал, я пробовал.

Да, так возвращаясь к Кэрол и к тому воскресенью. Я крепко выпил, она была очаровательна, а молчаливый погреб был окутан полумраком. Я налил в кувшин вино, приготовился подниматься, как вдруг, не знаю как, я ощутил Кэрол в своих объятиях.

Ее молодое, горячее тело было прижато к моему, и она не очень убедительно протестовала: "Ой! Дядя Джек!" Потом ее губы ответили моим, и я начал думать, что в общем-то могло быть и хуже, и с семьей бы не повезло… как вдруг плетка, которую я когда-то видел на ступеньках, хлестнула меня прямо по щеке, а в это время Сара ядовитым голосом говорила мне:

— Оставь этого ребенка, Джек Маркхэм. И если у тебя когда-нибудь появится желание ее снова потрогать, я убью тебя.

Она была искренней.

Произнеся короткое "ой!", Кэрол выскользнула из моих объятий и исчезла.

— Я хотел только… — начал было я, поворачиваясь к Саре.

— Да, именно то, что я видела, — сказала она.

Я не помню, чтобы когда-нибудь так ненавидел. Ее отекшее от вина и гнева лицо, ее крашенные прядями в жутком беспорядке волосы, а там, где должны быть выпуклости, она была совершенно плоской, и наоборот. Потеряв последнюю надежду, утратив последние иллюзии, она была не чем иным, как смешной карикатурой на любую стареющую женщину, вдруг обнаружившую, что она обманута.

— Послушай меня… послушай меня хорошенько, — сказала она. — Итак, я вышла замуж за презренного типа. Но уж взялся за гуж, не говори, что не дюж. Меня не тащили связанную по рукам и ногам в мэрию. Только вот что я тебе скажу: если я замечу, что ты еще хоть раз проявишь интерес к Кэрол, я тебя убью, и, будь уверен, я не бросаю слов на ветер. Я тебе другое скажу: ты достаточно пожил дармоедом. Завтра утром найди себе работу, а иначе тебе придется затянуть потуже пояс…

На этом все. Она взяла кувшин и ушла, оставив меня одного в погребе. Я налил себе вина прямо из бочонка, сел и стал анализировать обстановку. Она была такой ядовитой. Я очень сомневался, что нежные слова или даже ласки вернут мне доброе расположение этой чокнутой старухи. Сара разговаривала со мной искрение, я больше не имел над ней власти. Я должен был что-то делать.

Я выпил вино и налил себе снова. В погребе царило спокойствие, очень приятное. Слабый свет лампочек производил впечатление, будто обнаженная белизна стен теряется где-то в туманном далеке. Мной овладело любопытство, и я отправился до самого конца погреба. Я даже представления не имел, что размеры дома столь огромны, что в нем было столько выступов и углов, что пол был выстлан бетоном, а стены были облицованы специальным камнем, имеющим выступы и перегородки. В дополнение к винному погребу был еще подвал для фруктов, одна комната для детских игр, которая так и не пригодилась, прачечная, сушилка, мастерская, кладовки, перегородки которых были из облицовочного камня. У меня было впечатление, что я прохаживаюсь по лабиринту, и я засомневался, что даже Сара знала все возможности погреба. Я никогда не видел, чтобы она ходила дальше прачечной, и только несколько из комнат были в ходу.

Дойдя до конца и пройдя с добрых сорок метров, я оказался под тем, что могло бы быть опорой какого-то внешнего углубления, ниши, служившей для мангала и крытого патио.

Это устройство, видимо, стоило целое состояние Паркеру, так как потолок в этом месте был укреплен мощной железобетонной стеной.

Совершенно очевидно, у господина Паркера было намерение построить здесь какое-то другое помещение, так как вдоль стены лежали аккуратно сложенные плиты из облицовочного камня в достаточном количестве, чтобы построить перегородку и изолировать это глухое место.

Мощная стена, которая бы на полтора метра герметически закрыла это глухое место! Вот что, по крайней мере, заслуживало размышлений. Паркер умер. Ну а если бы было немного и повсюду разбросанных неиспользованных плит? Если бы несколько из них исчезло, никто бы и не заметил, а на такой территории — полутора метрами больше или меньше — никто бы и этого не заметил. Правда, исчезновение Сары — да. Вот это было серьезным препятствием, которое мне нужно было бы преодолеть. Но на какие только подвиги не способен человек ради девяноста пяти тысяч долларов.

И этот подвиг я, Джек Маркхэм, я его совершил. Я совершил преступление почти совершенное. Я убил Сару и завладел всеми ее чеками. Но что самое потрясающее, я не рискую ничем, что связано с полицией.

Если бы только огонек лампы так не мерцал…

Итак, я убил ее, построил стену, за которой она замурована до конца века. У меня ценности. Дом продан. Новый владелец никогда не узнает, что подвал был на полтора метра больше. И пройдут месяцы, прежде чем хватятся Сары.

Уж, конечно, это было все не так-то просто. Первое, что мне надо было сделать — это вернуть ее расположение. Я позаботится о том, чтобы не казаться очень озабоченным, и не оставить никакой зацепки, чтобы кто-нибудь из семьи впоследствии не начал себе задавать всякие вопросы. Поступки всегда красноречивее слов.