Помоги проекту - поделись книгой:
— Может быть, — Илэр встал и, закусив губу, посмотрел на него. — И это все? Больше ты мне ничего не скажешь?
— Лучше тебе уехать поскорее, Илэр.
— Да, пожалуй.
Не прощаясь, Илэр ринулся прочь из комнаты и в дверях натолкнулся на Лорену. Ахнув от неожиданности, она отскочила в сторону.
— Что у вас тут стряслось? — испуганно спросила она, заглядывая в гостиную. — Вы так кричали… Илэр? Кристо?
— Я уезжаю, — зло ответил Илэр и бросил на Кристиана испепеляющий взгляд. — А ты, Лорена, можешь радоваться: у тебя теперь появился новый господин.
ЧАСТЬ 1. Dance Macabre
— Господин Кристо!.. — робко поскребшись, горбатый Валь приоткрыл дверь и просунул внутрь кабинета голову. — Господин Кристо!
Голос его звучал взволнованно, что было довольно необычно. Валь всегда говорил очень тихо, очень почтительно, очень спокойно. Впрочем, необычно было уже то, что он решился отвлечь хозяина от работы. Заинтригованный, Кристиан оторвался от планшета и повернулся к слуге.
— Что тебе нужно, Валь?
— Простите, господин Кристо, но к вам гость, желает вас видеть. Очень настойчивый.
— Кто такой?
— Я не знаю его, господин Кристо!
— Хотя бы как он выглядит?
— Молодой человек, — с готовностью отозвался Валь, преданно глядя в глаза хозяину. — Держится очень просто, но, мне кажется… — он понизил голос, — он — носферату. Хотя очень, очень молодой, просто невероятно.
Кристиан приподнял брови. Незнакомые носферату не каждый день заглядывают в гости. Даже и очень молодые. Валь, конечно, мог и ошибаться, но чутье на высших носферату у него, как у любого младшего вампира, развито очень сильно.
— Хорошо, я сейчас выйду, — сказал Кристиан. — Он ждет в гостиной?
— Да, господин.
Поклонившись, Валь неслышно удалился. Он всегда старался быть бесшумным и незаметным и привлекать к себе как можно меньше внимания. И при этом стремился услужить в любой мелочи. Его почти рабская услужливость иногда бесила Кристиана, но тут уж ничего нельзя было изменить: таким его сделал Лючио.
Задержавшись на минуту, чтобы погасить планшет, Кристиан вышел в гостиную. У этажерки с безделушками, спиной к двери, стоял невысокий мужчина в черном пальто свободного и весьма экстравагантного покроя. Его едва волнистые волосы тщательно расчесанными прядями падали на плечи и спину. Как бесшумно ни двигался Кристиан, гость все же услышал его и обернулся. Из тучи темных волос, как звезда, сверкнуло бледное треугольное лицо утонченной, почти женственной красоты. Гость и сложен был почти как девушка или подросток — тонкий стан, узкая талия, длинная шея (скрытая, впрочем, высоким воротом свитера). В одну секунду вобрав в себя его облик, Кристиан застыл на месте.
— Илэр!.. — прошептал он потрясенно.
Молодой носферату! — мелькнули в памяти слова Валя.
Илэр тряхнул отросшими локонами и смущенно улыбнулся.
— Какой забавный этот горбун, — заговорил он с неестественным оживлением, стараясь заполнить словами повисшую тишину. — Кто он? Твой слуга? Никогда не видел вампира с таким заметным… физическим недостатком.
— Валь — несчастное существо, — медленно проговорил Кристиан, глядя на Илэра и осторожно, шаг за шагом, подходя к нему. — Он служит мне, потому что я некогда спас ему жизнь… Илэр!.. Боже мой, Илэр, я уже не надеялся увидеть тебя когда-нибудь! — Кристиан порывисто обнял его и крепко прижал к себе.
— Я ужасно скучал по тебе, — пробормотал Илэр, уткнувшись лбом ему в плечо. — Проклинал тот день, когда так глупо взбрыкнул и сбежал к тете Эрике. Но не мог заставить себя вернуться. Все это дурацкая гордость, понимаешь?
— Понимаю, — улыбнулся Кристиан. — Полагаю, ты все же как-то совладал с ней, раз вернулся?
— Боюсь, от нее мало что осталось, — мрачно сказал Илэр. — Я многое понял из того, что ты говорил тогда… Помнишь? Потрясающим дураком я был.
— Илэр… — осторожно сказал Кристиан, отстраняя от себя гостя и пристально вглядываясь в лицо, которое казалось по-юношески свежим. Даже непонятно было, пользуется Илэр уже бритвой или нет. А ведь ему исполнилось двадцать шесть лет. Человеческих лет. — Илэр, скажи мне… ты… прошел… превращение?
Глава 1
I hate my flesh,
It's dimension poisoned my soul with doubt
It made me question
The essence of the I
–
Мне ненавистна собственная плоть
Из-за нее душа моя отравлена сомнением
Из-за нее я мучаюсь вопросом
О том, кто я есть
Тетя Эрика совсем не удивилась моему приезду. Вероятно, Кристиан позвонил и предупредил ее, пока я был в пути. Не знаю, что он сказал, как объяснил причины моего поступка; я не спрашивал об этом ни его, ни тетю, хотя долгие месяцы мучился любопытством. Но моя обида, моя злость на Кристиана были так сильны, что я поклялся себе никогда не упоминать вслух его имени, а по возможности, вовсе забыть о нем. Забегая вперед, скажу, что, конечно, забыть его я не смог: наши души были связаны навечно. Как ни напыщенно это звучит, но это правда. И все-таки следующий отрезок своей жизни, длиной ни мало, ни много десять лет я провел вдали от Кристиана, не видел его и не говорил с ним. Единственной связующей ниточкой между нами оставались письма Агни, но он ничего не знал о нашей переписке, хотя мы довольно часто упоминали его имя. Но об этом позже. А пока, все-таки забудем о Кристиане.
О следующих четырех годах моей жизни можно рассказать буквально в нескольких словах. Особо расписывать здесь нечего.
Город, где жила тетя Эрика, оказался совсем не похож на наш мегаполис, где я родился и прожил шестнадцать лет, где в центре вздымаются к небу стоэтажные высотки, а периферия застроена частными одно- и двухэтажными особнячками; если бы вы захотели пересечь его из одного края в другой, вам понадобился бы не один час. Я редко бывал в центре, в деловой части города, но все же и я ощутил контраст, едва сойдя с поезда на главном вокзале. Место, куда я приехал, было по-настоящему старым. Со всех сторон меня окружали постройки прошлого и позапрошлого веков; если среди них и имелись новые здания, то они были очень ловко подогнаны под общий ретро-стиль и ничем не выделялись. Улицы были одна уже другой, так что на иных двум пешеходам было затруднительно разойтись; деревья росли только во дворах, да и тех было немного. Зато в изобилии было кованых оградок, крылечек, перил и ворот — все очень красивое, старинное, добротное. Перед тем, как пойти к тете, я немного побродил по тихим пустынным улицам, и город неожиданно мне понравился. Впрочем, как оказалось после, пустынность объяснялась исключительно ранним часом: днем, и особенно вечером, улицы наполнялись людьми.
Квартира, куда я в конце концов пришел, находилась в длинном пятиэтажном доме, по фасаду украшенном медальонами с женскими головками. А может, то были медузы горгоны — уж очень их волосы походили на извивающихся змей. Такие гулкие подъезды с вытертыми гранитными ступенями лестниц, с затейливо изогнутыми перилами, я видел только в кино. В девять утра я поднялся на пятый этаж и надавил на кнопку звонка, втайне надеясь, что тетя Эрика уже ушла на работу, и мне никто не откроет. Тогда я мог бы вернуться на улицу и предаться самоуничижению и саморазрушению, начать бродячую бездомную жизнь и вскоре умереть где-нибудь в канаве от голода или от холода. В тогдашнем настроении это меня вполне устроило бы. Я был страшно зол и обижен на весь мир, а в особенности на себя и на Кристиана. О нем я вообще не мог подумать, не заскрипев при этом зубами.
Но тетка была дома. Она впустила меня, ничуть не удивившись, как я уже упоминал, и ни о чем не спрашивая, как будто я десять лет прожил у нее и вернулся с каникул.
— Вот здесь, — сказала она, жестами сопровождая свои слова, — будет твоя комната. Устраивайся.
Я был обескуражен и на время позабыл про злость. Такого ли приема я ожидал? Свалиться с чемоданом на голову человеку, которого в жизни видел от силы пару раз, и объявить ему, что намерен у него пожить до совершеннолетия! Неважно, что после похорон отца она предлагала перебраться к ней — это была дань вежливости, не более. Не думаю, что она испытывала ко мне родственную любовь. Тем не менее в обращении со мной тетя Эрика не выказала ни капли неудовольствия, вела себя очень естественно. Я оценил это, и, пока не перебрался в общежитие от колледжа, старался не слишком ей докучать. Вспоминая это время, могу сказать, что друг с другом мы были очень вежливы и предупредительны, едва ли не раскланивались при встречах. Тетя Эрика вообще оказалась очень мягкой и приятной в общении женщиной. К тому же, она обладала весьма замечательной внешностью — в том же духе, что и мой отец; хотя красавицей ее, пожалуй, сочли бы немногие. Удивительно, что при всех своих достоинствах она так и не вышла замуж и не обзавелась семьей. Работа поглощала все ее время: она возглавляла редакторский отдел городской газеты. Пару номеров этой газеты я просмотрел от нечего делать — обычная мешанина местных криминальных новостей, отчетов о городских мероприятиях и посвященных последним веяниям моды статеек. Абсолютно ничего интересного. Совершенно непонятно, зачем ради такой ерунды убиваться на работе двенадцать часов в сутки, как моя тетя Эрика… и зачем человеку, который приходит домой только чтобы поспать, нужна квартира из пяти комнат, на продумывание интерьеров которых было потрачено явно немало времени. Обставлена квартира была в стиле модерн, к тому же тетя оказалась большой поклонницей творчества Мухи. Копии с его литографий присутствовали в каждой комнате; среди обычных репродукций я обнаружил "Даму с пером", весьма живописно вышитую разноцветным шелком. Не знаю уж, кто над ней трудился, тетя Эрика или кто-то еще; но мне она не понравилась. Вообще все эти Мухинские картинки показались мне слишком слащавыми.
Большую часть времени, что я прожил у родственницы, квартира оставалась в моем единоличном распоряжении. При желании можно было творить какой угодно произвол — хоть устраивать вечеринки, хоть водить каждый вечер девчонок. В новой школе я один располагал такой роскошной, к тому же свободной жилплощадью, поэтому несколько прецедентов, как говорится, имели место быть. Однокашники обращались ко мне с предложениями собраться и погудеть у меня "на хате"; я частенько соглашался, но при условии, что собравшееся общество будет держаться в рамках приличий. Тетя Эрика относилась ко мне снисходительно, даже слишком, ничего не запрещала и не пыталась меня «воспитывать»; и мне не хотелось отплатить ей, устроив в ее квартире балаган и вертеп. Так что все вечеринки — немногочисленные, впрочем, — проходили тихо и мирно, в духе великосветских собраний. Вообще в новой школе меня почему-то считали этаким мрачноватым романтиком и аристократом, чем-то вроде Чайльд Гарольда, не знаю уж, почему. Может, я со стороны и впрямь выглядел этаким рефлексирующим страдальцем? Но внутри я не ощущал ничего подобного. Разве только внешность моя располагала к таким выводам.
Кстати о внешности. В выпускном классе я вдруг обнаружил, что нравлюсь многим девчонкам. Не сочтите это заявление следствием завышенной самооценки или проявлением нарциссизма; уверяю вас, на самом деле так оно и было. Что находили во мне девушки, оставалось для меня загадкой, поскольку я вовсе не принадлежу к тому типу мачо, которые обычно являются мечтой подавляющего большинства старшеклассниц. Ростом я не вышел, многие девчонки смотрели на меня сверху вниз, даже не вставая на каблуки. Да и сложения я едва ли не хилого; из-за этого и из-за маленького роста выгляжу моложе своих лет; нет у меня ни бугрящихся мышц, ни золотистого загара, ни ослепительной белозубой улыбки. Вот улыбки — особенно, по жизни я мрачноватый тип и всегда был таким. И однако же многие девчонки, глядя на меня, едва ли не облизывались. Честно говоря, мне становилось не по себе, когда замечал их плотоядные взгляды. Периодически я получал записочки с приглашениями пойти в кино, в клуб или еще куда-нибудь. Временами приглашения были весьма настойчивыми. На переменах ко мне подсаживалась какая-нибудь одноклассница и медовым голоском просила объяснить непонятную тему. Но, ей богу, я не делал ничего, чтобы привлечь внимание! Ни одна из наших девчонок мне даже не нравилась. Не знаю почему, всех их я сравнивал с Агни, и сравнение выходило не в их пользу; притом что за все годы нашего с Агни знакомства я не очень-то ею интересовался, а теперь она то и дело всплывала в моих воспоминаниях…
Еще чуть позже я заметил, что интересуются мною не только девчонки. Множество людей, знакомых и не очень, горели желанием пообщаться со мной; то и дело кто-нибудь набивался мне в друзья. Такое всеобщее внимание начинало меня беспокоить. Вы, может быть, скажете: ерунда! кто в восемнадцать лет не хочет нравиться всем? Но я этого не хотел, право же, не хотел. Предпочитая держаться в тени, я желал только оставаться незамеченным. Я старался одеваться как можно более неброско, редко вступал в разговоры, но ничего не помогало. Людей продолжало тянуть ко мне как магнитом, и чем дальше, тем сильнее это становилось заметно. Беспокойство перерастало в панику. Что ни день, вспоминался Лючио с его невероятной харизматичной аурой. Как я боялся стать таким же, как он! Этот страх преследовал меня даже во сне, хотя трудно сказать, в чем именно он выражался. Я с маниакальным упорством принялся сознательно и подчас грубо отталкивать всех, кто пытался со мною сблизиться, и к окончанию школы добился того, что растерял всех новоприобретенных друзей. Сейчас смешно вспоминать об этом, но тогда я вздохнул с облегчением. Значит, ничего сверхъестественного во мне не было, никаких чар. А то ведь я было подумал, что это дает о себе знать моя нечеловеческая кровь…
После окончания школы я не думал долго, куда податься. Повинуясь какому-то наитию, я подал документы на журналистское отделение известного столичного вуза, успешно сдал экзамены и был зачислен на курс. Вообще-то я никогда не собирался стать журналистом и даже не читал периодическую прессу — за исключением игровых и музыкальных журналов. Но то ли я проникся увлеченностью тети Эрики, то ли подсознательно почуял, что благодаря проявившейся способности располагать к себе людей могу добиться на журналистской стезе значительных успехов… не знаю.
Я собрал вещи, сердечно попрощался с тетей Эрикой и отбыл в столицу, где меня ждала комната в студенческом общежитии. На новом месте, ничем не связанный, я мог вести какой угодно образ жизни, тем более что и в денежном плане ничто меня не ограничивало. Будучи несовершеннолетним, я каждый месяц получал от родственницы вполне достаточную сумму денег, которой мог распоряжаться по своему усмотрению. Откуда брались деньги, я знал, конечно, но старался об это не думать. Когда же мне исполнилось восемнадцать, в мое распоряжение поступил весьма солидный капитал. Я обнаружил себя владельцем немаленького банковского счета, ценных бумаг и, в придачу, кое-каких безделушек, хранящихся в сейфе банка в моем родном городе. О безделушках я ничего не знал и знать пока что не хотел, а деньги пришлись весьма кстати, чтобы оплатить обучение и обеспечить себя. Теперь я ни от кого не зависел, и это весьма радовало.
В столице меня нагнало письмо от Агни, посланное еще по старому адресу и переправленное тетей Эрикой. В восторженных выражениях Агни сообщала, что вышла замуж и скоро уедет из города; к письму прикладывалась свадебная фотография. Агни пополнела, похорошела и выглядела донельзя счастливой, а вот физиономия его новоиспеченного супруга мне не понравилась. И не только потому, что лет ему было от силы двадцать, и выглядел он типичным представителем байкерско-рокерской братии. Гораздо сильнее меня обеспокоило его сходство с одним нашим общим с Агни знакомцем. С Лючио, короче говоря. Это означало только то, что какие-то узелки, завязанные этим прекрасным чудовищем в памяти Агни, так и остались неразвязанными… Еще хуже, что свадьба состоялась без ведома — или, вернее, без согласия, — родителей. Матери Агни, впрочем, было ровным счетом безразлично, за кого там выходит замуж ее дочь, а вот отец невесты резко выступил против. Кто бы его послушал. Вообще-то, Агни любила отца, но в данном случае чувства к лохматому и небритому красавчику Рону оказались сильнее.
Письмо меня расстроило. Лучше бы Агни, если уж ей так захотелось замуж, вышла за Хозе! Тогда, по крайней мере, ей не пришлось бы уезжать. Три года они с Хозе были вместе; правда, отношения их безоблачными никто не рискнул бы назвать, они то сходились, то ссорились и вновь разбегались, но все-таки… все-таки… Хозе был старый друг. А этот Рон… черт его знает, что он такое. Мучило меня подозрение, что впечатлительная Агни клюнула исключительно на внешность, и то потому, что сработал поставленный Лючио внутренний "маячок".
Комнату в общежитии мне предстояло делить с двумя соседями, и я немного нервничал, удастся ли нам поладить. Познакомились мы в день моего приезда. Рослый, молчаливый Дикки изучал программирование каких-то навороченных современных станков; Василь занимался тонкой электроникой, назначение которой осталось для меня тайной. Получалось, что я остался в меньшинстве — один гуманитарий против двух технарей. К тому же оба учились на старших курсах. Зажили мы, однако, мирно. Дикки никогда не лез в чужие дела и не терпел, когда к нему совали любопытный нос; в этом мы вполне понимали и поддерживали друг друга. Василь, при первом же взгляде на физиономию которого вы тут же исполнялись уверенности, что другого такого пройдохи на белом свете нет, был по уши занят личной жизнью, и окружающими не очень-то интересовался. Одновременно он умудрялся встречаться с таким количеством девчонок, что оставалось только удивляться, как он в них не запутался, и когда успевает еще и учиться. А учился он неплохо, преподаватели хвалили. Да и в железе он разбирался лучше всех на курсе. И девушкам Василь нравился, что только облегчало ему и упрощало охмурение этих самых девушек.
Первые два года я вел жизнь почти отшельническую. Исправно посещал все лекции, а после занятий корпел над книжками и почти никуда не ходил; только изредка Василю удавалось вытащить меня на какую-нибудь вечеринку. Еще толкался на рок-сейшенах, но о них речь пойдет ниже. Постепенно студенческая жизнь захватывала меня все сильнее, я вылез из своей скорлупы и обзаводился знакомствами. Людям я все так же нравился, многие охотно общались со мной. Но я никак не мог заставить себя получать удовольствие от собственной харизматичности, мне все чудился подвох, и я даже знал, в чем он заключался. Моя кровь. Половинчатая, а может быть, даже и полностью нечеловеческая. Чем дольше я ломал голову над этим вопросом, тем очевиднее становилась необходимость выяснить все раз и навсегда. Кто был моим отцом — человек, который растил и воспитывал меня пятнадцать лет и которого я звал этим словом; или же другой, с душой древней и злобной, прекрасный лицом убийца и циник Лючио? Когда-то мне казалось, что ответ на этот вопрос лучше не искать. Но теперь я хотел его получить. Я хотел знать наверняка.
Но не было рядом никого, кто мог бы помочь прояснить мое происхождение. Мало того: никто из тех, кто был рядом, даже не знал ничего о моем необычном интересе. Разумеется, я не рассказывал всем направо и налево, что моя мать — младший вампир, а отец — то ли носферату, то ли его жертва. Слишком очевидно, чем заканчиваются такие разговоры.
Мне исполнилось двадцать лет, когда я начал искать. Искать нелюдей, тех, кто пил кровь и, убивая других, продлевал свою и без того долгую жизнь. Весьма кстати пришлась выбранная профессия: прикрываясь журналистскими расследованиями в рамках очередного курсового проекта, я мог задавать какие угодно странные вопросы. При этом, правда, старался не переусердствовать. Я спрашивал о людях, которые ведут необычный образ жизни, или же выглядят не совсем так, как им бы следовало выглядеть в соответствии с их возрастом; разузнавал о внезапных смертях, связанных с большой потерей крови или странными, ни на что не похожими ранениями. Со временем я приобрел репутацию чудака и романтика, обчитавшегося Стокера и вампирских хроник Энн Райс. Это было очень кстати: теперь я мог расширять зону поисков, не только отговариваясь написанием статеек в студенческую газету, но и прикрываясь удовлетворением специфического интереса. Собирание сведений и слухов о вампирах представлялось моим хобби.
И еще один момент. Открытыми расспросами я надеялся привлечь к себе внимание настоящих носферату.
За год я услышал множество легенд и слухов, девяносто девять процентов из которых ничего не стоили. Но оставался один процент, который вроде бы содержал зерно истины. Однако же набрести на след местного вампирского клана мне не удавалось. То ли представители его очень хорошо скрывались, то ли я им был неинтересен. А может быть, и то, и другое вместе взятое. Но я не терял надежды и продолжал расспросы и поиски.
Вы можете сказать, что существовал другой, более легкий путь — забыть обиду, проглотить гордость и набрать номер Кристиана. Он обрадовался бы мне, без сомнений, хоть и не пытался ни разу связаться со мной, и помог бы, чем смог. Но… гордость была сильнее меня, а горечь обиды с годами не становилась слабее. Я не мог заставить себя простить Кристиана, и с упорством все шел и шел вслепую, петляя, топчась на месте, но мало-помалу, как я надеялся, продвигаясь вперед.
Особо, как я и обещал, нужно рассказать про рок-сейшены, потому что именно с ними связано начало моей истории. Впрочем, приставка «рок» тут не совсем уместна. Вернее было бы использовать слово «металл», поскольку тяжелый рок и тяжелый металл — не одно и то же. Но поскольку «металл-сейшен» звучит несколько неуклюже и неудобоваримо, остановлюсь просто на определении «сейшен», подразумевая, что речь идет о концертах металлической, чаще всего — блэковой — музыки. Именно блэк оставался моей главной страстью при всей моей внешней безобидности.
Пристрастившись к нему еще в школе, я ограничивался домашним прослушиванием записей — на хорошей аппаратуре, в уединении, предпочтительнее раскинувшись на постели и полностью отдавшись на волю бешеной стихии гитарных риффов и жесткого скриминга. На концертах же была давка, была разгоряченная пьяная толпа, шум, драки и всякие непристойные выходки. Меня все это не интересовало… до поры, до времени. Уже когда я жил у тети Эрики, то от скуки однажды решил сходить на выступление какой-то местной блэкушной группы. Сначала я устроился у стены и больше внимания уделял публике, чем происходящему на сцене. Публика того стоила! Вождь какого-нибудь африканского племени каннибалов удавился бы от зависти, глядя на раскрашенные физиономии поклонников блэк-арта. При нанесении всей этой боевой раскраски, призванной, надо думать, устрашать окружающих, было проявлено немало фантазии. Присутствовали и готы, или, скорее, личности в около-готическом макияже, поскольку трудно представить, что забыли бы настоящие готы на этом шумном и агрессивном действе. Кожа, заклепки, кружева, шелк, золотые и черные тени на веках парней и девушек, белила и сажа — все смешалось, напоминая какой-то мрачноватый карнавал. Я смотрел, распахнув глаза, не замечая толчков — то и дело кто-нибудь не очень трезвый, от кого за милю шибало алкоголем и табаком, налетал на меня. Далеко не сразу сознания моего достигла музыка, гремящая из огромных колонок по бокам сцены. Играло что-то очень «тру», гитары шумели, барабанные палочки мелькали с такой скоростью, что размазывались в воздухе, солист надрывался, обливаясь потом, так что черно-белый грим его тек по лицу. И музыка захватила меня. Точнее, не музыка, а та древняя, почти первобытная стихия, в ней живущая. Я прислонился к стене и закрыл глаза. Мозг мой взорвался изнутри, и голову наполнил рев ветра, рычание налетающих на скалы волн, лунный свет и крики людей, гибнущих в кораблекрушении… Никакая, даже самого лучшего качества, студийная запись никогда не даст такого эффекта — тогда я это понял, и с того вечера начал ходить на все сейшены, объявления о которых попадались мне на глаза. Сначала я не подходил близко к сцене — забирался в уголок, закрывал глаза и позволял музыке трепать меня и размазывать по стенам. Но скоро этого показалось мало, я рискнул влезть в неистовствующую толпу, и стал проталкиваться к сцене… Вы знаете, как это, когда десятка два молодых разгоряченных ребят начинают со всей силы пихаться и толкаться, с разбега влетая ногами в плотно сбившуюся массу людей? Когда к забравшемуся на мониторы и неосторожно свесившемуся через край сцены фронтмену тянутся десятки жадных рук — чтобы оторвать что-нибудь на счастье — неважно, клок майки или прядь от мотающихся по воздуху длинных волос? Когда от сигаретного дыма и винных паров воздух становится мутен и разъедает глаза? Когда особо восторженный фанат, очумев от счастья и адреналина, ничего вокруг не видя, лезет на сцену, и охранники хладнокровно, ногами спихивают его в толпу, которая принимает его на руки — на множество рук, — и несет через ползала, а там отпускает? Когда после концерта пол усеян разбитыми браслетами часов, сорванными серьгами и кольцами пирсинга? Когда люди — парни и девчонки — выходят после концерта с разбитыми лбами, залитые кровью, как после побоища?.. да это и есть побоище… Словами не передать безумную, накаленную атмосферу этих концертов. Говоря короче, я получал свою дозу адреналина.
Не обходилось и без инцидентов. Несколько раз меня крепко колотили — ну да, избивали самым натуральным образом. За что? В первую очередь за то, что я выглядел как цивил. Да и просто я попадал под горячую руку, оказывался в ненужном месте в ненужное время. Вы только не подумайте плохо обо всей металлерской братии в целом. Среди этих ребят попадаются и вполне приличные, милые люди — особенно на трезвую голову, — и настоящие безбашенные подонки. Как и в любом сообществе, впрочем. Просто не все любят чужаков; а я выглядел именно как чужак, цивил, ошибившийся адресом. В общем, сам был виноват.
Ну и конечно, несколько раз мне крепко попадало в толпе, в самой мясорубке у сцены, но в этом угаре могло случиться что угодно, и никто не был застрахован от травм.
На сейшенах я отрывался. Никогда не считал себя агрессивным человеком, но однажды, обнаружив способ, пусть и несколько экстремальный, сбросить накопившееся подспудно напряжение и агрессию, я уже не мог обойтись без этих толкучек, без бьющей по ушам и мозгам жестокой музыки и того дикого, что она несла в себе. В эти часы душа моя отделялась от тела, о существовании которого я почти забывал.
Да будет блэк.
Аминь.
Однако, пора переходить к сущности дела.
— Илэр… ты… прошел… превращение?
Бледное лицо Илэра вспыхнуло.
— Тебя только это и интересует? В любом случае, Крис, это долгая история, в двух словах не рассказать.
— Не говори об этом, если не хочешь.
— Нет, я хочу. Только… не так сразу. Эту историю надо рассказывать сначала. Ну а ты как, Крис? Неужели снова один?
— Об одиночестве говорить не приходится, — возразил Кристиан. Он все смотрел на Илэра и не мог наглядеться. Вдруг он спохватился:
— Ты почему не раздеваешься? Снимай же пальто. Или ты уже уходишь?
— Да нет, — Илэр глянул на него исподлобья, смущенно. — Понимаешь, я не знал, как ты меня примешь. Боялся, что выставишь за дверь, едва увидев…
— Илэр!..
— Дурак я, болван и дурак, — покаянно сказал Илэр и одним движением освободился от пальто, оставшись в темном свитере и темных же прямых брюках. — Но ты не думай обо мне совсем уж плохо. Мне сказали, что не стоит соваться на чужую территорию, а если уж сунулся, то надо ходить с оглядкой. Если, конечно, это не твоя территория, Крис… Но я уже ни в чем не был уверен.
— Кто тебе сказал это?
— Мой… учитель.
— Я знаю его?
— Думаю, да. Даже наверняка знаешь…
Глава 2
But if all I see is darkness
Let me die and wake up blind
–
Но если я вижу только тьму,
Позволь мне умереть и воскреси слепцом
Концерт давала местная группа. Играли ребята неплохо, правда, вдохновлял их Summoning, и это было заметно. Слишком заметно. Не имею ничего против их творчества — в одной рецензии я читал о "холодных, пышных, горделивых сказаниях", и это определение как нельзя лучше характеризует музыку Summoning, — но это вещи не концертные. Их нужно слушать, забившись в темный холодный уголок, в идеале — в подвал, — и, предпочтительно, в одиночестве. Я не полез к сцене, а, насколько позволяла обстановка, постарался устроиться с комфортом. Сейшен проходил в старом клубе, зал которого в несколько ярусов опоясывали балконы, стилизованные под театральные ложи — но только снаружи, внутри же они представляли собой сплошные галереи. Смотрелось это стильно, но с боковушек лож совершенно не видно было, что происходит на сцене, поэтому они пустовали. Народ в основном толпился и бесновался внизу. Меня же зрелище как раз совершенно не интересовало, и я поднялся на второй ярус. Свободный стул отыскался сразу; в полутьме за столиками сидели всего несколько человек. Я сел, откинулся на спинку стула, закрыл по своему обыкновению глаза и стал слушать.
Но что-то мешало расслабиться и сосредоточиться на музыке. Помеха ощущалась как уколы в спину. Сначала я старался не обращать внимания, но долго не выдержал и обернулся. Сзади за столиком сидели двое парней примерно моего возраста или чуть постарше, они пили пиво и о чем-то увлеченно спорили, перекрикивая музыку. Да уж, лучшего места для беседы просто не найти… На меня они не обращали внимания. Еще чуть подальше сидели три девушки, они курили и щурили на сцену густо подведенные черным карандашом глаза. Тоже мимо. За дальним столиком сидел в одиночестве какой-то человек, рассмотреть которого не позволяло более чем скудное освещение. Однако мне показалось, что именно он сверлит взглядом мне спину. И что он нашел в ней такого интересного? Или он тоже ловит кайф, и ему просто нужно уткнуть куда-нибудь взгляд? Лучше бы он нашел другую точку. Раздраженный, я поднялся и неспешно пошел по галерее. Около дальнего столика я как бы невзначай бросил взгляд на сидящего за ним человека. Наши глаза встретились, и я понял, что моя спина была избрана целью отнюдь не случайно. Он наблюдал за мной. Но зачем? Подавив первый порыв — уйти и смешаться с толпой, я остановился и вгляделся пристальнее: наблюдатель был мужчиной лет тридцати пяти, смуглый и черноволосый, как испанец, с резким лицом. Поняв, что я заметил и разглядываю его, он не смутился и не отвел глаз, а, напротив, ответил пристальным и прямым взглядом, от которого у меня мурашки побежали по спине. Однако он не сделал никакого жеста или знака, объясняющего его поведение. Стоило бы, пожалуй, подойти и узнать, в чем дело, раз уж он сам не желал объясниться, но мне вдруг показалось это крайне глупым, и я просто прошел мимо и спустился по лестнице в зал. Мне вдруг резко расхотелось находиться с этим типом в одном пространстве. Что-то нехорошее было в его глазах. Вдруг он маньяк или извращенец? Кого угодно можно встретить ночью в клубе на окраине столицы…
Внизу все было как обычно: неистовые гитарные аккорды раздирали ушные перепонки, толпа буйствовала, сигаретный дым резал глаза. Иногда я начинал жалеть, что так и не приучил себя к куреву. Имей я эту привычку, было бы гораздо проще переносить такие вот мероприятия, долгое время находясь взаперти в прокуренном небольшом зале без вентиляции. А сегодня было как-то особенно душно. Я сделал несколько судорожных вздохов, как выброшенная на берег рыба, и решил выйти на улицу, чтобы освежиться.
У затянутого черными драпировками входа в клуб кучками стояли любители покурить на свежем воздухе; они громко обменивались впечатлениями и прихлебывали пиво прямо из бутылок. Тут же скучали несколько охранников, равнодушно наблюдая за нетрезвыми и громогласными экстремалами. Я отошел в сторону от галдящих компашек и встал у стены. Уже стемнело, но фонари горели через один — клуб находился в глухом окраинном районе, затерявшись среди складов, лабазов и обшарпанных строений индустриального вида и неясного назначения. По улице гулял холодный ветер, моросил дождь — обычная погода для середины апреля. Было неуютно и промозгло, но я не торопился возвращаться. Хотелось вдоволь надышаться холодным сырым воздухом, наполнить свежестью каждую клеточку тела.
— Илэр? — прозвучавший за спиной глуховатый мужской голос заставил меня вздрогнуть и обернуться. У стены, едва ли не вплотную ко мне, стоял давешний мужчина с галереи и смотрел на меня, дружелюбно улыбаясь. Я невольно отодвинулся в сторону.
— Откуда вы тут взялись?
— Вы — Илэр Френе? — настойчиво повторил мужчина. — Я не ошибся?
Не торопясь отвечать, я стал внимательно разглядывать его. Первое впечатление не обмануло: ему могло быть тридцать пять — тридцать шесть лет, черные короткие волосы, чуть припорошенные сединой; черные глаза-маслины, жесткое некрасивое лицо, чем-то, впрочем, неуловимо располагавшее к себе. Удивительно приятная дружелюбная улыбка. Одежда — ничего особенного: черные простые джинсы и темная футболка, кроссовки; на плечи накинута джинсовая куртка. Такие типы встречаются, хоть и не часто, на молодежных металлерских тусовках — престарелые любители тяжелой музыки, с возрастом не поменявшие пристрастий. Я точно знал, что никогда его не видел, такие лица запоминаются с первого взгляда.
Он смотрел с ожиданием, и я ответил:
— Да, это мое имя. У нас есть общие знакомые?
— Возможно, — приятно улыбнулся он. — Очень рад, что не ошибся, и это в самом деле вы, Илэр. У меня к вам дело.
— Какое дело? Кто вы?
— Если вы пойдете со мной, я все объясню. Обещаю.
— Идти с вами? Никуда я не пойду, — заупрямился я. — Я вас вижу первый раз в жизни и даже не знаю вашего имени!
— Меня зовут Алан, — приятно улыбнулся он. — Не бойтесь, вреда вам я не причиню.
— Откуда мне это знать?
Поделиться книгой: