Помоги проекту - поделись книгой:
— Он отказался дежурить здесь ночью, — сказал, входя в небольшое круглое помещение, Сент-Герман.
Амальрик недовольно цокнул языком.
— Вот несмышленыш. Это все наш безумный монах, — доверительно произнес он, разглядывая чужеземца. — Тот убедил половину наших мужчин, что вокруг крепости рыщет сам дьявол и что на веслах плывущих мимо судов висят все исчадия ада, подбивающие моряков штурмовать именно Лиосан, а не Камин или, скажем Хедаби.
Караульный перекрестился.
Сент-Герман решил воздержаться от замечаний на эту скользкую тему, и потому ответ его был нейтральным.
— Благочестивых людей не тревожат воинские заботы.
— Пусть вспомнят о нас в Судный день Христос Непорочный и Господь Бог, — откликнулся Амальрик, вновь прищелкивая языком. — Как отнеслась к отказу герефа?
На этот раз ответ был предельно прямым.
— Она выставила Карагерна за ворота.
Амальрик, в один миг растеряв всю свою жизнерадостность, снова перекрестился.
— Это весьма опрометчиво с ее стороны. Это большая ошибка.
Сент-Герман опустил на пол лампу.
— Что же еще оставалось ей делать? Солдат не повиновался приказу.
— Конечно-конечно, — нетерпеливо перебил его Амальрик. — Именно так на ее месте поступил бы любой командир, но… в данном случае людям вряд ли все это придется по вкусу.
— А им пришлось бы по вкусу, если бы после такого проступка Карагерн остался в крепости? — осторожно спросил Сент-Герман.
— Нет, это тоже им не понравилось бы. Пока его не наказали бы: постегали кнутом, например, или заклеймили позором. — Амальрик, резко хлопнув себя по бедрам, вздохнул: — Ну… все равно. Это рано или поздно должно было случиться. С тех пор как прежний наш командир удалился от мира, по крепости поползли шепотки. Мол, подчиняться женщине — дурной знак, сулящий нам одни беды.
— Кто говорил так? Карагерн?
— И он, и другие. Брат Эрхбог, к примеру. Но он не солдат. Хуже, когда непочтение к власти выказывают солдаты.
— Все? — Сент-Герман удивленно приподнял бровь.
— Пятеро или шестеро, — неохотно сказал Амальрик. — Остальные верны присяге. И готовы защищать эту крепость от любых врагов, будь то пираты, датчане, разбойники или дьяволы.
Это было сказано с таким жаром, что Сент-Герман улыбнулся.
— А самого себя вы к кому причисляете?
— К остальным, разумеется, — усмехнулся в ответ Амальрик и продолжил с гордостью: — Мой дед служил здесь еще тогда, когда это место было пустым и к нему только-только стали свозить пригодные для строительства камни. Теперь он вместе с моим отцом покоится под плитами во дворе, туда же когда-нибудь лягу и я… со своей благоверной. — Внезапно он указал на ряд кадок в углу: — Там лежат угли. Следите, чтобы пламя было в ладонь высотой. Набатный колокол вот. — Ладонь его, описав в воздухе полукруг, похлопала по массивной балке, с которой свисала большая металлическая отливка, с виду напоминавшая перевернутое ведро. — Заметите опасность — стучите по нему колотушкой. Скорее всего, необходимости в этом не будет, но вы должны знать, что тут к чему.
— Конечно, — кивнул Сент-Герман.
— Приподнимайте почаще пергамент и посматривайте на море, — сказал Амальрик, одновременно показывая, как это сделать, не задевая жаровни. — Хотя вряд ли там что-либо можно увидеть — в такую темень да еще при дожде.
Сент-Герман, обладавший способностью видеть ночью лучше, чем днем, мысленно улыбнулся.
— Я буду стараться. — Заметив, что Амальрик скрывает зевок, он добавил: — Если это все, почему бы вам не оставить меня? Думаю, кухни еще не закрылись.
Амальрик энергично кивнул.
— Да. Мне хотелось бы перед сном подкрепиться. — Он пошел было к лестнице, но внезапно остановился и внимательно оглядел чужака. — Я не знаю, кто вы такой, чужеземец, но начинаю надеяться, что ваше появление среди нас совсем не дурное предвестие, как все мы решили, когда на вас набрели.
— Хочется верить, что и другие с вашей помощью переменят свое мнение обо мне, — со всей возможной учтивостью сказал Сент-Герман.
— Всех не разубедишь, — покачал головой Амальрик. — Некоторые из нас так и будут считать вас чем-то враждебным. А остальные и сами во всем разберутся, ведь ваше поведение говорит за себя. Вы проявляете изрядную мудрость, отказываясь делить с нами трапезу. Так говорит герефа, и она, похоже, права. Все иноземцы, каких мы знавали, обычно не церемонились. Здесь замечают подобные вещи.
Он еще раз кивнул своему новому сменщику и оставил его одного.
За завешенными пергаментом окнами продолжал лить дождь, усиливаясь, по мере того как густела вечерняя тьма. Вскоре мрак полностью поглотил Балтийское побережье, и крепость Лиосан словно исчезла. Лишь шаги караульных, прохаживающихся по ее стенам, да застоявшийся запах жареной свинины свидетельствовали о том, что крепость все еще существует. Шаги, запах и немигающий, ровно горящий над нею огонь.
Текст одинаковых писем, отправленных Ротигером из Рима торговому посреднику Бентуэту (франконский Квентович, рынок торговцев мехами) и Гуону (пограничный с Брабантом Гент, улица Иноземных купцов). Письма вручены адресатам посыльным бургундского короля 14 и 29 марта 938 года.
«Примите мои приветствия и пожелания хорошо отдохнуть от забот.
Теперь, когда зима полностью вступила в свои права, дороги сделались непроходимыми. Но, как только снега сойдут с перевалов, это послание помчится к вам со скоростью конников, постоянно меняющих лошадей, а потому я и вас, в свою очередь, прошу не задерживаться с ответом.
Мне не терпится получить хоть какие-нибудь известия о местонахождении моего хозяина Францина Ракоци, графа Сент-Германа, корабли которого — „Солнце полуночи“ и „Золотое око“ — пропали еще в октябре. Остальные его суда — „Полнолуние“, „Избавитель“ и „Западный бриз“ — находятся, как мне только что сообщили, в Хедаби, где последние два приводятся плотниками в исправность, а „Полнолуние“, к великому сожалению, ремонту не подлежит.
Нет нужды напоминать вам о том, какие ценные товары везла эта флотилия, ибо у вас есть реестры, отосланные мною в ваш адрес еще в октябре. В ответ вы заверили, что позаботитесь о их сбыте, и потому я прошу вас быть готовыми к принятию части груза, сейчас хранящегося в Хедаби. Я твердо надеюсь отправить оговоренный товар уже в апреле, чтобы к началу лета он поступил в ваше распоряжение.
Помните, что любые сведения о местонахождении графа будут восприняты с радостью и оплачены золотом. Еще помните, что меня не интересуют матросские сплетни, каких у нас в Остии хоть отбавляй. Мне желательно в точности знать, что сталось с пропавшими кораблями, равно как и с моим хозяином, дабы я мог соблюдать его интересы с учетом вновь вскрывшихся обстоятельств.
Если за графа станут требовать выкуп (не важно кто — пираты, разбойники или порученцы их заправил), немедленно дайте мне знать. Я перешлю им деньги через самого расторопного из гонцов и оплачу любые расходы, а посему прошу в этом вопросе не стеснять себя в средствах и слать депеши прямо на виллу Ракоци, находящуюся в западной части Рима, близ старой стены. При частой смене лошадей и хороших дорогах до нее от вас можно добраться меньше чем в сорок дней.
Ваша доля в прибылях, что будут получены от продажи отправляемых вам товаров, останется той же, что и в прошлые годы, и составит двенадцать процентов от выручки. Мы поставляем превосходный товар, который идет нарасхват, поэтому я уверен, что и наша новая совместная операция принесет взаимные выгоды.
Мои посыльные с вооруженной охраной явятся к вам в начале августа за причитающимися графу деньгами. Любой недосмотр или оплошка в расчетах повлекут за собой судебное разбирательство, причем оплошавшего обвинят не только в воровстве, но и в предательстве, ибо сложившиеся обстоятельства заставляют предположить, что граф пребывает в опасности, ввиду чего у нас может возникнуть срочная необходимость в денежных средствах.
ГЛАВА 5
К торжественной рождественской службе брат Эрхбог велел все столы и скамьи общего зала сдвинуть под стены и для лучшего укрощения плоти притушить огни, а рабам, чужеземцу и караульным было приказано встречать рассвет на коленях. По его настоянию все обитатели крепости, кроме малых детей и больных, начали поститься задолго до светлого праздника, и теперь ожидающих начала мессы, мучил не только мороз, но и голод.
Служба началась с монотонного чтения молитв и псалмов, благодарящих Христа за Его появление в бренном и суетном мире. Затем брат Эрхбог поведал собравшимся, как все это происходило, почему Спаситель родился в хлеву и почему первыми поклониться Ему пришли именно пастухи. По его словам, в небесах в ту ночь реяли сонмы ангелов, специально зажегших хвостатую звезду, чтобы указать пастухам дорогу, и те тут же отправились в путь, бросив стада свои в поле. Последнее сообщение вызвало в публике шепотки. Многие недоумевали, какой же хозяин может выгнать скот на пастбище в середине зимы, а уж тем более там его бросить.
— Неправильно думать, — отвечал скептикам отец Эрхбог, — что пастухи не сознавали, какой опасности подвергаются их стада. Разумеется, стаи голодных волков рыскали по всей Иудее, а за ними летели тучи хищного воронья. Но ангелы никому не давали напасть на овец, отгоняя волков и медведей. — Он кивнул раз-другой и решительно выпятил подбородок. — Ангелы оберегают добро тех, кто верит в Христа.
Потом наступил самый торжественный момент богослужения. Каждому из присутствующих предлагались хлеб и вино, олицетворявшие собою тело и кровь Христовы. Хлебец был маленьким, зато вина, поставляемого в Лиосан отцом Пентакосты, наливался целый потир. Так, впрочем, бывало лишь дважды в год: на Рождество и на Пасху.
— Пейте, вкушайте, — нараспев произносил брат Эрхбог, снова и снова наполняя потир, пока наконец не поднес его к губам Ранегунды. Ей по рангу надлежало бы первой осушить эту чашу, но она была женщиной и потому терпеливо ждала своей очереди, довольная уже тем, что монах, обойдя всех мужчин, сразу направился не к Пентакосте, а к ней.
— Молюсь и благодарю Господа, — прошептала Ранегунда, перекрестившись.
Кровь Христова мигом согрела ее. Она взяла онемевшей рукой крошечный хлебец, в голове у нее зазвенело, а все предметы вокруг вдруг опушились яркой колеблющейся каймой. Это все хмель, мелькнуло в ее сознании. Она оперлась на здоровую ногу, чтобы подняться с колен.
На губах Пентакосты зазмеилась усмешка, и, хотя она даже не покосилась на Ранегунду, та уловила издевку и покраснела от затаенного гнева. Красавица же с удовольствием пригубила вино, потом потянула терпкий напиток в себя и, пока пила, умудрилась смочить в нем крайчик вуали.
— Молюсь и благодарю Господа, — проговорила она, когда монах протянул ей хлебец.
Ставни всех окон были затворены, и в тусклом свете масляных ламп общий зал стал напоминать таинственную сказочную пещеру. Впечатление это усугубляли красноватые отблески почти догоревших углей в очаге. Мужчины, первыми начавшие ощущать воздействие алкоголя, понемногу зашевелились. Эварт сел на край одной из скамей и застыл там, улыбаясь чему-то, несмотря на жжение в горле и легкую тошноту. Мимо него пробирался куда-то Уолдрих, чуть покачиваясь и взмахивая, чтобы сохранить равновесие, рукой. Руперт, придвинушийся к очагу, от которого все еще исходили остатки тепла, глядел на свой хлебец с таким видом, словно ему поднесли хороший кусок мяса. Фэксон сидел в двух шагах от товарища, привалившись безвольно к стене. Уолдрих добрался наконец до дверей и встал между створками, созерцая снег на плацу и не обращая никакого внимания на теребившего его рукав Аделяра.
Староста поселения наблюдал за дверями, готовый в любое мгновение встать на пути у тех, кто попытается выйти во двор, до того как брат Эрхбог даст знак расходиться. Он сильно постарел за последнее время, но все еще сохранял ту силу, с какой не мог не считаться ни один обитатель крепости Лиосан. По случаю праздника староста отцепил от нагрудного ремешка совиный коготь и повесил вместо него маленькую серебряную рыбешку.
— Собирается ли брат Эрхбог служить мессу и для крестьян? — спросила полушепотом Геновефа. — Или эту честь он оказывает лишь нам?
— Позже, — ответила Ранегунда.
Ослепительно яркий свет, окаймлявший в глазах ее каждый предмет, плохо вязался с тусклым свечением ламп и, скорее всего, не имел к нему отношения. Наверное, подумалось ей, это как-то связано с могуществом и славой Христа или… с силой, заключенной в вине. Кто его знает?
— Сегодня? — Геновефа прищурилась, оглядывая свой хлебец, и прибавила: — Хотелось бы мне кроме этого поесть еще и овсянки.
— Сегодня вечером, — кратко ответила Ранегунда, решившая не доверять слишком многое своему языку.
— Им тоже дадут вина? — Геновефа потерла висок и хихикнула. — Неужели в крепость завезли столько бочек? Да и как они смогут трудиться наутро, если напьются?
— Им дадут медовый напиток, — ответила Ранегунда.
Геновефа как заведенная закивала, потом хихикнула снова.
— Интересно, им это понравится?
— Крестьянам? — спросила невпопад Ранегунда и подосадовала — как на себя, так и на никчемность затеянной болтовни.
Пентакоста уже поднялась с колен, но не пошла к ним, а, улыбаясь каждому из мужчин, неспешно двинулась к очагу и наконец встала около Руперта. Там она и осталась стоять, поигрывая глазами и поправляя накидку, из-под которой то и дело выглядывали кружева блузы.
— Дух Христа Непорочного! — произнесла с изумлением Геновефа и в ужасе прикрыла рот ладонью. — У меня кружится голова, — сообщила она через мгновение.
— Не у тебя одной, — отрезала Ранегунда и, чтобы сгладить грубость, сказала: — Говорят, причастие сродни вознесению на Небеса. Возможно, поэтому сейчас все вокруг так сверкает.
Геновефа опять закивала и неопределенно взмахнула рукой, потом уставилась на припавшую к чаше Дагу. Ей захотелось окликнуть подружку, но это было бы верхом неуважения к службе, и она вновь посмотрела на Ранегунду, чтобы с некоторой запинкой произнести:
— Боюсь… нам будет трудненько с Ньорбертой. Вчера она жаловалась на сильную боль в животе.
— Это из-за поста, — машинально откликнулась Ранегунда и, спохватившись, решила исправить оплошность: — Она болеет с тех пор, как понесла.
— Говорят, ей предстоят тяжелые роды, — Геновефа перекрестилась. — Да защитят ее Христос Непорочный и все старые боги.
— Пусть и они, как все мы, присматривают за ней, — великодушно позволила Ранегунда. — Что, жена Калфри подготовила травы?
— Винольда считает, что нескольких трав не хватает, — ответила за подругу подошедшая Дага. — Но она обещает сделать что сможет, хотя…
— Рождественская месса всегда великая радость! — перебила ее жена капитана Мейриха, с трудом вставая с коленей.
Ранегунда изо всех сил постаралась изобразить на лице абсолютнейшее согласие с мнением пожилой дамы, отчего голова ее вновь пошла кругом, а грустный образ бедняжки Ньорберты растворился в туманной дали — за пределами праздничного сияния.
— Брат Эрхбог сегодня был особенно красноречив, — нетвердым голосом произнесла она.
— Рождение Христа Непорочного, — подхватила Геновефа с пылающим от восторга лицом, — величайшее из событий! Оно делает зиму похожей на лето.
— Как и на другие прекрасные дни, — добавила жена Мейриха, от избытка чувств хлопнув в ладоши и едва не выронив хлебец. — Жаль, конечно, что мы не празднуем солнцестояние, но ведь это не слишком большая плата за такое вино. В лесу всегда можно найти остролист, но вина там не сыщешь. — Ее приглушенный смех звучал весело и добродушно. — У нас над каждой кроватью висит остролист. Разве имеет значение, что его нет в общем зале?
— Или в часовне, — высказалась Геновефа, заставив Ранегунду поморщиться, ибо та мгновенно вспомнила о скромном строении возле западной стены крепости. Темное и продуваемое насквозь, оно было сооружено лет двадцать назад, и крыша его уже протекала по меньшей мере в дюжине мест, несмотря на непрекращающиеся попытки ее залатать.
— Брат Эрхбог объявил, что собирается искоренить у нас все, что напоминает о старых богах, — глубокомысленно сообщила жена капитана. — Ну что ж, у него есть право решать, как лучше всего угодить Христу Непорочному.
Ранегунде хотелось что-то на это ответить, но возникавшие в голове неуклюжие мысли не желали воплощаться в слова. Думать было труднее, чем распутывать тугие узлы руками в перчатках, и все же она не сдавалась. Наконец ей удалось с натугой произнести:
— Если бы старые боги обратились к Христу, нам вновь разрешили бы украшать этот зал остролистом. Брат Эрхбог тогда бы, мне кажется, не возражал.
В общее оживление, вызванное этой тирадой, решила внести свою лепту и Дага:
— Сегодня прекрасный день, но он был бы еще лучше, если бы нам дали поесть.
Другие женщины так охотно с нею согласились, что брат Эрхбог гневно покосился на них, а стоящие рядом мужчины поинтересовались, из-за чего поднят шум.
— Мы голодны, — пояснила Геновефа. — Мессе нужны наши души, но нашим телам нужна пища.
— Вы все еще не до конца покорились Христу, — заявил брат Эрхбог, и в зале сделалось тихо. — Когда это произойдет, вы испытаете насыщение, коего вам не даст никакая земная еда.
Ранегунда оглядела тощего как щепка монаха.
— У нас нет твоего призвания, брат, и наша плоть, несомненно, слабее твоей, а потому мы надеемся, что Христос Непорочный простит нас.
Последнее было прибавлено, чтобы предупредить новую проповедь, ведь два года назад брат Эрхбог разглагольствовал на подобном богослужении более трех часов, и за это время две жарившиеся свиньи вконец пересохли и подгорели.
Староста давая понять каждому, что месса все еще длится, расправил сутулые плечи и с решительным видом замер в дверях, полураскрытые створки которых пропускали в зал холод и скудный утренний свет.
— Это моя вина, что вы до сих пор не отвернулись от земных нужд, — смиренно сказал брат Эрхбог, заканчивая раздачу вина и хлеба. — Должно быть, я плохой пастырь.
— Во всем виноват снег, — возразил Рейнхарт. — Если бы его столько не навалило, мы держались бы бодрее. — Он указал на двери. — Снегопад все усиливается. Взгляните на небо. Оно похоже на белую простыню.
— Что предвещает суровую зиму, — добавил Калфри, косясь на жену и вновь обращая свой взгляд к Пентакосте.
— Тем больше у нас резонов искать вышней защиты, — сказал брат Эрхбог, и его ввалившиеся глаза засияли. — Христос Непорочный является покровителем всего мира. Он примет всех, кто придет к Нему с покаянием и любовью, ибо милость Его не знает границ. В Нем нет ничего, кроме благости, и благость сия готова пролиться на вас. Если мир обходится с вами жестоко, отриньте его и придите в Христовы объятия. Вам тут же отпустятся все прегрешения, и мир окажется неспособным вас чем-нибудь уязвить.
— Но снег есть снег, и вера в Христа — недостаточная защита от холода, — вступил в разговор Амальрик, только что расправившийся со своим хлебцем и озиравшийся в поисках дополнительной порции чего-либо съестного. — А мой желудок бурчит независимо от того, молюсь я или нет.
— Некоторые подвижники могут сидеть на снегу совершенно нагими, не чувствуя ничего, кроме теплого дыхания рая, — назидательно проговорил брат Эрхбог и добавил: — Я пока еще не достиг такой степени веры, но усердно прошу Господа ниспослать ее мне.
— Чудно все это, — пробормотал Руперт тихо. — Только дурак лезет в снег голышом.
— Или святой человек, — кротко поправил брат Эрхбог и вдруг зашелся в таком долгом приступе кашля, что остальным стало неловко глядеть на него. Отдышавшись, монах стер с губ слюну и обвел окружающих несколько помутившимся взглядом. — Пожалуй, на сегодня достаточно, — с трудом выговорил он.
В толпе послышались облегченные вздохи, но никто не двинулся с места, ибо дорогу во двор преграждал все тот же Дуарт. Подслеповато щуря глаза, староста долго глядел на монаха, потом решился спросить:
— Месса закончилась?
Брат Эрхбог закашлялся снова.
— Закончилась. Да.
Если бы крепостью по-прежнему командовал Гизельберт, именно он повел бы собравшихся к выходу, но с тех пор, как главой поселения сделалась его сестра, роль распорядителя на подобных собраниях стал играть староста. Он дал знак мужчинам следовать за собой и приказал ожидавшим рабам вернуть на места сдвинутые столы и скамейки.
Ранегунда повела к дверям женщин, но, подойдя к ним, обнаружила, что Пентакоста уже выпорхнула за порог. Невестка вновь повела себя возмутительно, ее следовало одернуть. Однако день рождественской мессы не лучшее время для свар, и Ранегунда, подавив раздражение, посмотрела на Геновефу.
— Было бы лучше, если бы ты поспешила, раз твоя госпожа уже во дворе.
Поделиться книгой: