Истории, от которых не заснешь ночью

— Я хотел бы, чтобы вы ответили мне на несколько вопросов, — сказал Рэнд.

Каден был коренастым человеком неопределенного возраста. На его щеках пробивалась щетина.

— А, это вы навалились мне сзади на спину?

Казалось, при этом воспоминании мышцы заключенного несколько напряглись.

— Я просто выполнял свою работу, — сказал Рэнд. — Собственно, так же, как и вы свою: убить Бартона О'Нила.

— Вы чертовски правы! Это была моя работа, и я ее сделал.

— И сколько же они вам заплатили?

На его губах заиграла хитрая улыбка.

— Хорошую сумму.

— Почему он должен был умереть?

— Послушайте-ка меня, месье. У меня нет обыкновения задавать вопросы своим нанимателям. Мне платят, чтобы я выполнял работу, и я ее выполняю, вот и все.

— Вы коммунист, Ивар?

Человек заерзал на стуле и посмотрел на свои руки.

— Кто заплатил вам за то, чтобы вы убили О'Нила?

Каден поднял голову, и его взгляд встретился со взглядом Рэнда.

— Неужели вы и вправду думаете, что я вам это скажу?

— Ни к чему, Ивар. Мы знаем, что это был приказ советского агента. Последний вопрос теперь. Они вам уточнили, в какой момент вам нужно было убить О'Нила?

— Пока он не войдет в Форин Оффис в среду вечером.

— Да, — прошептал Рэнд самому себе, — перед тем…

Возвращаясь на работу, Рэнд еще раз позвонил в министерство. Ничего аномального, что касается шифров, не было.

Мозг бесконечно буравила одна мысль: Бартон О'Нил был убит в тот момент, когда он должен был завершить свое дело и доставить русским важнейший для них документ. Почему?

Казалось, было единственное объяснение: они пронюхали о готовящейся западне и устранили О'Нила, чтобы помешать ему говорить. Ну а что актер мог бы рассказать? Он не был коммунистическим агентом; он был наемником, который продавал информацию тому, кто больше всех платит.

Что такого мог знать он о шпионской сети советских в Великобритании, чего бы не значилось в досье Интеллидженс сервис.

Рэнд уже почти было решился прекратить поиски. В конечном итоге шифровальный код был в безопасности, шпион мертв, а его убийца в тюрьме. Что ему оставалось делать? Так ли уж важно было ему узнать, почему погиб Бартон О'Нил? Вошел с докладом Паркинсон.

— Человек из посольства СССР, — поспешил доложить он, — под постоянным наблюдением Интеллидженс сервис. — Это — известный агент по фамилии Барский.

— Вы хотите сказать, тот человек, который утром наведывался к Кадену?

Паркинсон утвердительно кивнул.

— Человека, которого считают О'Нилом, видели в понедельник в баре в компании Барского. Эта информация имеет какое-нибудь значение?

— Это подтверждает только то, что мы и подозревали. Мысль подменить шифровальный код, должно быть, пришла О'Нилу, когда ему предложили роль в телевизионной передаче и некоторые планы которой должны были снимать в холле министерства. Должно быть, он уже знал, что в центре связи есть человек, за которого он мог прекрасно себя выдать. В воскресенье, когда он уже сделал отпечаток замка, он знал, что для него больше нет препятствий, чтобы завладеть кодом. Поэтому в понедельник он сделал такое предложение советскому агенту.

— И тогда посольство СССР связалось с Москвой, — добавил Паркинсон, и пришел ответный приказ убрать О'Нила. Толково?

Да, подумал Рэнд, но это отнюдь не приоткрывало завесы со всего этого дела.

— Нет, но столько вещей не имеют никакого смысла, Паркинсон!

— Русские, может быть, считали, что О'Нил уже владеет кодом. В общем-то, имея ключ и отличную маскировку, он в любой момент мог войти в министерство.

Рэнд покачал головой.

— Нет, так как в его портфеле не хватало одной вещицы: пропуска, который позволил бы ему преодолеть самое первое препятствие, а именно: охранника в холле. Совершенно очевидно, сфабриковать себе пропуск он был не способен. Свой план он мог бы осуществить только один раз: через спектакль, который снимался в стенах министерства. А, учитывая время, которое ему понадобилось на изготовление ключа, кодом он мог бы завладеть только в среду.

— Не подвергал ли он себя риску быть опознанным и разоблаченным вторым охранником, я хочу сказать, тем, который стоит между дверью специального крыла и центром связи?

— Вы же знаете, Паркинсон, как это происходит. Первый охранник должен был бы быть более внимательным, чем второй, которому доводится контролировать с полдюжины сотрудников, которых он видит каждый день. Уж если бы О'Нил вошел в дверь, то успех бы ему был гарантирован благодаря его маскировке и актерскому таланту.

— Что ж тогда остается, месье?

Рэнд закрыл глаза.

— Мы имеем шпиона, который более чем уверен в успехе кражи нашего дипломатического шифровального кода. Хотя русским очень важно завладеть этим кодом, они убивают агента в тот самый момент, когда он собирается его стащить. Почему?

Почему? Вопрос висел в воздухе даже после ухода Паркинсона. Рэнд сидел в тишине, поглощенный своими мыслями, со смешанным чувством, что он не оставит этого дела, пока не прольет на него свет.

Он вспомнил показания молоденькой машинистки, но прекрасно знал, что в них нет ответа, который он так искал.

Он поднялся, подошел к окну и прикоснулся лбом к холодному стеклу. Он смотрел на бурные потоки реки и все пытался представить себе человека в Москве, о котором он не знал ничего кроме фамилии.

Почему они убрали О'Нила?

Потому что он слишком о многом знал?

Нет.

Потому что он знал слишком мало?

Рэнд резко повернулся и буквально нырнул к телефону.

— Льготный вызов! Соедините меня с секретарем Форин Оффис!..

— Слишком мало? — повторил чуть позже Хэстингз, не слишком уверенный, что что-то понял.

Сквозь густое облако сигаретного дыма, Рэнд, расслабившись, подтвердил:

— О'Нил был убит не потому, что он слишком много знал, а потому, что знал недостаточно.

Я был убежден, что все крутилось вокруг этого дипломатического шифровального кода, а в какой-то момент я вспомнил об одном эпизоде, происшедшем во время второй мировой войны. Группе американских и английских шифровальщиков удалось узнать код, используемый японскими военными атташе. Чуть позже спецслужбам, которые об этом ничего не знали, удалось похитить один из шифров в японском посольстве в Лиссабоне. Естественно, что японцы почти немедленно перестали использовать шифр, а специалисты-союзники должны были снова приниматься за работу.

— Вы хотите сказать, что русские…

Рэнд кивнул утвердительно головой, наливая в рюмки коньяк.

— Я абсолютно в этом убежден. Не забудьте, что мы пользуемся этим шифровальным кодом уже пять лет. В какой-то момент удалось подобрать ключ к этому шифру. А теперь представьте себе в Москве человека, сидящего с уже имеющимся в его распоряжении кодом, позволяющим расшифровывать все секретные английские телеграммы и узнающим, что какой-то шпион, о котором он не знает, собирается украсть для него уже известный ему код.

Хэстингз покачал головой. Да, все становилось ясным.

— Представьте себе, что О'Нилу удалось украсть шифр, — продолжал Рэнд, — кража обнаружилась бы очень скоро, через несколько часов, ну, через пару дней максимум. Русские не могли ему приказать не действовать: их указания были бы для него пустым звуком: шпион был убежден, что продаст код не им, так какому-нибудь другому иностранному государству. Единственной возможностью было его нейтрализовать: убить до того, как он будет пытаться осуществить операцию.

— Грязная работа, — добавил он, глядя на огни Лондона. — Поистине грязная работа.

— Что вы собираетесь теперь делать? — спросил Хэстингз. Рэнд сделал глоток коньяку.

— Все уже сделано. Наши посольства получили сегодня после обеда команду использовать новый шифр. Любопытно было бы увидеть лицо русского, когда он будет пытаться расшифровать первую пришедшую к нему телеграмму с новым кодом.

Эдоуб Джеймс

Эротические скульптуры Огайо

Мое "хобби", даже больше, суть моей жизни, это в плане искусства, пластики, литературы — эротика.

Моя бронированная библиотека, не случай кражи или пожара, содержит 15 000 книг и документов, большая часть которых датирована годами до нашей эры. Чтобы собрать такие сокровища, я объездил более трех миллионов километров и потратил минимум три с половиной миллиона долларов.

А мой эротический музей стоил мне не меньше денег и времени.

Экстравагантно, скажете вы? О нет, мой друг, нет абсолютно, страсть к эротическим произведениям стоит очень дорого. Пример? Пожалуйста. Мне пришлось вырезать огромный кусок стены грота в Камбодже, упаковать его в ящики, буквально по частям, и все это долго путешествовало по морям, прежде чем добралось ко мне в Нью-Йорк. Немного реставрации тщательной там сям, соответствующее освещение, со знанием дела подобранное, позволили мне высветить до малейших деталей все представленные на этой поверхности сценки. Только входишь в мой музей, погруженный в полумрак, свет медленно начинает зажигаться, и видишь, как вдруг появляется буквально фейерверк красок с тысячью оттенков сотен панно, где персонажи, участвующие во всех сценах в самых постижимых и непостижимых позах, передают всю экспрессию чувственной любви. Производимый эффект — поразителен, такой силы воздействия, что значительная часть знатоков, так сказать, загипнотизированная "панорамой наскальных рисунков", клянутся, что видят, как персонажи оживают, если рассматривают с достаточно напряженным вниманием.

Может быть, такое увлечение эротическим искусством вас удивит. А все это очень просто; эротическое искусство — это единственная форма искусства, которая осталась неизменной, нерушимой на протяжении всей истории человечества. Герои и спасители приходят и уходят: цивилизации, народы, расы, страны переживают расцвет и упадок; религии, политические догмы и другие моды или пристрастия появляются, распространяются и теряются в песках истории; горы, ледяные шапки и пустыни появляются на поверхности земли и временно меняют пейзаж, а, иногда мы видим, как моря на целые сотни километров, а подчас и больше, слизывают жадно, как гурманы, огромные куски земли. Единственная вещь остается постоянной величиной, константой: эротика и ее художественное выражение!

Это постоянство находишь во всех произведениях, откуда бы они ни появлялись: из Месопотамии, Египта, Анатолии, Феникии, Персии, Индии, Китая, Японии, Полинезии, Греции, Италии и обеих Америк. Это незыблемость я считаю ее живительной, ободряющей.

Хотите спросить, как и многие другие, какая разница между порнографией и эротикой? На этот вопрос дать ответ невозможно по той простой причине, что уже ее никогда не поймешь, поскольку вообще задаешь этот вопрос. Тогда уж можно довольствоваться тавтологией: порнография — это порнография, а эротика — это эротика. И наконец, скажем так, если хотите, между этими понятиями разница такая, как между прекрасным вином и плохим!

Очень жаль, что наша судебная система находится чаще всего в руках бескультурных идиотов, дураков, не способных определить различие.

Да что там, вот вам, пожалуйста, их отношение к эротическим скульптурам Огайо.

Али С. Рейем, член дипломатической миссии Турции в Нью-Йорке, рассказал мне впервые об этом искусстве в Огайо. Как он узнал об этом, я никогда не смогу раскрыть, но Али — коллекционер, а у нас у всех есть свои информаторы.

Я не смогу забыть тот вечер. Олоф Далштранд, Али и я все вместе мы ужинали в клубе. Олоф только что рассказал нам о своем новом приобретении, копии "Избранных сонетов для джентльмена Шекспира. По мнению известных специалистов в области истории литературы, существует только семь копий этого произведения. Осмелюсь сразу же заметить со всей скромностью, что две лучшие — в моей библиотеке. Но хватит отступлений. До сих пор Али казался задумчивым, рассеянным, почти отсутствующим. Он встретил с безразличием этот подвиг Олофа, таким заметным, что тот, несколько задетый, повернулся к турку и спросил его резко:

— А вы сами что успели купить за это время?

Али шумно вздохнул, выпуская воздух так, что сотряслось все его могучее тело.

— Ничего, абсолютно ничего. Я вообще-то попытался купить… но они не продавались.

Меня словно электрическим током ударило. Мой инстинкт коллекционера тут же проснулся. Я что-то учуял. Скосив глаза, я наблюдал за Олофом; он спокойно сидел, внешне даже очень спокойно, но его расширившиеся ноздри выдавали его с головой.

Али продолжал говорить, но так, как если бы ему стоило труда поведать о своем приключении:

— Вначале я думал, что речь идет о грубой шутке. Ну разве можно было предположить, что можно найти что-то ценное в этом заброшенном уголке, называемом Эмбо, в этом штате Огайо, полностью занятом сельским хозяйством. И тем не менее, принимая во внимание репутацию моего информатора, я все-таки туда отправился. В Эмбо люди произвели на меня впечатление таких же отсталых, как кочевники у нас в районе Агри-Даги. Я отправился по указанному адресу, прошел через двор, весь заполненный птицей и свиньями, неописуемо грязный, и постучал в дверь. Молчание. Я снова постучал. Ничего. Тогда я проник в амбар, вернее, в курятник. — Али глубоко затянулся сигарой, глаза его сияли каким-то дьявольским, но при этом невежественным огнем. — Они были там!

— Там было что? — вступил в разговор Олоф, вдруг занервничав, став каким-то раздраженным даже.

Али взметнул брови вверх:

— Как? Ах да, Статуи Любви Огайо, конечно!

Он погасил сигару и наклонился вперед; голос его стал серьезным, а от волнения даже хриплым:

— Они были прекрасны. Очаровательны! Совершенны! Все трое они возлежали на одной соломенной постели в позах ожидания. У одной из них были ноги…

Али прибегнул к жестам, описывая руками трех молодых женщин, скорее девушек, совсем юных, пятнадцатилетних, высеченных, из какого-то прозрачного, светящегося материала, похожего на мрамор из Kappap, слегка подкрашенный каким-нибудь ремесленником-кустарем, народным умельцем. Выражение грациозного бесстыдства, чувственные губы, сомкнутые в неутолимом желании, напряженные мышцы живота, вытянутые сухожилия бедер, асе способствовало тому, чтобы придать группе ауру невероятной чувственности.

— Простоял я с минуту абсолютно неподвижно, без сил сделать хоть какое-нибудь движение, — сказал Али, покрывшийся потом. — Я видел и тридцатый грот Айапты, и погребальную комнату Афродиты Эгинской, комнату, в которой она находилась перед смертью, видел закрытую коллекцию Рембрандта, и Лотрека, и Гогена… и ничто не может сравниться с этими скульптурами Огайо.

И чтобы подчеркнуть значимость своего рассказа, он добавил с некоторой напускной грустью:

— Даже панорама ваших наскальных рисунков, Эндрю.

— Ну продолжайте же однако, — сказал я мягко, по правде говоря, не веря в то, что эти произведения искусства могут достичь такого совершенства, и тем не менее тщательно прикидывая в уме, сколько мне понадобится времени, чтобы добраться до Огайо. Молчание Олофа было недобрым, вероятно, и он собирался пуститься в путь.

Али поджал губы и черты лица его исказились:

— Я собирался было подойти их потрогать, как вдруг ясно услышал щелчок взведенного курка за своей спиной. Я тотчас же повернулся и оказался лицом к лицу со скульптором, засаленным гением с глазами человека, явно подверженного галлюцинациям; выряженного в нечто вроде рабочей блузы. Одежда его издавала такое зловоние, что полностью заслоняло запах куриною помета. Он не произнес ни слова, но за него творило его ружье, а этот язык понятен всем и каждому во всех странах мира. Так мы простояли с минуту, рассматривая друг друга, а потом я сказал ему:

— Здравствуйте, сударь. Меня зовут Али Рейем. Я — из турецкой миссии, аккредитованной в Нью-Йорке.

Я вытащил свои документы, но глаза его не отрываясь смотрели на меня. Я сказал ему, что это самые красивые скульптуры, которые я когда-либо встречал. На него этот комплимент не произвел никакого впечатления. Тогда я решился спросить его, за какую сумму он бы согласился уступить их.

Наконец, он открыл рот и произнес неприветливо, мрачно, ворчливо:

— Они не продаются. А теперь убирайтесь или я убью вас.

— Несмотря на угрозу, я попытался все же поторговаться. Я предложил ему двадцать пять тысяч долларов. Одержимый покачал головой и вскинул ружье. Пятясь к двери, я бросил: "Пятьдесят тысяч!" Он наставил мне дуло прямо в живот. Торопясь выскочить из курятника, я крикнул ему еще раз: "Сто тысяч". Еще раз он ответил мне то же самое замогильным голосом:

— Они не продаются.

Али посмотрел на нас, на каждого поочередно.

— Я хорошо знаю людей, осмелюсь сказать, что в людях я никогда не ошибался. Я имел дело с сумасшедшим… гением, может быть, единственным со времен Микеланджело великим скульптором мира… но сумасшедшим. И никогда он не продаст, никогда! Представьте себе, я предпринял назавтра новую попытку, приехав к нему после обеда, и предложил ему чек на сто шестьдесят пять тысяч долларов. Он выстрелил, пуля пронеслась над моей головой. Забыв о гордости, достоинстве, я пустился наутек, скорее в свою машину. Он еще раз выстрелит! Я видел, как пули рикошетом проносились где-то рядом со мной в пыли. Птицы кудахтали и разлетались, обезумевшие от ужаса, в разные стороны. Одна курица угодила прямо в ветровое стекло моей машины. Этот безумный перезарядил ружье и дал третий залп уже тогда, когда я выбегал со двора. Так я вернулся домой. Это было неделю назад… С тех пор я не могу уснуть. Такие статуи… прекрасные, такие прекрасные… в пыли, в грязище, в курятнике.

Мрачный и грустный, он поморщился от отвращения.