Помоги проекту - поделись книгой:
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XII
Два последних события войны таковы: кронпринц продвигается за Шалон, а Мак-Магон отвел всю свою армию из Реймса, но куда — точно неизвестно. Согласно французским сообщениям, Мак-Магон находит, что война развертывается слишком медленно; чтобы ускорить ее исход, он, как говорят, выступил из Реймса на выручку Базену. Это, действительно, ускорило бы наступление почти окончательного кризиса.
В нашей статье, напечатанной в среду, мы определили численность войск Мак-Магона в 130000—150000 человек, допустив, что к нему присоединились все войска из Парижа
В настоящее время ближайшим и самым непосредственным противником Мак-Магона является армия кронпринца. 24 августа ее передовые части занимали бывший Шалонский лагерь, о чем нам стало известно по телеграфному сообщению из Бар-ле-Дюка.
Из этого мы можем заключить, что в этом городе тогда находился штаб. Ближайший путь Мак-Магона к Мецу лежит через Верден. От Реймса до Вердена по почти прямой проселочной дороге полных 70 миль; по большой дороге через Сент-Мену больше 80 миль, последняя, кроме того, проходит через Шалонский лагерь, то есть через расположение немцев. Расстояние от Бар-ле-Дюка до Вердена меньше 40 миль.
Таким образом, если Мак-Магон воспользуется одной из упомянутых дорог на Верден, то армия кронпринца сможет не только нанести ему во время марша удар во фланг, но она сможет перейти Маас и присоединиться к остальным двум германским армиям между В орденом и Мецем еще задолго до того, как Мак-Магон сумеет выйти из Вердена на правый берег Мааса. Положение нисколько не изменилось бы, если бы даже кронпринц продвинулся до Витри-ле-Франсуа или если бы ему потребовался лишний день для сосредоточения своих войск, растянутых во время марша по фронту, — настолько велика разница расстояний в его пользу.
При таких обстоятельствах сомнительно, что Мак-Магон воспользуется какой-либо из указанных дорог, а не отойдет сразу же из непосредственной сферы действий армии кронпринца, избрав дорогу из Реймса на Верден через Вузье, Гранпре и Варенн или на Стене через Вузье, где он переправился бы через Маас и затем двинулся бы к юго-востоку на Мец. Но это значило бы получить лишь кратковременное преимущество, сделав окончательное поражение куда более несомненным. Оба эти пути еще более обходные, и они дали бы кронпринцу еще больше времени для соединения своих сил с войсками, находящимися у Меца, чтобы таким образом противопоставить как Мак-Магону, так и Базену подавляющее численное превосходство.
Итак, какой бы путь ни избрал Мак-Магон, чтобы выйти к Мецу, он не может избавиться от кронпринца, которому, кроме того, предоставляется возможность выбора — вступить в сражение с противником либо самостоятельно, либо совместно с другими германскими армиями. Отсюда ясно, что движение Мак-Магона на выручку Базену было бы крупной ошибкой, пока он полностью не избавился от кронпринца. Для него кратчайший, наиболее быстрый и верный путь в Мец лежит прямо через германскую Третью армию. Если бы он двинулся на нее напрямик, атаковал бы ее в любом месте, где он ео настанет, нанес бы ей поражение и преследовал бы ее в течение нескольких дней в юго-восточном направлении, чтобы своей победоносной армией вклиниться между ней и двумя другими германскими армиями, — поступив так, как это ему уже продемонстрировал кронпринц, — тогда, но не раньше, он имел бы шансы достигнуть Меца и освободить Базена. Но мы можем быть уверены, что, если бы он чувствовал себя достаточно сильным для таких действий, он бы их сразу же предпринял. Таким образом, отход из Реймса выступает в ином свете. Это не столько попытка избавления Базена от Штейнмеца и Фридриха-Карла, сколько попытка Мак-Магона избавиться от кронпринца. А с этой точки зрения это — худшее, что можно было предпринять. Все прямые коммуникации с Парижем оставляются в руках противника; последние пригодные войска, имеющиеся у Франции, отвлекаются от центра к периферии и преднамеренно располагаются дальше от центра, чем уже в настоящее время находится от него противник. Можно было бы оправдать такое движение, если бы оно предпринималось при значительном численном превосходстве; но в данном случае оно было предпринято силами, безнадежно уступающими силам противника, и перед лицом почти несомненного поражения. К чему же приведет это поражение? Где бы оно ни произошло, остатки разбитой армии будут отброшены еще дальше от Парижа, к северной границе, где они могут быть оттеснены на нейтральную территорию или принуждены к капитуляции. Если Мак-Магон в самом деле предпринял указанное движение, то он преднамеренно ставит свою армию в точно такое же положение, в какое Наполеон в 1806 г. поставил прусскую армию при Йене своим фланговым маршем вокруг южной границы Тюрингенского леса. Армию, которая является более слабой по численности и в моральном отношении, умышленно ставят в такое положение, когда единственный путь отступления после поражения проходит через узкую полосу земли, ведущую к нейтральной территории или к морю. Наполеон принудил пруссаков капитулировать тем, что он достиг Штеттина раньше их[41]. Войскам Мак-Магона придется, быть может, сдаться на той узкой полоске французской земли, которая вдается в территорию Бельгии между Мезьером и Шарльмон — Живе[42]. В лучшем случае они могут спастись в северных крепостях — Валансьенне, Лилле и т. д., — где при любых обстоятельствах не будут представлять никакой угрозы. И тогда Франция окажется во власти вторгшегося противника.
Весь план кажется настолько безрассудным, что его можно объяснить только политической необходимостью. Это более всего похоже на coup de desespoir
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XIII[44]
Вчера по телеграфу было передано сообщение, вызвавшее крупную сенсацию среди наших собратьев по перу. В этом сообщении, полученном из Берлина, возвещалось, что королевская главная квартира переведена в Бар-ле-Дюк, что корпуса Первой и Второй армий остались на позициях против армии Базена, а остальные германские силы «решительно двинулись на Париж».
До сих пор передвижения германских армий держались втайне в течение того времени, пока они производились. Лишь после того, как передвижение оказывалось завершено и удар нанесен, мы узнавали, куда направлялись войска. Кажется странным, что эту систему вдруг отменяют и что молчаливый Мольтке, без всякого видимого повода для этого, неожиданно объявляет всему миру, что он движется на Париж, притом «решительно».
В то же самое время мы слышим, что передовые части кронпринца все ближе и ближе подходят к Парижу и что его кавалерия продвигается все дальше к югу. Говорят, что грозных улан видели даже в Шато-Тьерри, почти на полпути между Шалоном и Парижем.
Нет ли здесь особых, не вполне ясных с первого взгляда причин, в силу которых это сообщение о намерениях прусского короля делается именно теперь, а германская кавалерия в то же самое время удваивает свою активность?
Сравним даты. В понедельник, 22-го, вечером Мак-Магон начал свое движение через Реймс по дороге в Ретель, и в продолжение более четырнадцати часов его колонны беспрерывно проходили через город. В среду к вечеру, если не раньше, известие об этом могло достигнуть германской главной квартиры. Указанное движение могло означать лишь одно: намерение освободить Базена из той западни, в которую он попал.
Чем дальше Мак-Магон продвигался бы в избранном им направлении, тем большей опасности он подвергал бы свои коммуникации с Парижем и свой путь отхода и тем больше оказывался бы поставленным между германской армией и бельгийской границей. Лишь только он перейдет за Маас, который, как говорят, он намеревается форсировать у Ланёвиля, против Стене, — и его путь отхода легко может быть отрезан. Но что могло бы больше укрепить Мак-Магона в его намерении продолжать этот опасный маневр, чем известие, что в то время, как он спешит на выручку Базену, немцы, оставив лишь сравнительно небольшую часть своих сил у Меца, с большей частью своих войск «решительно» движутся на Париж? И вот, в среду вечером упомянутое известие передается по телеграфу из Понт-а-Муссона в Берлин, из Берлина в Лондон, из Лондона в Париж и Реймс, откуда Мак-Магон, несомненно, сразу же получил это сообщение; и в то время, как он продвигается в направлении к Стене, Лон-гюйону и Брие, армия кронпринца, оставив один или два корпуса в Шампани, где теперь им не противостоят никакие силы, может направить остальные войска к Сен-Мийелю, перейти там Маас и попытаться через Френ достигнуть позиции, угрожающей коммуникациям армии Мак-Магона с Маасом, но расположенной на таком расстоянии от германских войск у Меца, которое позволяет оказать поддержку. Если бы это удалось и если бы в таких условиях Мак-Магон потерпел поражение, то его армии пришлось бы либо перейти на нейтральную территорию, либо сдаться немцам.
Не может быть сомнений в том, что в германской главной квартире отлично известны передвижения Мак-Магона. С того момента, когда в результате сражения у Резонвиля (пли у Гравелота, как оно официально именуется) Базен оказался запертым в Меце, армия Мак-Магона стала ближайшей целью не только для армии кронпринца, но и для всех других войск, которые можно было бы отвести от Меца. Правда, в 1814 г. союзники после соединения Блюхера с Шварценбергом между Арси-сюр-Об и Шалоном двинулись на Париж, не обращая никакого внимания на движение Наполеона к Рейну[45], и это движение союзников решило исход кампании. Но в то время Наполеон был уже разбит у Арси и не был в состоянии противостоять союзной армии; тогда не существовало французской армии, запертой союзными войсками в пограничной крепости, которую он мог бы освободить, и, главное, Париж не был укреплен. Теперь, наоборот, какую бы военную ценность ни представляла, как в численном, так и в моральном отношении, армия Мак-Магона, ее, несомненно, вполне достаточно, чтобы снять обложение Меца, если это обложение осуществляется только таким количеством войск, которое необходимо, чтобы удерживать Базена. С другой стороны, что бы ни думали относительно укреплений Парижа, никто не будет настолько безрассудным, чтобы предполагать, что они падут, подобно стенам Иерихона, при первых трубных звуках нападающих. Они по меньшей мере заставят противника либо предпринять продолжительное обложение, чтобы голодом сломить обороняющихся, либо же начать — а может быть и не только начать — правильную осаду. Таким образом, в то время, как немцы «решительно» подходили бы к Парижу и были бы прочно удержаны его фортами, Мак-Магон нанес бы поражение германским войскам под Мецем, соединился с Базеном, и тогда на коммуникациях и путях снабжения немцев находилась бы французская армия, достаточно сильная, чтобы заставить их отступать еще более «решительно», чем они наступали.
Итак, поскольку армия Мак-Магона слишком сильна, чтобы немцы могли пренебречь ею при данных обстоятельствах, то мы должны прийти к заключению, что сообщение о решительном движении короля Вильгельма на Париж, которое большинство наших коллег по печати считает в высшей степени важным, является либо ложным, преднамеренно распространявшимся, чтобы ввести в заблуждение неприятеля, либо, если это действительно неосторожное оглашение достоверных сведений, то оно касается решения, принятого до того, как стало известно о последних действиях Мак-Магона, и в таком случае оно будет поспешно отменено. И в том и в другом случае один или два корпуса могут продолжать наступление на Париж, но основная масса всех имеющихся войск будет направлена к северо-востоку, чтобы полностью использовать те выгоды, которые Мак-Магон почти что сам дает им в руки[46].
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XIV
Немцы снова оказались более подвижными, чем Мак-Магон. Четвертая армия в составе, по крайней мере, двух, если не больше, корпусов (прусская гвардия и 12-й, или королевский саксонский, корпус) под командованием саксонского кронпринца Альберта сразу продвинулась к Маасу, захватила переправы где-то между Стене и Верденом и переправила свою кавалерию. Проходы в Аргоннах в руках немцев. В прошлый четверг
Мак-Магон же, который тем временем 22-го и 23-го выступил из Реймса, располагая, согласно французским сообщениям, армией в 150000 человек, хорошо снаряженной и хорошо обеспеченной артиллерией, боевыми припасами и продовольствием, к вечеру 25-го не продвинулся дальше Ретеля, находящегося приблизительно в 23 милях от Реймса. Мы точно не знаем, сколько времени он там пробыл и когда он оставил этот пункт. Но кавалерийская стычка под Бюзанси, который находится примерно на 20 миль дальше по дороге к Стене, показывает, что его пехота еще не прибыла туда даже и в субботу. Эта медлительность в продвижении составляет резкий контраст с активностью немцев. Нет никакого сомнения, что в значительной степени она обусловлена составом армии Мак-Магона, в которую входят деморализованные в той или иной мере войска или новые формирования, где преобладают молодые рекруты; некоторые из этих формирований являются просто добровольческими отрядами, в которых много некадровых офицеров. Ясно, что в такой армии не может быть ни дисциплины, ни спайки старой «Рейнской армии» и что 120000— 150000 таких бойцов почти невозможно передвигать быстро и с соблюдением порядка. Затем имеются еще и обозы. Главная масса тяжелых обозов Рейнской армии, конечно, ушла из Ме-ца 14-го и 15-го, но легко себе представить, что их состояние было далеко не блестящим; и можно предположить, что запасы боевых припасов и состояние лошадей оставляют желать много лучшего. Наконец, с начала войны французское интендантство, несомненно, не изменилось к лучшему и, следовательно, снабжение продовольствием большой армии в чрезвычайно бедной провинции будет нелегким делом. Но, даже полностью учитывая все эти препятствия, приходится признать, что в медлительности Мак-Магона проявляются также отчетливые симптомы нерешительности. Поскольку он отказался от прямого пути через Верден, его ближайший путь на выручку Базену лежал через Стене, и в этом направлении он и двинулся. Но он должен был знать еще до продвижения за Ретель, что немцы захватили переправы через Маас и что правый фланг его колонн на пути в Стене не был в безопасности. Быстрота продвижения немцев, по-видимому, расстроила его планы. Как нам сообщили, в пятницу он все еще находился в Ретеле, где получил свежие подкрепления из Парижа, и на следующий день он собирался выступить на Мезьер, что кажется вполне вероятным, так как к нам не поступали достоверные сведения о значительных столкновениях. Это означало бы почти полный отказ от плана освободить Базена, так как движение по узкой полосе французской территории на правом берегу Мааса, между Мезьером и Стене, было бы сопряжено с большими трудностями и опасностями, вызвало бы новую задержку и дало противнику необходимое время, чтобы окружить его со всех сторон. А теперь уже не может быть никакого сомнения в том, что для этой цели из армии кронпринца посланы на север вполне достаточные силы. Все, что мы слышим о местонахождении Третьей армии, указывает на ее движение в северном направлении по трем большим дорогам, наиболее удобным для этой цели: Эперне — Реймс — Ретель; Шалон — Вузье; Бар-ле-Дюк — Варенн — Гранпре. Поскольку телеграмма о столкновении у Сент-Мену отправлена из Бар-ле-Дюка, то возможно, что именно часть Третьей армии нанесла там поражение мобилям и заняла город.
Но каковы же могут быть намерения Мак-Магона, если он действительно движется на Мезьер? Мы сомневаемся, чтобы у него самого было достаточно ясное представление о том, что он намерен предпринять. Теперь нам известно, что его движение на север, по крайней мере до некоторой степени, было вызвано неповиновением его солдат, роптавших по поводу «отступления» из Шалонского лагеря к Реймсу и довольно настойчиво требовавших, чтобы их повели на противника. Тогда был начат поход для освобождения Базена. К концу недели Мак-Магон мог полностью убедиться, что его армия не обладает подвижностью, необходимой для марша прямо на Стене, и что теперь ему лучше избрать более безопасную дорогу через Мезьер. Это, несомненно, задержало бы предполагавшееся освобождение Базена и могло бы сделать его неосуществимым; но была ли когда-либо у Мак-Магона сколько-нибудь твердая уверенность в том, что он способен его осуществить? Мы в этом сомневаемся. Кроме того, движение на Мезьер, во всяком случае, задержало бы поход противника на Париж, дало бы парижанам больше времени, чтобы закончить оборонительные работы, позволило бы выиграть время для организации резервных армий за Луарой и в Лионе, а в случае необходимости разве не мог бы он отступить вдоль северной границы к тройному поясу крепостей и попытаться найти среди них какой-нибудь «четырехугольник»? Такие, более или менее неопределенные, мысли могли побудить Мак-Магона, который, конечно, нисколько не походит на стратега, сделать второй ложный шаг после того, как он уже попал в затруднительное положение в результате первого; таким образом, мы видим, как эта армия — последняя, которой Франция располагает и, вероятно, вообще будет располагать для военных действий в открытом поле во время этой войны, — сознательно идет к своей гибели, спасти от которой ее могут только грубейшие промахи врага; а этот враг до сих пор не совершил еще ни единой ошибки.
Мы говорим — последняя армия, которой Франция, вероятно, будет располагать для военных действий в открытом поле во время этой войны. На Базена рассчитывать не приходится, если только Мак-Магону не удастся освободить его, а это более чем сомнительно. Армия Мак-Магона в лучшем случае окажется разбросанной среди крепостей у северной границы, где она не будет представлять никакой угрозы. Резервные армии, о которых теперь говорят, будут состоять из необученных новобранцев вперемежку с некоторым количеством старых солдат; командовать ими неизбежно будут, главным образом, некадровые офицеры; солдаты этих армий будут вооружены оружием самых различных образцов; они будут совершенно не приучены обращаться с винтовкой, заряжающейся с казенной части, а это равносильно тому, что их боевые припасы будут израсходованы раньше, чем в этом будет действительная необходимость, одним словом, они будут непригодны для действий в полевых условиях, непригодны ни к чему, кроме обороны укреплений. В то время как немцы не только снова полностью укомплектовали свои батальоны и эскадроны, но и продолжают посылать во Францию одну дивизию ландвера за другой, французские четвертые батальоны еще не укомплектованы. Из них только шестьдесят шесть батальонов сформированы в «regiments de marche»
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XV
26 августа, когда все наши коллеги по печати почти без единого исключения были настолько заняты рассуждениями об огромном значении «решительного» марша кронпринца на Париж, что у них не оставалось времени для Мак-Магона, мы осмелились указать, что действительно важное в настоящее время передвижение — это то, которое, как сообщают, предпринял Мак-Магон для освобождения Меца. Мы говорили, что в случае поражения «войскам Мак-Магона придется, быть может, сдаться на той узкой полоске французской земли, которая вдается в территорию Бельгии между Мезьером и Шарльмон — Живе»
То, что мы тогда предполагали, теперь почти совершилось. В распоряжении Мак-Магона находятся: 1-й (его собственный), 5-й (прежде де Файи, теперь Вимпфена), 7-й (Дуэ) и 12-й (Лебрёна) корпуса, а также части, которые до 29 августа можно было отправить из Парижа, включая даже вышедших из повиновения мобилей из Сен-Мора; кроме того, конница из корпуса Канробера, оставленная в Шалоне. Все силы Мак-Магона насчитывают, быть может, 150000 человек, из которых едва лишь половина состоит из войск старой армии; остальное — это четвертые батальоны и мобили, примерно в равных количествах. Говорят, что эта армия хорошо обеспечена артиллерией, но большая часть последней должна состоять из вновь сформированных батарей; известно также, что кавалерия в ней очень слаба. Даже если численность этой армии была большей, чем по нашим подсчетам, то этот излишек должен состоять из солдат новых наборов, что не увеличит ее силы и она, как мы полагаем, вряд ли равна по силе армии в 100000 хороших солдат.
Мак-Магон выступил из Реймса на Ретель и к Маасу вечером 22-го, но только 28-го и 29-го из Парижа был отправлен 13-й корпус, а так как прямой железнодорожный путь в Ретель через Реймс оказался к этому времени под угрозой неприятеля, то эти войска пришлось направить обходным путем по Северной французской железной дороге, через Сен-Кантен, Авен и Ирсон. Они не могли прибыть раньше 30-го или 31-го, когда уже начались серьезные бои, так что войска, которых ожидал Мак-Магон, в конце концов, не оказались в нужный момент на месте, ибо, пока он терял время между Ретелем, Мезьером и Стене, немцы надвигались со всех сторон. 27 августа его двигавшаяся впереди кавалерийская бригада потерпела поражение у Бюзанси; 28-го Вузье — важный узел дорог в Аргоннах — был в руках немцев; два их эскадрона атаковали и захватили селение Вризи, где находилась пехота, вынужденная сдаться, — подвиг, имеющий, между прочим, только один пример в прошлом: это захват в 1831 г. польской кавалерией Дембе-Вельке, отбитого у русской пехоты и конницы[47]. Никаких сообщений из достоверных источников о боях 29-го не поступало, но 30-го (во вторник) немцы, сосредоточив достаточные силы, напали на Мак-Магона и нанесли ему поражение. Немецкие сообщения говорят о сражении близ Бомона и о бое около Нуара (по дороге от Стене к Бюзанси)[48], а бельгийские сообщения упоминают о боевых действиях на правом берегу Мааса, между Музоном и Кариньяном. И те и другие сообщения можно легко согласовать, и если бельгийские телеграммы в основном верны, то 4-й и 12-й корпуса германской Четвертой армии (4-й, 12-й и гвардейский корпуса) находились, по-видимому, на левом берегу Мозеля, где к ним присоединился 1-й баварский корпус — первые войска прибывающей с юга Третьей армии. В Бомоне они встретили главные силы Мак-Магона, двигавшиеся, очевидно, по направлению от Мезьера к Стене; они атаковали их, причем часть войск, вероятно баварцы, напала на их правый фланг и охватила его, оттеснив французов от прямого пути отступления к Маасу у Музона, где трудности при переходе по мосту и вызванная этим задержка послужили причиной их огромных потерь пленными, а также в артиллерии и припасах. Пока все это происходило, авангард 12-го германского корпуса, посланный, по-видимому, в другом направлении, встретил 5-й французский корпус (Вимпфена), направлявшийся, по всей вероятности, во фланг немцам через Ле-Шен-Попюле, по долине Бар и через Бюзанси. Схватка произошла у Нуара, примерно в 7 милях южнее Бомона, и оказалась успешной для немцев, то есть, пока шел бой при Бомоне, им удалось остановить фланговое движение Вимпфена. Третья часть войск Мак-Магона, согласно бельгийским сообщениям, продвигалась вперед, вероятно, по правому берегу Мааса, где она, как говорят, в предыдущую ночь расположилась лагерем у Во, между Кариньяном и Музоном, но этот корпус был также атакован немцами (вероятно, гвардией), совершенно разбит и потерял, как утверждают, 4 митральезы.
Эти три боя, ensemble
Поскольку он оказался там, у него остается весьма ограниченный выбор. Вокруг него расположены четыре крепости — Седан, Мезьер, Рокруа и Шарльмон; но на территории в 12 квадратных миль, когда перед ним находится превосходящая его по силе армия, а в тылу — нейтральная страна, он не может воспользоваться этим четырехугольником. Его принудят к сдаче голодом или разобьют, и он будет вынужден сдаться или пруссакам или бельгийцам. Но для Мак-Магона открыт еще один путь. Мы только что сказали, что он действовал так, как будто Бельгия принадлежала ему. А что если он в самом деле так думал? Что если тайное основание этой необъяснимой стратегии целиком состояло в твердом решении воспользоваться бельгийской территорией, как если бы она принадлежала Франции? Из Шарльмона по бельгийской земле идет прямая дорога через Филипвиль к французской территории у Мобёжа. Эта дорога составляет лишь половину расстояния от Мезьера до Мобёжа по французской территории. Что если Мак-Магон намеревался воспользоваться этой дорогой для своего спасения в случае, если он был бы поставлен перед крайней необходимостью? Он может рассчитывать, что бельгийцы не в состоянии будут оказать действительного сопротивления столь сильной армией, какой он располагает, а когда немцы, что весьма вероятно, последуют за Мак-Магоном на бельгийскую территорию, в случае если бельгийцы не смогут остановить его, — что ж, тогда возникнут новые политические осложнения, которые могут улучшить, но не могут намного ухудшить нынешнее положение Франции. Кроме того, если Мак-Магону удастся отбросить хотя бы один германский патруль на бельгийскую территорию, то тем самым нарушение нейтралитета станет фактом, а это послужит оправданием для последующего нарушения им самим прав Бельгии. Такие мысли могли прийти в голову этому старому алжирцу: они соответствуют африканским способам ведения войны, и, пожалуй, только ими можно оправдать применяемую им стратегию. Но его могут лишить даже и этой возможности: если кронпринц будет действовать со свойственной ему быстротой, он сможет, видимо, достигнуть Монтерме и слияния рек Семуа и Мааса раньше Мак-Магона, и тогда Мак-Магон окажется запертым между Семуа и Седаном на таком приблизительно пространстве, какое требуется для расположения его войск лагерем, без всякой надежды кратчайшим путем пересечь нейтральную территорию.
ФРАНЦУЗСКИЕ ПОРАЖЕНИЯ
Большая армия, поставленная в безвыходное положение, не сдается сразу. Понадобилось прежде всего три сражения, чтобы войска Базена поняли, что они действительно заперты в Меце, а затем — отчаянное 36-часовое сражение, продолжавшееся днем и ночью в минувшие среду и четверг[49], чтобы убедить их — если это их могло убедить, — что у них нет никакого выхода из ловушки, в которую их поймали пруссаки. Боя, происходившего во вторник, также оказалось недостаточно, чтобы заставить Мак-Магона сдаться. Понадобилось еще одно сражение в четверг, — по-видимому, самое крупное и кровопролитное из всех[50], — и ранение самого Мак-Магона, прежде чем он понял свое действительное положение. Первое сообщение о бое близ Бомона и Кариньяна кажется в основном верным, за исключением того, что французским корпусам, сражавшимся при Бомоне, путь отступления по левому берегу Мааса на Седан, вопреки сообщению, не был полностью отрезан. Некоторая часть этих войск, по-видимому, отошла по левому берегу к Седану — по крайней мере, на том же берегу в четверг снова произошел бой. Затем возникает некоторое сомнение относительно даты боя при Нуаре, который, как склонен полагать штаб в Берлине, произошел в понедельник. Эта дата, конечно, позволяет лучше согласовать германские телеграммы, и если она верна, то отпадает также версия об обходном движении, приписываемом французскому 5-му корпусу.
Результаты боев, происходивших во вторник, оказались катастрофическими для участвовавших в них французских корпусов. Свыше 20 орудий, 11 митральез и 7000 пленных — это результаты, почти равные результатам сражения при Вёрте, но достигнутые гораздо легче и со значительно меньшими жертвами. На обоих берегах Мааса французы были отброшены назад непосредственно к окрестностям Седана. После сражения их позиция на левом берегу, по-видимому, ограничивается на западе — рекой Бар и Арденским каналом, которые протекают по одной и той же долине и впадают в Маас у Виллер, между Седаном и Мезьером; на востоке — оврагом и ручьем, текущим от Рокура к Маасу у Ремийи. Обеспечив себе, таким образом, оба фланга, главные французские силы заняли, вероятно, промежуточное плато, приготовившись отразить атаку с любой стороны. На правом берегу Мааса французы после сражения, происходившего во вторник, должно быть перешли реку Шьер, впадающую в Маас напротив Ремийи примерно четырьмя милями выше Седана. В этой местности имеются три оврага, расположенные параллельно на север и на юг от бельгийской границы: первый и второй по направлению к реке Шьер, третий, самый большой из них, находящийся непосредственно перед Седаном, — тянется по направлению к Маасу. Во втором овраге, близ его начала, расположена деревня Серне; в третьем, выше, там, где его пересекает дорога, идущая на Буйон, в Бельгию, находится Живонн; и ниже, где овраг пересекает дорога в Стене и Монмеди, расположен Базейль. Во время сражения, происходившего в четверг, эти три оврага должны были явиться тремя последовательными оборонительными линиями для французов, которые, естественно, с наибольшим упорством удерживали бы последнюю и самую сильную из них. Эта часть поля боя напоминает поле сражения у Гравелота, но, тогда как там овраги могли быть, и действительно были, обойдены через плато, где они берут свое начало, здесь близость бельгийской границы делала попытку их обхода очень рискованной и почти вынуждала к прямой фронтальной атаке.
В то время как французы укреплялись на этой позиции и подтягивали те войска, которые во вторник не принимали участия в сражении (среди них, вероятно, был 12-й корпус, включая мобилей из Парижа), у немцев был один день для сосредоточения их армии; и когда в четверг они пошли в наступление, то вся Четвертая армия (гвардия, 4-й и 12-й корпуса), и три корпуса (5-й, 11-й и один баварский) Третьей армии были на месте — силы, морально, если не численно, превосходившие силы Мак-Магона. Сражение началось в половине восьмого утра, и в четверть пятого, когда прусский король послал телеграмму, оно еще продолжалось, причем немцы успешно наступали со всех сторон. По бельгийским сообщениям, деревни Базейль, Ремийи, Виллер-Серне были охвачены пожаром, а часовня Живонн находилась в руках немцев. Это указывает, что
обе деревни на левом берегу Мааса, на которые в случае отступления опирались бы фланги французов, были либо взяты, либо сделаны негодными для обороны; тем временем первая и вторая линии обороны на правом берегу были захвачены немцами, а третью, между Базейлем и Живонном, французы готовы были оставить с минуты на минуту. В такой обстановке к наступлению ночи немцы, несомненно, должны были оказаться победителями, а французы отброшенными назад к Седану. Это, действительно, подтверждается телеграммами из Бельгии, сообщающими, что Мак-Магон был полностью окружен и что тысячи французских войск переходят границу и разоружаются.
Мак-Магону при таких обстоятельствах оставалось лишь одно из двух: либо капитуляция, либо стремительное продвижение через бельгийскую территорию. Разбитая армия, запертая в Седане и вокруг него, то есть в лучшем случае на участке не большем, чем требуется для расположения лагерем, не сможет удержаться; и даже если бы она была в состоянии обеспечить за собой коммуникации с Мезьером, который находится приблизительно в 10 милях к западу, то она все же была бы окружена на очень ограниченной полосе территории и неспособна устоять. Таким образом, Мак-Магон, который не в состоянии пробиться через расположение противника, должен либо перейти на бельгийскую территорию, либо сдаться. Случилось так, что Мак-Магон, обессиленный от ран, был избавлен от мучительного решения. Сделать заявление о сдаче французской армии выпало на долю генерала де Вимпфена. Сведения о решительном отпоре, оказанном Базену при его попытках вырваться из Меца, если эти сведения достигли Мак-Магона, по всей вероятности, должны были ускорить этот заключительный акт. Немцы предвидели намерение Базена и были готовы дать ему отпор во всех пунктах. Не только Штейнмец, но и принц Фридрих-Карл (это видно из упоминания о 1-м и 9-м корпусах) был настороже, а тщательно подготовленная сеть окопов еще более усилила барьер, окружающий Мец.
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XVI
Капитуляция Седана решает судьбу последней полевой французской армии. Она решает в то же время судьбу Меца и армии Базена; об освобождении этой армии теперь не может быть и речи; ей также придется капитулировать, быть может, на этой неделе, и, почти наверное, не позже следующей.
Остается еще огромный укрепленный лагерь — Париж, последняя надежда Франции. Укрепления Парижа образуют самый большой комплекс фортификационных сооружений из всех когда-либо построенных, но они еще ни разу не подвергались испытанию, и поэтому мнения об их достоинствах не только расходятся, но даже совершенно противоречат друг другу. Рассмотрев относящиеся к этому действительные факты, мы будем иметь прочную основу для своих выводов.
Монталамбер, французский кавалерийский офицер, но в то же время военный инженер выдающегося и, возможно, не имеющего себе равного дарования, первым предложил и разработал во второй половине XVIII столетия план окружения крепостей отдельными фортами на таком расстоянии, чтобы защитить саму крепость от бомбардировки. До него внешние укрепления — цитадели, люнеты и т. д. — были в большей или меньшей степени связаны с крепостной оградой или валом крепости и вряд ли когда-нибудь находились дальше от них, чем подошва гласиса. Он предложил создать достаточно большие и сильные форты, способные самостоятельно выдерживать осаду и удаленные от крепостных валов города на 600— 1200 ярдов и даже более. Во Франции к этой новой теории в течение многих лет относились презрительно, между тем как в Германии, где после 1815 г. нужно было укрепить линию Рейна, она нашла ревностных последователей. Кёльн, Кобленц, Майнц и позже Ульм, Раш-татт и Гермерсгейм были окружены отдельными фортами. При этом предложения Монта-ламбера были несколько
изменены Астером и другими, и, таким образом, возникла новая система фортификации, известная под названием немецкой школы. Постепенно и французы начали сознавать выгоды устройства отдельных фортов, и во время сооружения укреплений Парижа сразу стало ясно, что бесполезно окружать город огромным поясом крепостных валов, если не прикрыть его отдельными фортами, в противном случае брешь, проделанная в одном месте крепостного вала, повлечет за собой падение всей крепости.
В современных войнах неоднократно было доказано важное значение подобных укрепленных лагерей, образованных поясом отдельных фортов, с главной крепостью в качестве их ядра. Мантуя по своему расположению была укрепленным лагерем, таким же лагерем в 1807 г. в большей или меньшей степени был Данциг, и это были единственные крепости, которые задержали Наполеона I. В 1813 г. Данциг снова смог оказать продолжительное сопротивление благодаря своим отдельным фортам — преимущественно полевым укреплениям[51]. Вся кампания Радецкого в 1849 г. в Ломбардии зависела от укрепленного лагеря Вероны, который сам был ядром знаменитого четырехугольника крепостей[52]. Точно так же в Крымской войне все зависело от судьбы укрепленного лагеря Севастополя, который держался так долго только потому, что союзники не были в состоянии обложить его со всех сторон и воспрепятствовать доставке припасов и подкреплений осажденным[53].
Севастополь является для нас наиболее подходящим примером, так как размеры его укрепленной площади были больше, чем во всех предыдущих случаях. Но Париж значительно больше даже Севастополя. Линия окружающих его фортов имеет протяжение около 24 миль. Возрастает ли пропорционально сила крепости?
Укрепления сами по себе являются образцовыми. Они чрезвычайно просты: обыкновенная крепостная ограда, состоящая из бастионов, даже без единого равелина перед куртинами; форты по большей части четырех- или пятиугольные с бастионами, вовсе не имеющие равелинов или других внешних укреплений; местами устроены горнверки или кронверки[54] для прикрытия внешних возвышенных участков. Эти укрепления приспособлены не столько для пассивной, сколько для активной обороны. Предполагается, что парижский гарнизон выйдет в поле, использует форты в качестве опорных пунктов для своих флангов и постоянными вылазками большого масштаба сделает невозможной правильную осаду любых двух или трех фортов. Таким образом, форты защищают гарнизон города от слишком близкого подхода неприятеля, гарнизон же должен защищать форты от осадных батарей; он должен постоянно разрушать сооружения осаждающих. Добавим, что расстояние фортов от крепостных валов исключает возможность эффективной бомбардировки города до тех пор, пока не будут взяты, по крайней мере, два—три форта. Добавим также, что расположение города при слиянии Сены и Марны, чрезвычайная извилистость русла обеих рек и значительная цепь холмов на наиболее опасной северо-восточной стороне, представляют большие естественные преимущества, которые были наилучшим образом использованы при планировании крепостных сооружений.
Если указанные условия смогут быть выполнены, а двухмиллионное население будет регулярно получать продовольствие, то Париж, несомненно, явится исключительно сильной крепостью. Заготовка продовольствия для жителей не представляет больших трудностей, если взяться за нее вовремя и осуществлять систематически. Весьма сомнительно, было ли это сделано в данном случае. То, что предприняло прежнее правительство, представляется принятой наспех и даже бессмысленной мерой. Создание запасов живого скота без фуража для него было явной нелепостью. Можно предположить, что если немцы будут действовать со своей обычной решительностью, то они обнаружат, что Париж плохо обеспечен продовольствием для продолжительной осады.
Но что можно сказать о главном условии — об активной обороне, о выступлениях гарнизона из крепости для нападения на неприятеля, вместо того чтобы поражать противника из-за крепостных валов? Чтобы полностью использовать силу своих укреплений и не дать неприятелю возможности воспользоваться слабой стороной крепости — отсутствием у главных рвов прикрывающих внешних укреплений, — в Париже среди его защитников должна находиться регулярная армия. В этом и состояла основная идея тех, кто разработал план этих укреплений. Они полагали, что разбитая французская армия, коль скоро будет установлено, что она неспособна удерживать противника в открытом поле, должна отступить к Парижу и принять участие в обороне столицы либо непосредственно, — в качестве гарнизона, достаточно сильного, чтобы постоянными атаками воспрепятствовать правильной осаде и даже полному обложению, — либо же косвенно, занимая позицию за Луарой, пополняя там свои силы и затем, как только представятся удобные случаи, производя нападения на слабые пункты осаждающей стороны, которые неизбежно обнаружатся в ее чрезвычайно растянутой линии обложения.
Однако все поведение французского командования в этой войне способствовало тому, чтобы лишить Париж этого единственного существенно важного условия его обороны. Из всей французской армии сохранились лишь войска, оставшиеся в Париже, и корпус генерала Винуа (13-й, первоначально корпус Трошю), всего быть может 50000 человек; это главным образом, если не полностью, четвертые батальоны и мобильная гвардия. К ним можно добавить, пожалуй, еще 20000—30000 солдат четвертых батальонов и неопределенное количество мобилен из провинции, необученных новобранцев, совершенно непригодных для военных действий в открытом поле. Мы видели на примере Седана, как мало пользы бывает от подобных войск в бою. Несомненно, когда за ними имеются форты, к которым можно отойти, они будут более надежными, а несколько недель обучения, дисциплинирования и боев, конечно, повысят их боевые качества. Но активная оборона такой большой крепости, как Париж, требует передвижения больших сил в открытом поле, боевых действий по всем правилам на значительном расстоянии впереди прикрывающих фортов и осуществления попыток прорваться через линию обложения или воспрепятствовать его завершению. Однако для нападения на более сильного противника, когда требуется внезапность и натиск, а войска для этой цели должны быть превосходно дисциплинированы и обучены, — нынешний гарнизон Парижа вряд ли окажется пригодным.
Мы предполагаем, что соединенные Третья и Четвертая германские армии численностью в 180000 человек появятся у Парижа в течение следующей недели, окружат его подвижными отрядами кавалерии, разрушат железнодорожные пути, тем самым уничтожат все шансы на снабжение в значительных размерах и подготовят правильное обложение, которое будет завершено по прибытии Первой и Второй армий после падения Меца. После этого у немцев останется достаточное количество войск для отправки за Луару, чтобы прочесать эту местность и помешать всякой попытке формирования новой французской армии. Если Париж не сдается, тогда должна будет начаться правильная осада, которая при отсутствии активной обороны может быть проведена сравнительно быстро. Таков был бы нормальный ход событий, если бы существовали только военные соображения; но теперь создалось такое положение, когда военные соображения могут быть оттеснены политическими событиями, предсказывать которые здесь не входит в нашу задачу.
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XVII
Пока немецкие армии идут на Париж и, достигнув его, положат начало новому этапу войны, у нас есть время бросить взгляд назад на то, что происходило позади фронта полевых войск, у крепостей.
Не говоря уже о Седане, сдача которого была неизбежно сопряжена с капитуляцией армии Мак-Магона, немцы захватили четыре крепости: Ла-Птит-Пьер и Витри — без боя, Лихтен-берг и Марсаль — после непродолжительной бомбардировки. Бич они только блокировали, Страсбург осаждают, Фальсбур, Туль и Монмеди бомбардировали, пока без результатов, через несколько дней они намерены начать правильную осаду Туля и Меца.
За исключением Меца, защищенного отдельными фортами, расположенными на значительном расстоянии от города, все остальные крепости, оказавшие сопротивление, подверглись бомбардировке. Эта мера всегда являлась составной частью боевых действий при правильной осаде; первоначально ее основной целью было уничтожение складов продовольствия и боевых припасов осажденных, но с тех пор, как их стали обычно хранить в специально сооруженных погребах с укрытием от бомб, бомбардировка все больше и больше применяется для поджога и разрушения возможно большего количества построек внутри крепости. Уничтожение имущества и продовольствия жителей данной крепости стало средством давления на них, а через них на гарнизон и на коменданта. В тех случаях, когда гарнизон был слабым, плохо дисциплинированным и деморализованным, когда комендант не был энергичен, то часто одна лишь бомбардировка приводила к сдаче крепости. Так обстояло дело особенно в 1815 г. после Ватерлоо[55], когда целый ряд крепостей с гарнизонами, состоявшими, главным образом, из национальной гвардии, сдавался после непродолжительной бомбардировки, не дожидаясь правильной осады. Авен, Гюиз, Мобёж, Ландреси, Марьембур, Филипвиль и др. — все они пали после нескольких часов, в лучшем случае после нескольких дней обстрела бомбами. Несомненно, что именно эти запомнившиеся успехи, а также сведения о том, что гарнизоны большинства пограничных крепостей состоят преимущественно из мобилей и местной национальной гвардии, побудили немцев снова испытать этот способ. Кроме того, поскольку с введением нарезной артиллерии снарядами даже для полевых орудий являются почти исключительно гранаты, то теперь сравнительно легко бомбардировать крепость и поджечь ее постройки обстрелом из обыкновенных полевых орудий любого армейского корпуса, не ожидая, как прежде, прибытия мортир и тяжелых осадных гаубиц.
Хотя в современных войнах бомбардировка частных зданий в крепости и получила признание, все же не следует забывать, что эта мера всегда является очень суровой и жестокой и к ней не следует прибегать, по крайней мере, без достаточной надежды добиться сдачи крепости и когда это в известной степени не вызвано необходимостью. Если бомбардируют такие крепости, как Фальсбур, Лихтенберг, Туль, то это можно оправдать тем, что они запирают горные проходы и железные дороги, непосредственное обладание которыми чрезвычайно важно для вторгшегося противника, причем есть основания ожидать, что эта цель будет достигнута в результате нескольких дней обстрела бомбами. Если две из этих крепостей до сих пор держатся, то это делает тем больше чести гарнизону и жителям. Но что касается бомбардировки Страсбурга, предшествовавшей правильной осаде, то здесь дело обстоит совершенно иначе.
Страсбург — город с населением свыше 80000 человек; он окружен укреплениями устаревшего типа, относящимися к XVI веку и усиленными Вобаном, который построил цитадель вне города, ближе к Рейну, и соединил ее с крепостными валами города непрерывными линиями, что в то время называлось укрепленным лагерем. Так как цитадель командует над городом и способна к самостоятельной обороне после капитуляции города, то самый простой способ захватить и цитадель и город — это сразу атаковать цитадель, с тем чтобы избежать необходимости проведения одну за другой двух осад. Но укрепления цитадели настолько сильнее, а ее расположение в болотистой низменности близ Рейна настолько затрудняет быстрое сооружение траншей, что обстоятельства могут, как это обычно и происходит, побудить атаковать сначала город, с падением которого дальнейшая оборона одной только цитадели в глазах нестойкого коменданта в значительной мере теряет свой смысл, за исключением лишь того соображения, что это может обеспечить ему лучшие условия сдачи. Но при всех случаях, если будет взят только город, то останется еще овладеть цитаделью, и упорный комендант сможет продолжать сопротивление, держа под огнем город и расположившиеся в нем войска осаждающих.
Какая же польза при таких обстоятельствах от бомбардировки города? В лучшем случае жители могли бы деморализовать большую часть гарнизона и заставить коменданта, покинув город, перейти с наиболее надежными из своих солдат в количестве 3000—5000 человек в цитадель, продолжать там оборону и держать город под обстрелом. Характер же генерала Урика (такова, — а вовсе не Ульрих — фамилия этого храброго старого солдата) достаточно хорошо известен, чтобы кто-нибудь заподозрил, что его можно запугать, заставив сдать город и цитадель, какое бы количество снарядов ни было выпущено в них. Сама по себе бомбардировка города, у которого имеется самостоятельно расположенная цитадель, командующая над ним, является бессмысленной и бесполезной жестокостью. Конечно, случайные снаряды или редкая артиллерийская стрельба при осаде всегда причиняют ущерб осажденному городу, но это ничто в сравнении с разрушениями и жертвами среди гражданского населения во время регулярной и систематической шестидневной бомбардировки, которой был подвергнут этот несчастный город.
Немцы говорят, что им необходимо скорее захватить город ло политическим соображениям. Они намерены удержать его за собой после заключения мира. Но если это так, то бомбардировка, жестокость которой не имеет себе равной, была не только преступлением, но и грубой ошибкой. В самом деле, прекрасный способ добиваться симпатий обреченного на аннексию города путем поджогов и убийства множества его жителей разрывными снарядами! Приблизила ли бомбардировка капитуляцию хотя бы на один день? Этого не видно. Если немцы хотят аннексировать город и искоренить симпатии жителей к французам, им следовало бы захватить город посредством возможно более кратковременной правильной осады, а затем осадить цитадель и поставить коменданта перед выбором: либо отказаться от некоторых средств обороны, имеющихся в его распоряжении, либо подвергнуть город обстрелу.
И действительно, огромное количество снарядов, которыми был забросан Страсбург, не избавило от необходимости вести правильную осаду. 29 августа пришлось заложить первую параллель с северо-западной стороны крепости, близ Шильтигема, на расстоянии 500—650 ярдов от укреплений. 3 сентября в 330 ярдах была заложена вторая параллель (некоторые корреспонденты ошибочно называют ее третьей); приказом прусского короля бесцельная бомбардировка была приостановлена, и может быть понадобится время примерно до 17-го или 20-го, пока удастся проделать достаточно большую брешь в крепостных валах. Но в данном случае рискованно высказывать какое-либо мнение. Это первый пример осады, когда против каменных сооружений применяются снаряды ударного действия современной нарезной артиллерии. В своих опытах при сносе оборонительных сооружений Юлиха пруссаки достигли необычайных результатов: в каменных стенах были пробиты бреши, а блокгаузы были разрушены обстрелом с больших дистанций и перекидным огнем (то есть огнем батарей, от которых не видно обстреливаемой цели); однако это был лишь опыт мирного времени, и он еще должен найти себе подтверждение в настоящей войне. Страсбург дает нам хорошее представление о том, как действует в осадных операциях современная тяжелая нарезная артиллерия, и в этом отношении его осада заслуживает особого внимания.
РАСЦВЕТ И УПАДОК АРМИЙ
Когда Луи-Наполеон основал империю, «которая означала мир»[56], опираясь при этом на голоса крестьян и на штыки их сыновей — солдат армии, эта армия не занимала особенно выдающегося положения в Европе, разве только по традиции. С 1815 г. наступил мир — мир, нарушенный для некоторых армий событиями 1848 и 1849 годов. Австрийцы провели успешную кампанию в Италии и неудачную кампанию в Венгрии; ни Россия в Венгрии, ни Пруссия в Южной Германии не стяжали лавров, достойных упоминания[57]; Россия непрерывно вела войну на Кавказе, а Франция в Алжире. Но с 1815 г. крупные армии ни разу не встречались на поле сражения. Луи-Филипп оставил после себя французскую армию отнюдь не в боеспособном состоянии; правда, алжирским войскам, особенно излюбленным им частям, созданным в значительной мере для африканских войн, — chasseurs-a-pied
Затем наступило время винтовки и нарезной пушки. Несравненное превосходство огня нарезного ружья над огнем гладкоствольного привело к упразднению гладкоствольных ружей, а в некоторых случаях к общей переделке их в нарезные. В Пруссии старые ружья были переделаны в винтовки меньше чем за год; Англия постепенно вооружила всю пехоту винтовками Энфилд, а Австрия — превосходными винтовками малого калибра (Лоренца). Одна лишь Франция сохранила старые гладкоствольные ружья, а винтовки по-прежнему предназначались только для специальных войск. В то время как основная масса ее артиллерии сохраняла короткоствольные 12-фунтовые орудия, — это излюбленное изобретение императора, однако менее эффективное в сравнении с прежней артиллерией, ввиду меньшего веса заряда, — было сформировано некоторое число батарей 4-фунтовых нарезных пушек, которые держали в готовности на случай войны. Их конструкция была несовершенна, так как с самого XV века это были первые нарезные орудия; но по своему действию они значительно превосходили любую из существовавших тогда гладкоствольных полевых пушек.
Таково было положение, когда вспыхнула Итальянская война[59]. Австрийская армия действовала без серьезных усилий; она редко оказывалась способной на исключительное напряжение; в сущности это была внушительная по численности армия, но никак не более. Среди ее командиров имелось несколько лучших и очень много самых худших генералов того времени. Большая часть последних была выдвинута на высокие командные посты благодаря придворному влиянию. Промахи австрийских генералов, большее честолюбие французского солдата принесли французской армии с трудом завоеванную победу. Маджента не дала никаких трофеев; Сольферино — лишь немного; а по политическим причинам занавес опустился, прежде чем на сцену выступили настоящие трудности войны — борьба за четырехугольник крепостей.
После этой кампании французская армия являлась образцовой в Европе. Если после Крымской войны французский chasseur-a-pied стал «beau ideal»
Однако та же кампания, которая выдвинула французскую армию на первое место в Европе, вызвала усиленную деятельность, в результате которой появился сначала ее соперник, а затем и победитель. С 1815 по 1850 г. прусская армия так же покрывалась ржавчиной от бездействия, как и все остальные европейские войска. Но эта ржавчина мирного времени принесла военной машине Пруссии больший вред, чем где бы то ни было. Согласно прусской системе того времени, в каждой бригаде объединялся линейный полк и полк ландвера; таким образом, половину полевых войск приходилось формировать заново при мобилизации. Материальной части и имущества для линейных войск и ландвера оказалось совершенно недостаточно; среди ответственных лиц были широко распространены мелкие хищения. В общем, когда в 1850 г. конфликт с Австрией вынудил Пруссию произвести мобилизацию, вся военная система обнаружила свою полную несостоятельность и Пруссии пришлось пройти через «Кавдинское ущелье»[60]. Ценой больших расходов вся материальная часть была немедленно заменена, а вся организация армии была пересмотрена, но это коснулось только деталей. Когда в 1859 г. Итальянская война вызвала новую мобилизацию, материальная часть и военное имущество были уже в лучшем состоянии, хотя и тогда еще в недостаточном количестве, а ландвером, моральный дух которого был бы превосходным в случае национальной войны, оказалось совершенно невозможно управлять во время военной демонстрации, которая могла привести к войне с той или иной из воюющих стран. Было решено произвести реорганизацию армии.
В результате этой реорганизации, проведенной за спиной парламента, все тридцать два пехотных полка ландвера были оставлены под ружьем, их ряды постепенно пополнялись за счет увеличенного набора рекрутов, и, наконец, эти полки были переформированы в линейные, число которых возросло с 40 до 72. Количество артиллерии было соответственно увеличено, количество кавалерии тоже, но в гораздо меньшей степени. Это увеличение армии было приблизительно пропорционально приросту населения Пруссии с 1815 по 1860 г., возросшего с 10и1/2 до 18и1/2 миллионов. Несмотря на оппозицию второй палаты[61], реорганизация фактически осталась в силе. Кроме того, армия сделалась во всех отношениях более боеспособной. Это была первая армия, в которой вся пехота была вооружена винтовками. Заряжающееся с казенной части игольчатое ружье, которым прежде была снабжена только небольшая часть пехоты, было теперь введено во всех пехотных войсках, причем был заготовлен резервный запас этих винтовок. Опыты с нарезными орудиями, которые производились в течение нескольких лет, были завершены, и принятые образцы постепенно заменили гладкоствольные пушки. Непомерная плац-парадная муштра, унаследованная от старого педанта Фридриха-Вильгельма III, все больше и больше уступала место лучшей системе подготовки, которая, главным образом, состояла из обучения службе охранения и действиям в рассыпном строю, причем образцом в обоих случаях служили, в значительной степени, французские алжирские войска. Для отдельно действующих батальонов ротная колонна была принята как основное боевое построение. Большое внимание уделялось стрельбе по мишеням, причем были достигнуты превосходные результаты. Значительно улучшена была также и кавалерия. В течение многих лет серьезное внимание обращалось на коневодство, особенно в Восточной Пруссии, известной своим развитым коневодством; широко производилось скрещивание с арабскими породами лошадей, и результаты этого теперь начали сказываться. Лошадь Восточной Пруссии, уступающая по росту и быстроте английской кавалерийской лошади, значительно превосходит ее как военная лошадь и в пять раз выносливее в походной обстановке. Профессиональная подготовка офицеров, которая в течение долгого времени оставалась в полном пренебрежении, была снова доведена до требуемого, весьма высокого, уровня, и в целом вся прусская армия совершенно изменилась. Датской войны[62] было достаточно, чтобы показать всякому, кто был в состоянии понимать, что дело обстояло именно так; но это прошло незамеченным. Тогда раздался громовой удар 1866 г., и не понять это стало уже больше невозможно. Вслед за этим прусская система была распространена на северогерманскую армию и в основных чертах также на армии южногерманских государств; результаты показали, как легко ввести эту новую систему. Затем наступил 1870 год.
Но в 1870 г. французская армия была уже не та, что в 1859 году. Казнокрадство, использование служебного положения в корыстных целях, всеобщие злоупотребления общественным положением ради личных интересов — все то, что составляло основу основ режима Второй империи, охватило и армию. Если Осман и его шайка нажили миллионы на грандиозной парижской афере[63], если все ведомство общественных работ, каждый контракт, заключаемый правительством, каждая гражданская должность открыто и бесстыдно превращались в средство ограбления народа, как же могла армия одна оставаться добродетельной, армия, которой Луи-Наполеон был обязан всем, армия, управляемая людьми, охваченными такой же жаждой обогащения, как и более удачливые штатские придворные прихлебатели? А когда стало известно, что правительство, получая деньги на заместителей, обыкновенно не нанимает их, — факт безусловно известный каждому строевому офицеру; когда начались другие хищения военного имущества и т. д., с целью образования фондов, секретно выплачиваемых военным министерством императору; когда в силу этого на высших должностях в армии должны были оставаться лица, посвященные в эту тайну, которых поэтому нельзя было смещать, что бы они ни делали и как бы они ни пренебрегали своими обязанностями, — тогда деморализация распространилась и на строевых офицеров. Мы далеки от утверждения, что расхищение общественных средств стало среди них обычным явлением; но презрение к своим начальникам, пренебрежительное отношение к служебному долгу и упадок дисциплины были неизбежными следствиями. Если бы начальники пользовались уважением, разве осмеливались бы офицеры, как это обычно делалось, ездить во время похода в каретах? Вся система прогнила насквозь; атмосфера коррупции, в которой жила Вторая империя, подействовала,
наконец, и на главную опору этой империи — армию; и в час испытания эта армия не могла
противопоставить неприятелю ничего кроме славных традиций и врожденной храбрости
солдат, а одного этого недостаточно, чтобы армия оставалась первоклассной.
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XVIII
По-видимому, все еще существует совершенно неправильное представление об осадных действиях, которые ведутся теперь во Франции. Некоторые наши коллеги по печати, например «Times», склоняются к мысли, что хотя немцы превосходно действуют в открытом поле, но они не умеют вести осады; другие считают, что осада Страсбурга осуществляется не столько с целью овладения городом, сколько для проведения испытаний и предоставления практики немецким инженерам и артиллерийским специалистам. И все это говорится потому, что ни Страсбург, ни Туль, ни Мец, ни Фальсбур до сих пор не сдались. Совершенно забывают, очевидно, что при последней осаде, которая велась до этой войны, осаде Севастополя, после того как были заложены траншеи, потребовалось одиннадцать месяцев, прежде чем крепость была вынуждена сдаться.
Чтобы изменить такие незрелые мнения, которые могут распространять только люди, не знакомые с военным делом, необходимо напомнить им, что представляет собой в действительности осада. Валы большинства крепостей оборудованы бастионами, то есть на их углах находятся пятиугольные выступы, называемые бастионами и своим огнем прикрывающие как пространство впереди укреплений, так и ров, расположенный непосредственно у их основания. В этом рву между каждыми двумя бастионами имеется отдельное треугольное укрепление, называемое равелином и прикрывающее часть бастионов и куртину, то есть участок крепостного вала между ними; равелин окружен рвом. На внешней стороне главного рва находится прикрытый путь — широкая дорога, защищенная гребнем гласиса, то есть земляной насыпью высотой около семи футов, имеющей отлогий скат с внешней стороны. Во многих случаях, чтобы увеличить трудности атаки, добавляются и другие сооружения. Валы всех этих укреплений облицованы у основания каменной кладкой или защищены рвами с водой, чтобы сделать невозможным штурм неповрежденных укреплений; укрепления же расположены так, что внутренние всегда командуют над наружными, то есть находятся выше последних, а наружные с высоты своих валов командуют, в свою очередь, над окружающей местностью.
Для атаки такой крепости все еще пользуются методом, усовершенствованным Вобаном, хотя нарезная артиллерия осажденных может заставить видоизменить этот метод, если местность перед крепостью на большом протяжении совершенно ровная. Но так как почти все эти крепости строились в период господства гладкоствольной артиллерии, то местность дальше 800 ярдов от укреплений обычно не принималась в расчет, и почти всегда возможен скрытый подход осаждающих на это расстояние без сооружения правильных траншей. Следовательно, прежде всего необходимо обложить крепость, оттеснить ее сторожевое охранение и другие отряды, произвести разведку укреплений, доставить осадные орудия, боевые и прочие припасы и организовать склады снабжения. В нынешней войне первая бомбардировка из полевых орудий также относилась к этому подготовительному периоду, который может длиться значительное время. Широкое обложение Страсбурга было начато 10 августа, тесное обложение — около 20-го. с 23-го по 28-е Страсбург подвергся бомбардировке, но к правильной осаде приступили только 29-го. Началом правильной осады считается момент заложения первой параллели, то есть траншеи, земля из которой выбрасывается на сторону, обращенную к крепости так, чтобы скрывать и защищать людей, проходящих по ней. Эта первая параллель обычно окружает укрепления крепости на расстоянии от 600 до 700 ярдов. В ней устанавливаются анфиладные батареи; они помещаются на линиях, являющихся продолжением всех фасов, то есть тех сторон вала, огонь которых господствует над лежащей впереди местностью; это делается против всей намеченной для атаки части крепости. Назначение таких батарей — вести огонь вдоль указанных фасов и таким образом уничтожать находящиеся на них орудия и артиллерийскую прислугу. Для этого требуется по меньшей мере двадцать таких батарей двух- или трехорудийного состава, всего примерно 50 тяжелых орудий. Обычно в первой параллели устанавливалось также некоторое количество мортир для бомбардировки города или оборудованных укрытиями от бомб гарнизонных складов; при наличии современной артиллерии они потребуются только для последней из указанных целей, для первой—теперь достаточно нарезных пушек.
От первой параллели вперед прокладываются траншеи, по таким линиям, продолжение которых не проходило бы через крепостные укрепления, чтобы, таким образом, ни одно из укреплений не могло бы обстреливать их продольным огнем; траншеи ведутся вперед зигзагами до тех пор, пока они не достигнут расстояния примерно 350 ярдов от укреплений, и здесь закладывается вторая параллель — траншея, подобная первой параллели, но короче ее. Обычно это делается на четвертую или пятую ночь после начала траншейных работ. Во второй параллели устанавливаются контрбатареи, по одной против каждого атакуемого фаса и почти параллельно им; эти батареи предназначаются для того, чтобы уничтожать орудия и разрушать валы, находящиеся непосредственно перед ними, а также вести перекрестный огонь совместно с анфиладными батареями. Для контрбатарей потребуется в общей сложности примерно 60 орудий крупного калибра. Затем осаждающие снова продвигаются вперед, прокладывая новые зигзагообразные траншеи, которые становятся все короче и ближе друг к другу по мере приближения к крепости. Примерно в 150 ярдах от укреплений сооружается полупараллель для мортирных батарей, а у подошвы гласиса, на расстоянии около 60 ярдов от укреплений, — третья параллель, в которой также устанавливаются мортирные батареи. Это может быть закончено на девятую или десятую ночь после начала траншейных работ.
На таком близком расстоянии от укреплений начинаются настоящие трудности. К этому времени артиллерийский огонь осажденных, в той мере, в какой он господствует над открытой местностью, будет уже почти подавлен, но ружейный огонь с крепостных валов теперь становится более действенным, чем когда-либо; он будет очень сильно замедлять работу в трап-шеях. Апроши должны теперь сооружаться с гораздо большей осторожностью и по иному плану, который мы не можем изложить здесь подробно. На одиннадцатую ночь осаждающие могут выйти к исходящим углам прикрытого пути, прямо против выступов бастионов и равелинов; а на шестнадцатые сутки они могут закончить венчание гласиса, то есть соорудить траншеи за гребнем гласиса и вдоль него, параллельно прикрытому пути. Лишь тогда они окажутся в состоянии установить батареи для разрушения каменной кладки валов, с тем чтобы обеспечить переход через ров в крепость и заставить замолчать орудия на фланках бастионов, которые ведут огонь вдоль рва и препятствуют переходу через него. Эти фланки бастионов могут быть разрушены и их орудия уничтожены на семнадцатые сутки; тогда же может быть образована брешь. На следующую ночь могут быть закончены спуск в ров и устройство прикрытого прохода через него для защиты штурмового отряда от фланкирующего огня, и может быть начат штурм.
В этом беглом очерке мы попытались дать обзор хода осадных действий против одного из самых слабых и простых типов крепостей (шестиугольника Вобана) и установить время, необходимое для различных стадий осады, если она не нарушается успешными вылазками и при условии, что обороняющиеся не проявляют исключительной активности, храбрости и не располагают какими-либо особыми средствами. Однако даже при таких благоприятных обстоятельствах потребуется, как мы видим, по меньшей мере 17 суток прежде чем в главных крепостных валах будут проделаны бреши и крепость тем самым станет открытой для штурма. При достаточной численности и хорошей обеспеченности гарнизона нет никаких причин военного характера, которые заставили бы его сдаться раньше этого срока; с чисто военной точки зрения простой долг обязывает осажденных продержаться, по крайней мере, в течение такого времени. Между тем некоторые люди высказывают недовольство, что Страсбург все еще не взят, Страсбург, который подвергался правильной осаде лишь в течение 14 суток и имеет на атакуемом фронте внешние укрепления, дающие ему возможность продержаться по крайней мере на пять суток дольше среднего срока. Они недовольны тем, что Мец, Туль и Фальсбур все еще не сдались. Но мы ведь еще не знаем, заложена ли хотя бы одна траншея против Туля, а о других крепостях нам известно, что они вообще еще не подверглись правильной осаде. Что касается Меца, то, по-видимому, в данный момент против него и не намереваются вести правильной осады; очевидно наиболее действенное средство овладения им — это взять армию Базена измором. Эти нетерпеливые литераторы должны знать, что очень мало найдется таких комендантов крепостей, которые сдадутся разъезду из четырех улан или даже под воздействием бомбардировки, если в их распоряжении имеется сколько-либо достаточный гарнизон и необходимые запасы. Если Штеттин сдался в 1807 г. кавалерийскому полку, если французские пограничные крепости в 1815 г. капитулировали после непродолжительной бомбардировки или даже из страха перед ней, то мы не должны забывать, что Вёрт и Шпихерн, вместе взятые, не были равнозначны ни Йене, ни Ватерлоо и, кроме того, было бы нелепо сомневаться в том, что во французской армии есть много офицеров, которые могут выдержать правильную осаду даже с гарнизоном, состоящим из мобильной гвардии.
КАК ВЕСТИ БОРЬБУ С ПРУССАКАМИ
После Итальянской войны 1859 г., когда военная мощь Франции достигла своего зенита, прусский принц Фридрих-Карл, тот самый, который теперь осуществляет обложение армии Базена в Меце, написал брошюру «Как вести борьбу с французами»[64]. В настоящее время, когда огромные военные силы Германии, организованные по прусской системе, сметают все на своем пути, люди начинают задавать себе вопрос: кто же и каким образом будет в будущем вести борьбу с пруссаками. И когда война, в начале которой Германия только оборонялась против французского chauvinisme
«Провидение всегда на стороне больших батальонов», — таким образом
В этом-то и заключается слабое место прусской системы. Она должна примирить две различные и, в конечном счете, несовместимые задачи. С одной стороны, она претендует на то, чтобы каждого физически годного к службе мужчину сделать солдатом и иметь постоянную армию, единственная цель которой служить школой, где граждане обучаются владеть оружием, а также быть тем ядром, вокруг которого они сплачиваются в случае нападения извне. В этом отношении указанная система является чисто оборонительной. Но, с другой стороны, эта же самая армия должна быть военной опорой, главным оплотом квазиабсолютистского правительства; а для этой цели школу военного обучения граждан нужно превратить в школу абсолютного повиновения начальству, в школу монархических чувств. Этого можно достигнуть только при продолжительном сроке службы. Здесь и проявляется несовместимость этих двух задач. Оборонительная внешняя политика требует обучения большого количества людей в короткие сроки, чтобы располагать многочисленным резервом на случай нападения извне; внутренняя же политика требует подготовки ограниченного числа людей в течение более продолжительного времени, чтобы иметь надежную армию на случай восстания в стране. Квазиабсолютная монархия избрала средний путь. Она оставляла солдат под ружьем на целых три года и ограничивала число призываемых сообразно своим финансовым средствам. Хваленая всеобщая воинская повинность в действительности не существует. Она превращена в рекрутский набор, отличающийся от набора в других странах лишь тем, что он более обременителен. Этот набор обходится дороже, отвлекает больше людей, оставляет их военнообязанными, подлежащими призыву в течение гораздо более длительного периода, чем где бы то ни было. В то же самое время то, что первоначально представляло собой народ, вооруженный для собственной обороны, теперь превращается в послушную армию, готовую для нападения, в орудие политики правящей олигархии.
В 1861 г. население Пруссии несколько превышало 18 миллионов человек, и ежегодно 227000 молодых людей, достигших двадцатилетнего возраста, подлежали призыву на военную службу. Добрая половина из них была физически годна для службы, если не сразу, то, по крайней мере, спустя пару лет. Но вместо 114000 рекрутов в ряды армии ежегодно призывалось не больше 63000; таким образом, почти половина физически годного к военной службе мужского населения не обучалась владеть оружием. Всякий, побывавший в Пруссии во время войны, вероятно, поражался огромному количеству крепких, здоровых парней в возрасте от 20 до 32 лет, которые преспокойно оставались дома. То состояние «временного отсутствия признаков жизни», которое специальные корреспонденты отмечали в Пруссии во время войны, существует только в их собственном воображении.
С 1866 г. число ежегодно призываемых в Северогерманском союзе не превышало 93000 человек при населении в 30000000. Если же взять всех физически годных к службе молодых мужчин, то даже после самого строгого медицинского отбора их количество составило бы по меньшей мере 170000. С одной стороны, династические интересы, с другой — финансовые нужды обусловили это ограничение числа призываемых. Армия оставалась послушным орудием для осуществления целей абсолютизма внутри страны и для ведения внешних войн в интересах правящей олигархии; но все силы, которыми нация располагала для обороны, далеко не были подготовлены к тому, чтобы их использовать.
Все же эта система обладает огромным преимуществом перед устаревшей кадровой системой других больших армий континента. По сравнению с ними Пруссия призывала вдвое больше солдат от соответствующего количества населения. И она сумела подготовить из них хороших солдат благодаря своей системе, которая истощала ее ресурсы и с которой народ никогда не примирился бы, если бы не постоянные посягательства Луи-Наполеона на рейнскую границу и не стремление к объединению Германии, для чего, как это инстинктивно чувствовали, эта армия была необходимым орудием. Но коль скоро безопасность Рейна и объединение Германии обеспечены, эта военная система неизбежно станет невыносимой.
Здесь мы находим ответ на вопрос: как вести борьбу с пруссаками. Если бы нация столь же многочисленная, столь же способная, храбрая и цивилизованная, осуществила бы на деле то, что в Пруссии сделано только на бумаге, превратила бы каждого физически годного к службе гражданина в солдата; если бы эта нация ограничила продолжительность действительной службы в мирное время и срок обучения пределами, действительно необходимыми только для этой цели; если бы она сохраняла необходимую организацию для того, чтобы укомплектовать штаты военного времени тем же действенным способом, как это в последнее время делала Пруссия, —тогда, утверждаем мы, эта нация приобрела бы такое же огромное преимущество над опруссаченной Германией, какое опруссаченная Германия, как оказалось, имеет над Францией в настоящей войне. По мнению первостепенных прусских авторитетов (включая и военного министра генерала фон Роона) двухгодичного срока службы вполне достаточно для превращения деревенского парня в хорошего солдата. С позволения педантичных офицеров ее величества мы склонны даже утверждать, что для подавляющей части новобранцев было бы достаточно восемнадцати месяцев — двух летних и одного зимнего периодов. Но точная продолжительность службы — вопрос второстепенный. Пруссаки, как мы видели, достигали прекрасных результатов после шестимесячной службы, притом с людьми, которые только что перестали быть крепостными. Главное состоит в том, чтобы действительно провести в жизнь принцип всеобщей воинской повинности.
И если война будет продолжаться до того самого конца, за который ратуют теперь немецкие филистеры, то есть до расчленения Франции, то мы можем быть уверены, что французы
ЗАМЕТКИ О ВОЙНЕ. — XIX
Укрепления Парижа уже доказали свою ценность. Лишь благодаря им немцы не могут овладеть городом в течение больше чем недели. В 1814 г. продолжавшийся полдня бой у высот Монмартра принудил город к капитуляции. В 1815 г. ряд земляных укреплений, сооруженных в начале кампании, вызвал некоторую задержку; но сопротивление их было бы очень непродолжительным, если бы у союзников не было полной уверенности в том, что город будет сдан им и без боя[65]. В теперешней войне немцы ожидали от дипломатии лишь одного, чтобы она не вмешивалась в их военные действия. И эти военные действия, быстрые, энергичные и решительные до середины сентября, стали медлительными, неуверенными, taton-nante
Далее, немцы утверждают, что их орудия господствуют над Парижем с высот, расположенных близ Со; однако к этому заявлению нельзя относиться с доверием. Ближайшие высоты, на которых они могли установить какие-либо батареи выше Фонтене-о-Роз, находятся на расстоянии приблизительно 1500 метров от форта Ванв и, следовательно, удалены от центра города на целых 8000 метров или 8700 ярдов. У немцев нет более мощной полевой артиллерии, чем так называемые нарезные шестифунтовые орудия (вес снаряда — около 15 фунтов), но даже если бы у них имелись нарезные двенадцатифунтовые орудия со снарядами в 32 фунта, то наибольшая дальность стрельбы этих орудий не превышала бы 4500—5000 метров при тех углах возвышения, на которые рассчитаны их лафеты. Следовательно, такое хвастовство не должно пугать парижан. Парижу нечего бояться бомбардировки до тех пор, пока не будут захвачены хотя бы два, если не более, форта, но и тогда снаряды так сильно рассеивались бы на огромном пространстве города, что ущерб оказался бы сравнительно незначительным, а моральное воздействие — почти равным нулю. Посмотрите, какая огромная масса артиллерии использовалась против Страсбурга; а насколько больше артиллерии потребуется, чтобы принудить к сдаче Париж, если даже мы примем во внимание, что правильная атака при помощи параллелей будет, разумеется, ограничена небольшим участком крепостных укреплений! А до тех пор, пока немцы не смогут сосредоточить под стенами Парижа всю эту артиллерию с боевыми и всеми прочими припасами, Париж находится в безопасности. Только с того момента, когда будут готовы все средства для осады, появится действительная опасность.
Теперь мы ясно видим, какой огромной мощью обладают укрепления Парижа. Если бы к этой пассивной мощи, к этой силе одного лишь сопротивления, присоединилась активная мощь — наступательная сила настоящей армии, то значение первой немедленно возросло бы. В то время как войска осаждающих неизбежно разделяются реками Сеной и Марной по крайней мере на три отдельные группы, которые не могут сообщаться друг с другом иначе как через мосты, построенные в тылу их боевых позиций, то есть только обходными путями, использование которых сопряжено с потерей времени, — основная масса армии Парижа могла бы атаковать превосходящими силами любую из этих трех групп по своему выбору, нанести ей урон, разрушить любые укрепления, которые начали сооружаться, и отступить под прикрытием фортов раньше, чем успели бы подойти подкрепления осаждающих. Если бы имеющаяся в Париже армия не была слишком слаба по сравнению с силами осаждающих, она могла бы сделать полное обложение крепости невозможным, либо в любое время осуществить прорыв. А насколько необходимо полное обложение осажденной крепости, если она имеет какую-то возможность получать подкрепления извне, видно на примере Севастополя, где осада затягивалась исключительно благодаря постоянному подходу русских подкреплений через северную часть крепости, доступ к которой был отрезан только в самый последний момент. Чем дальше будут развертываться события под Парижем, тем очевиднее станет полное безрассудство бонапартовских генералов во время этой войны, безрассудство, из-за которого в жертву были принесены две армии, а Париж оставлен без главного средства защиты, без силы, способной ответить атакой на атаку.
Что касается снабжения такого большого города продовольствием, то трудности кажутся нам даже меньшими, чем при осадах менее крупных крепостей. Столица, подобная Парижу, не только располагает хорошей торговой организацией для своего снабжения продовольствием во всякое время, но одновременно является главным рынком и складочным пунктом, куда свозятся и где обмениваются сельскохозяйственные продукты обширного района. Деятельное правительство легко могло бы, пользуясь этими благоприятными условиями, принять меры для заготовки обильных запасов на все время осады средней продолжительности. Сделано ли это, мы не имеем возможности судить, но мы не видим причин, почему бы это не могло быть сделано, и притом быстро.
Поделиться книгой: